Шланг, Барашек и моя Галатея

Сила воли во мне атрофировалась к 4-ому курсу, как минимум, на две трети. К пересдаче я собирался готовиться всю ночь, но часам к четырём утра покурил, махнул рукой и отрубился. Затем имелась у меня цель не менее благородная: читать на парах билеты. Вместо этого я просто не пошёл на пары, но лишь во второй половине дня сообразил, какой учудил себе конфуз. Направляясь в деканат в стремлении отхватить там экзаменационный лист для Бутова, я отчаянно пытался придумать годную в глазах замдекана Квилецкого причину, почему всего лишь двадцать минут назад отсутствовал на его лекции по экологии. Понос в качестве достойного резона казался сомнительным. Головная боль — тем более, я же шёл на экзамен. Да и Куронька все мои отмазки за три предыдущих года успела досконально изучить. Я вздохнул тяжко, сознавая, что лучше всего рассказать все, как есть, и сделать несчастный вид. Этот способ тоже был Мирославу Иосифовичу известен, но, как правило, обычно срабатывал. Собравшись с духом, я уже собирался подойти к двери деканата, но меня неожиданно опередил появившийся из-за угла декан. Почти беззвучной походкой, словно призрак, он вошёл в кабинет, оставив дверь открытой, потому я мог все слышать. — Как дела молодые, друг мой? — бодрым голосом с насмешливой ноткой поинтересовался он у Квилецкого. Тот ответил не сразу, но воображение ясно нарисовало перед моим взором его тоскливую, измученную тупостью подопечных физиономию. — Ох, Максим Федорович, спрашиваешь ещё. Столько работы, столько работы... аж уволиться некогда, — реплику его прервал одобрительный смешок Одоевского. — Шпыняю этих лодырей с дипломами, половина не то что писать не начали, ещё и научников не нашли. Кошмар какой... Судя по звуку, он уронил голову на руки. — Сейчас бы в Песка-ару, — протянул декан, зевая. — Или на Сицилию, — обречённо добавил его зам. — И утопиться там. Я тихонько засмеялся про себя. Все-таки Квилецкий был забавным. — Сейчас я тебя отвлеку от пессимистичных мечтаний, — перейдя на деловой тон, начал Максим Федорович. — Держи, это приказ. Даже не пытайся понять, я тут ни при чем. Размножь его и отнеси всем проректорам. — Всем?! — судя по тону замдекана, он готов был всерьёз задуматься о смене деятельности. — Нет, конечно. Только близлежащим. Сидящим. Не важно. Короче, нашим. — Ладно, но я больше ничего сегодня делать не буду, у меня уже голова от вас пухнет, я домой иду, меня жена ждёт... Я заглянул в кабинет мельком. Мирослав Иосифович принялся поспешно, я бы даже сказал, в панике натягивать пальто, а Одоевский смотрел на него, беззвучно смеясь. Осознав, что это мой последний шанс, и Квилецкий, вероятно, в спешке не будет спрашивать меня об отсутствии, я постучал в открытую дверь. — Васильев! — воскликнул он, едва завидев меня. — Вы где были сегодня? «Чуде-есно, — пронеслось у меня в голове. — Прямо перед деканом. Вот же тупая курятина...» — В поликлинике, — уверенно соврал я. — Мирослав Иосифович, дайте листик экзаменационный, а? Сочувственно взглянув на меня, он порылся в бумагах, вручил лист и пожелал удачи. Я вышел из деканата и приложил листок к стене, записывая на нем своё имя, предмет и экзаменатора. Квилецкий закрыл деканат и направился куда-то вместе с деканом. Они тихо переговаривались, и предмета разговора я уловить не смог. Уже почти закончив писать, я чуть не подпрыгнул, когда на плечо мне легла чья-то горячая ладошка. — Черт, Вася, я знаю, кого мне Квилецкий напоминает! Обернувшись, я встретился взглядом с