Шланг, Барашек и моя Галатея

Вечером я снова застал Ланге у себя в комнате. — В моей квартире нет света, сорри, — сказал он, не отрывая глаз от планшета. Я не стал сразу спрашивать, что он так вдумчиво читает, так как мысли все ещё были заняты дневным инцидентом в столовке, и мне не терпелось узнать, повлиял ли он на развитие отношений моего романтического друга и его стоической любви. — Ну как там научрук поживает? – моё любопытство стало неожиданностью для Аркаши. Он недоверчиво поднял на меня глаза. — Без понятия, его не было на кафедре. — А вы договаривались? — Да. Я почувствовал маленький укол совести, но решил, что рано ещё испытывать вину за гибель лайнера под названием «Счастливое будущее Аркадия и Генриха Ланге-Шварц». — Странно. Не хочешь позвонить? — Зачем? У нас завтра первая лекция у него, — Ланге казался недовольным, что я отрываю его от чтения, потому я не мог этого не сделать. — Что это у тебя? — Роман. Я едва смирил себя, чтобы не присвистнуть со словами, что болезнь прогрессирует. — Что за роман? — Чернуха какая-то. Вась, отстань, прочитаю — расскажу. — А чего ты вдруг решил его читать в разгар семестра? Шланг прикрыл глаза, как будто сдерживал гнев, и нарочито спокойно пояснил: — Я увидел эту книгу на столе у Шварца. Прочитал аннотацию, она мне понравилась. Нашёл её в электронной библиотеке. Предвосхищая дальнейшие вопросы: называется «Клеменс», издан лет восемь назад, тебе не понравится, гарантирую. Способность Аркашки цепляться за детали меня поражала. Мировоззрение его было достаточно оптимистичным, я бы даже сказал, идеалистичным, и всякого рода негатива в жизни (тем более в литературе) он старался избегать. Даже песни своих любимых немецких рокеров выбирал по принципу, чтобы в них было поменьше отрицаний. Понятия не имею, как он умудрялся выворачивать такие финты с группами вроде всяких раммштайнов. Но при этом каким-то чудным образом любил современную литературу, на восемьдесят процентов, по его же словам, построенную на темах весьма тоскливого толка. Так вот, почему я сказал про детали... никогда ещё не слышал от него такой характеристики для книги: «чернуха какая-то». Если он за что-то брался, то видел в этом ценность. Теперь же я был совершенно уверен: не найди он эту хрень на столе у предмета своих мечтаний – в руки бы не взял. По-видимому, пытался понять, чем эта книга могла зацепить Шварца, зачем он её приобрёл и даже читал на рабочем месте. А может, Ланге просто искал точки соприкосновения, чтобы было, что обсудить помимо диплома. Утром в аудиторию Генрих Исаакович явился с длинным рулоном в руках, полученным по почте, вёл себя как обычно и на нашу парту даже не взглянул. Шланг рядом со мной клевал носом, изо всех сил стараясь не уснуть. Это вызывало подозрение, что чтению он предавался до утра. За парой Шварца сразу шла лекция Одоевского, потому поспать у него в ближайшие четыре часа никаких шансов не было. Девочки с потока подошли к Шварцу и что-то рассказывали, он кивал, попутно разворачивая посылку. Внутри оказался скрученный в широкий цилиндр ватман. Студентки помогли ему расстелить бумагу на столе и закрепить книгами, чтобы края не скатывались. Я из любопытства подошёл поближе и рукой поманил Аркашку. Нечто вроде огромной стенгазеты или плаката с поздравлениями на день рождения. Он был почти полностью обклеен фотографиями разных людей, под которыми красовались подписи с пожеланиями и краткие рассказы о тех, кто был запечатлён на фото. Я ещё никогда не видел, чтобы Шварц так улыбался. Он водил пальцами по надписям, читая. — У вас сегодня день рождения? – удивлённо поинтересовалась староста потока, миловидная, но неприступная блондинка, о которой я мечтал весь первый курс. — Нет, через неделю. — Так вы скорпион! – обрадовалась её короткостриженная подружка, которая нравилась мне в прошлом семестре. — Это мой предыдущий курс, — все так же улыбаясь, поднял на них взгляд Генрих Исаакович, а я услышал, что сзади к нам подошёл Ланге. – Замечательные ребята. Удивительно, — он сравнил размеры фотографий. – Это все не было напечатано в одном месте. Они же все разъехались. Дима Новосельцев в Якутии, Стас в Штаты уехал, Дашенька в Ирландии... — Видимо, пересылали