Тёмочкой, обрадовавшись неожиданной удаче. — Кого? — Морского конька! — глаза Баранова сияли от, по его мнению, великолепного сравнения. — Ну смотри, он же всех пасёт, а морские коньки-самцы сами деток вынашивают в животе. Как кенгуру. А лицо уж точно похоже. — Слушай, Барашенька, — в мою голову забрёл невероятно хитрый план. Правда, с непредсказуемым результатом, но я готов был рискнуть. — Ты сейчас свободен? — Ага, у меня все... — Как же это прекрасно! — я приобнял его за плечи. — А у меня по замечательному совпадению сейчас будет пересдача. Угадай, у кого? Правильно, у Бутти, — тот факт, что его губы расплылись в предвкушающей улыбке, меня обнадёжил. — И, кажется, мне понадобится твоя моральная поддержка. Если честно, я действительно мелочно рассчитывал на то, что, завидев рядом со мной своего юного ухажёра, Иван Георгиевич если и не проявит милосердие, то хотя бы будет немного отвлечён. Не то чтобы идея себя оправдала... и не то чтобы мне повезло с билетом. Первый вопрос я начал рассказывать весьма уверенно и примерно на середине повествования понял, что Бутов меня не слушает. Он то и дело поглядывал в открытый дверной проем и слегка улыбался. Внутри я торжествовал. Уже через пару минут он прервал меня словами, что все понятно, и приказал приступать ко второму вопросу, о котором у меня было смутное представление, так как этот билет подготовить я не успел и помнил только то, что перед экзаменом на прошлой сессии пытался в процессе подготовки рассказать мне Ланге. Понимая, что сейчас, как никогда, необходимо сыграть на публику и изобразить, что «фигня вопрос, ща сделаем!», я вдохнул побольше воздуха и, призвав все своё красноречие, принялся быстро и последовательно рассказывать... совершенно другую тему. Фортуна сегодня была моей подругой, не иначе. Я старался сохранять серьёзное лицо и думал, что теперь должен Тёмочке, как минимум, Red Label. — Четыре устроит? — неожиданно прервал меня Иван Георгиевич, протягивая зачётку. — Но я же хорошо рассказал! — возмущение в моем голосе было вполне искренним. — Вот же наглый какой, — Бутов поднял брови в удивлённой ухмылке. — Но вы сказали, что не возьмёте меня писать диплом, если я сдам не на пять, — я состроил самое печальное из возможных выражение лица. — Тема какая? — Байкал! — восторженно выпалил я. — Что Байкал? — преподаватель мой энтузиазм не разделял. — Не знаю, что-нибудь. Байкал большой, тем много, можно же что-то выбрать... — Не сегодня, уже шестой час, Васильев. Приходите на кафедру вместе с вашим Ланге. Он у нас там живёт теперь. Все пытается Шварца печенюшками задобрить, — он поднялся, подхватил пиджак и портфель. — Кстати, скажите ему, чтоб зря деньги не тратил и не превращал наше убежище в кондитерскую. Генрих Исаакович любит молочный шоколад с мятой. И кошачий корм. Все, я пошёл. Сдавленно смеясь, я вышел вслед за ним в полутёмный коридор. Бутов ушёл почти сразу, лишь на несколько мгновений встретившись взглядом с Тёмочкой и цокнув языком в его сторону. Улыбка мальчика сделалась чрезвычайно самодовольной, к чему я уже начал привыкать. — Барашка, ты мой лапуля! — я обнял его крепко, приподняв. — С меня тортик. — Шоколадный, — уточнил он. — И ты по шоколадкам? — удивился я, приглашая его присоединиться ко мне на пути в общагу. — Мне Бутов только что сказал, чтобы я передал Шлангу, что эффективнее совращать Песца какаобобами с колгейтом. Тёмочка звонко рассмеялся своим приятным голосом, который в поэтической среде окрестили бы хрустальненьким. — Не