эту махину друг другу по почте, — предположил я. — И тогда эта здоровенная открытка проделала путь в сотни тысяч километров! – подытожила староста. Я обернулся на Аркашу. Он замер, любуясь радостной улыбкой Шварца. Даже зевать перестал. — У нас были такие тёплые отношения, — с нежностью разглядывая картинки на ватмане, продолжил преподаватель. – Они мне были почти как собственные дети. На практику ехали, как на праздник, ходили в походы, волонтёрствовали в приюте для животных, в хосписе. Дашенька была очень социально активная, — он указал на фотографию веснушчатой девушки с очаровательной улыбкой. – Постоянно выдумывала какие-то интересные вещи, чтобы сплотить курс. Так приятно видеть, как молодые люди, которых вручили тебе ещё зелёными, достойно входят во взрослую жизнь. Звонок прервал интимность момента, Шварц тут же осторожно свернул плакат и попросил всех занять свои места. Он принял обычный, строгий вид, но то и дело сквозь маску индифферентности проскальзывала тёплая улыбка. Я смотрел на него и искренне поражался, как его недружелюбное, острое лицо со впалыми щеками от одной этой улыбки вдруг становится таким... в принципе, теперь я вполне мог бы назвать его красивым. Глаз у Ланге все-таки более разборчивый, чем я полагал. Я краем глаза заметил, что Аркаша записал у себя на запястье какую-то дату, но решил спросить про неё позже в попытке сосредоточиться на словах лектора. Сразу после пары Шварц со своим ватманом убежал на кафедру, а я вышел развеяться в коридор, зная, что декан обычно минут на пять-девять опаздывает. Около одного из кабинетов я заметил белобрысую макушку Тёмочки. — Бараш! Бара-аш! Он не сразу сообразил, кто его так величает, но, увидев меня, разулыбался и подошёл. — Как дела, Бараш? — Хорошо, Лосяш, — в тон мне ответил он, посмеиваясь. – Я посмотрел на ютубе пару серий, забавный мультик. — Как дела с жертвой экзекуций? – я обернулся, поглядывая, не идёт ли кто из преподов. — Отлично, он пригласил меня поужинать. Чувствую себя барышней, мило улыбаюсь, не палюсь. — Ба-раш-ней. Слушай, а ты что, бить его собрался? – любопытство не давало мне покоя. — Слишком мало времени для слишком обширной темы, — скептически пожал плечами Тёмочка. – Я тебе потом нормально расскажу и, если захочешь, могу показать. В ютубе, — уточнил он в ответ на театральный испуг на моем лице. – А что с Песцом и твоим другом? — Без понятия. Шланг молчит, что-то задумал. Второй тоже виду не подаёт... так что я, кажется, ничего не попортил. По законам жанра в конце коридора возникла фигура Ивана Георгиевича, бодрой походкой направившегося к нам. Он глядел прямо мне в глаза с самой коварной из своих улыбок, отчего в животе у меня что-то начало волнительно шевелиться. Даже не взглянув на своего потенциального партнёра по всякого рода неприличностям, он хлопнул меня по плечу. — Васильев, когда придём на пересдачу? Я от досады аж застонал, так как про печально заваленный прошлогодний экзамен напрочь забыл. — Бодрее, Васильев, бодрее. Вам ещё лет пять от военкомата бегать, — Бутов хихикнул, забавляясь моим показательным дискомфортом. Я покосился на Тёмочку и передёрнулся от его недоброй полуулыбки и пристального взгляда из-под прикрытых век, который он не сводил с преподавателя. Даже Шлангу до него было далековато по части изучающего вида. Бутов проследил за моим взглядом, но ко второкурснику не повернулся, игнорируя сам факт его присутствия. — А я ведь к вам с дипломом хотел, — насупившись, драматически обиженным голосом выдал я, стараясь разрядить обстановку. — Вот сдай на пять, тогда возьму, — подмигнул мне Иван Георгиевич. — О, а вот и Макс. Бегите, глупцы... Я и вправду припустил в аудиторию, заметив приближающегося к её дверям декана. С Одоевским юморком отделаться не представлялось возможным. «Максом» звал его только Бутов, будучи в своё время его однокурсником, соигроком по футбольной сборной универа и собутыльником на практиках... больше никто, даже Квилецкий, на такие фамильярности не решался. Жуткий взгляд его зелёных, светлых, я бы сказал, ведьминских глаз был гораздо более жутким, чем самый пристальный, немигающий взор Шланга (делающий его лицо похожим на черепушку) и самый кровожадный барашенькин. Пафоса добавлял дорогой костюм (я, признаться, дорогую одежду от обычной отличить затрудняюсь, но в данном случае это было очевидно), туфли-запонки-галстук, часики... в общем, не знай я, что он наш декан и лектор, принял бы за бизнесмена или актёра. Это был единственный препод, которого я реально, положа руку на сердце, боялся, хотя ничего противоестественного он не предпринимал. Я победно выдохнул, усевшись на своё место буквально за секунду до того, как он поднялся к кафедре. Я с готовностью занёс ручку над лекционной тетрадкой (звук клавиш Максима Фёдоровича раздражал, потому приходилось конспектировать по старинке), зная, что у данного лектора вступлений не бывает, но тот зачем-то выдерживал паузу, по неясной для меня причине посмеиваясь. Смотрел он, как и все присутствующие, также начинающие хихикать, на моего соседа, устроившего голову на сложенных одна в другую ладонях. Со стороны создавалось впечатление, что он замер в заунывном причитании, как древнерусская плакальщица на похоронах. — Васильев, будьте добры, поправьте положение, — деликатно посоветовал Одоевский. Предоставленное слово вдруг придало мне вдохновлённый настрой. Я наклонился к Ланге и громогласно воззвал: — Долой уныние! Тот дёрнулся, поднял на меня помятую физиономию и тихо, но отчётливо послал на три известных буквы. Мягко накрыв эту блондинистую макушку пальцами, я повернул его голову к декану. Вместо ожидаемого смущения Аркаша издал полный обречённой печали вздох, ещё пуще рассмешив однокурсников. — Мне больно на вас смотреть, — обратился к нему Максим Фёдорович. — Идите домой. К ещё большему удивлению курса Шланг покорно собрал вещи, сонно попрощался и ретировался. — Поставить ему «эн-ку»? — спросила староста, открывая журнал посещений. — Нет, — Одоевский строго зыркнул на неё и с ходу принялся за тему лекции, но в ответ на её возмущённый вид снова прервался: — Средний балл девяносто четыре. Ещё вопросы? Понятия не имею, где Аркаша успел прикорнуть, но на спецкурс он пришёл с видом гораздо более оживлённым. — Я должен придумать для него подарок, — заявил Шланг. Я незаметно вставил наушники в надежде, что он не успеет развить тему до начала пары, и радовался, что волосы прикрывают уши. Собственно, я их отращивал именно с целью наслаждаться приятными мотивами на лекциях. Но друг бесцеремонно выдернул один из проводков, вернув меня в реальность из милых сердцу грёз. — Может, зонт?.. — неуверенно заглянул он мне в глаза. — Какой нахер зонт, Ганси! — я всплеснул руками, разочарованный в его воображении. — Лучше подари ему шапку, а то ноябрь на дворе, а этот мудак выделывается, причёсочку попортить боится... — Ты думаешь? — протянул он с сомнением. — Ага, думаю, со мной такое случается, приколи? — его задумчивый вид изрядно забавлял. — Нет, в смысле, что он из-за волос не носит, — вид его вдруг сделался мечтательным. — Они у него вьются сильно, наверное. Концы сзади на шее лежат колечками. — Заткни-ись, — я с мукой выдохнул, уронив голову на тетрадь. — Только не сейчас... Тема подарка стала занимать все его свободное время. Дня через два, желая оставить её раз и навсегда, я согласился скататься вместе с ним в какой-нибудь торговый центр и побродить там в поисках идей. Благо ехать предстояло не на общественном транспорте, а на его личном авто — серо-синем бэмчике, опять-таки подаренном его батей. За эту машинку ко всем его прозвищам прицепилось ещё и «мажор». И именно после первой поездки на ней я вдруг осознал одну неприятную вещь: другу своему я, хоть и без зла, завидовал, невольно сравнивая себя с ним. Завидовал атлетической фигуре, в которой, казалось, не было изъянов, хоть скульптуру лепи; его дорогому барахлу; тому, как он никогда не считает деньги (к этому ещё добавлялось не слишком приятное чувство при каждой его попытке заплатить за меня в кафе или где-то ещё); его поразительному терпению и усидчивости, успехам в учёбе... размеру члена, если уже быть до конца откровенным (при том, что сам я не был обижен природой). Это скользкое чувство, внушающее неприязнь к самому себе, испарилось благодаря одному случаю. Как-то, будучи на практике в Крыму, в процессе празднования чьего-то дня рождения мы, разумеется, традиционно надрались и философствовали за жизнь. Шланг, дело это чрезвычайно любивший, да и под воздействием горячительных напитков нетипично разговорчивый, ударился в откровения и признался с ноткой трагизма, что мечтал бы оказаться на моем месте. Быть таким же раздолбаем, не обременённым ничьим давлением и ожиданиями, живущим сегодняшним моментом и свободным, как ласточка (он почему-то выбрал именно эту птицу, видимо, под впечатлением от посещения «Ласточкиного гнезда»). Я стал с ним спорить, мол, ты рос в полной семье, у тебя все было, а у меня только мама, которую я вижу два раза в год, и в детстве выбор игрушек был куда скромнее. Он мне, мол, твоя мама ради времени с тобой всем могла пожертвовать, а я своих родителей по праздникам видел, меня на бесконечные кружки и занятия водитель таскал. И вообще, мол, это я сейчас не такой стрёмный, а лет пять назад ещё и был ужасным прыщавым дрыщём-альбиносом и боялся в зеркало смотреть. У меня в тот момент не нашлось достойного ответа, но парня почему-то стало невыносимо жаль. Я к нему подсел, мы обнялись по-братски и какое-то время ещё клялись друг другу в вечной дружбе. Теперь светлый, кожаный салон его бэмчика не вызывал во мне ничего, кроме предвкушения комфортной поездки и необходимости нагреть пятой точкой холодное сиденье. Когда мы выходили из здания универа, было ещё относительно светло. — Включи жопогрелку, — сразу потребовал я, усевшись поудобнее и потянувшись за ремнём безопасности. Разумеется, выехав со стоянки, мы почти сразу встали в пробку на Проспекте Вернадского. Я решил не терять времени и, пока он снова не завёл свою привычную пластинку, первый начал делиться подробностями личной жизни: — Видел первокурсницу с белым клоком? Рядом с нами сегодня в столовке сидела. — Ну, — заинтересовался Ланге. — Классная, правда? Попробую с ней замутить. — Мне показалось, она не в твоём вкусе. — Вкусы меняются, брат! Ну да, сиськи так себе, не больше второго, — я постарался восстановить в памяти образ девушки, которую мы обсуждали. Я заметил её только сегодня, несмотря на довольно яркую внешность. Она действительно не вписывалась в те параметры, которые я обычно задавал при поиске своей потенциальной подруги, но в то же время чем-то цепляла. Джинсы в обтяжку являли миру накачанные икры и говорили о том, что девочка занимается каким-то видом спорта, может быть, даже футболом. Это было интересно и необычно. К тому же, широкая белая прядь в темных волосах придавала ей нотку эксцентричности. — Последняя, на кого ты залипал, была страшная, как моя жизнь, — пессимистично выдал Аркаша. — Вставные сиськи и кошмарные, огромные ногти. А это ничего. Растёшь в моих глазах. — Я бы попросил тут без оскорблений! — я возмутился с одесским выговором. — Ты видел её задницу? — Твоей бывшей? — Будущей! Вот это жопа! Какой вид, а? Особенно, если раком поставить... такой круглый, крепкий зад, так и хочется шлёпнуть. Ланге одобрительно хмыкнул, а я заметил по натянутым джинсам, что его организм высказывание оценил не менее высоко. — Так, я не понял. Это ты опять Песца раком вообразил или вдруг стал натуралом? — А я и не гей, — вдруг озадачил меня друг. На секунду я завис, затем громко рассмеялся. — Да-а, не ге-ей, совсем не гей!.. Только вот я у Генриха Исааковича буферов-то не приметил. Не, бывают, конечно, плоские дамочки... говорящие приятным таким баритоном... — Я не гей, — перебив меня, уверенно заявил Аркаша. Мы продолжали удручающе медленно двигаться в образовавшемся заторе, и я уже стал предполагать, что где-то впереди произошла авария. Как в воду глядел: около пяти машин отделяло нас от полицейского авто с работающими мигалками. — Поясни, пра-ативный, — поддел я Шланга. — Геи любят мужчин, — авторитетно заявил он. — Я не люблю мужчин. Они меня не возбуждают и не привлекают. Перспектива оказаться в постели с незнакомым мужчиной мне неприятна. — Ну да, именно поэтому ты и положил глаз на самое женственное существо в нашем окружении... — Я люблю женщин. Они красивые, хорошо пахнут... — Ваще не аргумент. — К ним приятно прикасаться, они возбуждают. Когда я вижу привлекательную женщину, я думаю о сексе, как любой нормальный человек. Я уставился на него в молчаливом скептицизме. — Но он... — Ланге задумался, видимо, сам до сих пор не разобрав парадокс, в котором оказался. — Он — это что-то особенное. Я не могу объяснить. Даже себе. — Окей, давай сделаем эксперимент, — предложил я. — Представь, если бы Шварц был тёлкой. Преподшей. Такая худенькая небольшая брюнеточка с короткой стрижкой. В очках. С указкой... — мне показалось, что Аркаша стал дышать чуть чаще. — В узкой юбке до колена, тонкой белой блузочке, на шпильках... Бордовая помада, — я почувствовал, что кровь приливает уже к моему собственному репродуктивному органу. — Знаешь, да я бы сам такой засадил. Вот почему он не тёлка? — Не поверишь, — с хрипотцой в голосе отозвался Шланг. — Я задаю себе этот вопрос уже четвёртый год. Мы уже почти объехали затор, когда я вдруг приметил предмет разговора на остановке метрах в двухстах впереди, и тут же попытался обратить на него внимание спутника. — Смотри, Песец! — Где?! — он испуганно округлил глаза, будто боялся увидеть его у себя под колёсами. — Вон, на остановке! Ща снимем тёлочку! Тормози давай! Видимо, мой тон был настолько убедительным, что Ланге тут же послушно свернул в правый ряд, даже не включив поворотник. У остановки я опустил окно и высунулся из него чуть ли не по пояс. — Генрих Исаакович! Садитесь, подбросим! Шварца я, казалось, тоже напугал. Он попытался отделаться неуверенным «Не стоит...», но я упрямо поманил его рукой, заявив: — Садитесь, тут нельзя стоять, нас щас штрафанут из-за вас! — я сел обратно и потянулся назад, открыв для него дверь. — Вы настойчивы, Васильев, — растерянно оглядываясь, мужчина устроился на заднем сидении. Ланге, глаза которого все ещё оставались открытыми слегка шире необходимого, не проронил не слова. — А вы почему без шапки? — я повернулся назад всем корпусом. — Вот простудитесь, кто нам будет лекции читать? — Полиция нравов? — хмыкнул Шварц. — Я тоже из Одессы, вы знаете? Мы так можем очень долго друг у друга спрашивать всякие вещи. — А почему вы решили, что я из Одессы? — передразнивая мой выговор, снова поинтересовался наш куратор. — А откуда же вы, если не из неё? Вы же рассказывали что-то такое... море там, чайки, порт. — А у нас только Одесса имеет выход к морю? — А с каких пор Одесса «у нас»? Питер? — еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, я мельком глянул на Аркашу. На губах его играла робкая, но счастливая улыбка. — Ещё будете гадать? — Слишком много вариантов, дайте подсказку. — Я не из России. — Нью-Йорк? — Нет, это уже слишком... — Никит, — позвал меня Ланге. — Генрих Исаакович ещё на первом курсе сказал, что он из Риги. — Так вы литовец?! — изображая недоумение на лице, снова повернулся я к Шварцу, который тихонько смеялся, прижимая перчатку к губам. — Нет, я немец. Думал, вы сразу заметите, Васильев. — Серьёзно? — я уже не понимал, шутит он или нет. Мало ли, каких сейчас немцев развелось. — Имале... Конечно, нет. Я в очередной раз мельком оглядел Аркашу, который, казалось, готов был прослезиться от умиления. — Куда вас подкинуть? — решился он подать голос, хотя тон все равно невольно получился нежнее нейтрального. — К Лужникам, — с благодарностью в голосе ответил мужчина. — Прямо на стадион? — я продолжал строить из себя идиота. Почему-то с этими двумя это было особенно весело. — Мне там недалеко, а вам будет неудобно выезжать, — казалось, Шварц был слегка смущён. — Нет уж, вы без шапки, — отрезал я, поймав солидарный взгляд друга. — Куда едем? — Фрунзенская, пятьдесят второй дом. Подождав, пока он, попрощавшись и поблагодарив, исчезнет в подъезде, я присвитснул. — Да-а, неплохо он тут устроился. Интересно, почему не поехал на метро. Там тепло, да и гораздо быстрее. — Он это тоже говорил, — укоризненно заметил Ланге. — Ему не нравится метро. — Ну извини, я не запоминаю каждое его слово, в отличие от некоторых... А ты теперь знаешь зато, где он живёт, — я неожиданно обрадовался этой мысли. — Это во-первых. Во-вторых, мы выяснили, что у него есть чувство юмора. А в-третьих — это прецедент. Скажи ему, что живёшь тут рядом и сможешь дальше его катать. Ну, кто красавчик? — Ты, — засмеялся Аркаша. — А кто не гей? — Я.