удивительно, они друг друга хорошо знают. — Прямо хорошо-хорошо? — я наклонился к нему, подвигав бровями. — Я не спрашивал и точно не знаю, но мне кажется, что между ними что-то было, — коварно улыбаясь, понизил голос Баранов. — Во всяком случае, их взаимодействие выглядят немного... интимно. Как будто их многое объединяло в прошлом. — Не понял. Как это? Они лапают друг дружку, что ли? — Нет, не в этом смысле. Просто... знают какие-то такие мелочи, которыми с коллегами обычно не делятся. И в разговорах проскальзывает... даже тон. Знаешь, такой немного пренебрежительно-понимающий. В общем, если хочешь моё мнение, ставлю процентов на семьдесят, что между ними что-то было. Но твой друг Ромео может быть уверен, что сейчас — точно нет. — Баранчик, пошли похаваем, — вдруг предложил я, завидев столовку и осознав, что за всей этой подготовкой совершенно забыл поесть, что для меня нетипично. — Я не хочу, но могу с тобой посидеть, — доброжелательно согласился Тёмочка. Я кое-как набрал себе относительно приличную трапезу из того, что осталось в конце дня. — Слушай, Бараш, — я пододвинулся чуть ближе к нему, чтобы иметь возможность говорить тише, хотя в помещении было почти пусто. — А на какой вы с Бутти стадии сейчас? То есть, я имею в виду, ты мог бы спросить его про Шварца? Не то чтобы это имело значение, просто интересно. — Разумеется, я спрошу, — с ноткой недовольства в голосе подтвердил он. — Мне тоже интересно. — Ревнуешь? — я хихикнул, отсалютовав в его сторону стаканом кефира. — Да, — без толики смущения ответил Баранов. — К тому же, чем больше я о нем знаю, тем ему комфортнее рядом со мной. — Я думал, наоборот, в отношениях лучше не знать о прошлом друг друга. — У нас не совсем обычные отношения, — деликатно поправил меня Тёмочка, выпрямившись от важности. — В смысле? — я начал тихонько посмеиваться пикантности темы. — Прежде чем он тебя трахнет, ты должен его отшлепать? Где-то на задворках сознания я опасался, что мальчик обидится, но он в ответ только расхохотался. — Прелестная картина, — отсмеявшись, подвёл он итог. — Нет, все гораздо интересней. Ему нравится передавать контроль, а мне — его покорность и дисциплина. Я невольно представил, как одетый в форму американского морпеха Баранов страшным голосом орёт на отжимающегося Бутова. — Поясни для простых смертных. Что ты с ним можешь сделать, он же тебя на голову выше и в полтора раза шире? Во взгляде собеседника я встретил сочувствие. — Короче, объясняю по пальцам. В определённый промежуток времени, заранее нами обговорённый, я царь и бог, а его не существует. — Слушай, ты сейчас ещё больше меня запутал... — Я для него центр Вселенной, только мои желания важны, мои приказы не обсуждаются, моё недовольство чревато неприятными последствиями. А его как личности нет, он существует, чтобы было хорошо мне, понятно? Я чуть не подавился едой. Фантазия отказалась изображать что-либо из услышанного, сообщив, что на сегодня сил её больше нет. — Эгоизм восьмидесятого левела! — я восторженно махнул вилкой, чуть не отправив кусок курицы в параболический полет. — Я тоже так хочу! — Поищи сабочку, — с дружелюбным видом пожал плечами мальчик. — Погоди. А какой ему вообще в этом интерес? — этот маленький пунктик не давал мне покоя. — Тебе вся радость, а он только работай да прыгай вокруг тебя... — Смотри, — обстоятельно начал Баранов. — То, что я все определяю, не отменяет того, что мне тоже хочется доставить ему удовольствие и сделать так, чтобы ему было хорошо. Просто как именно и когда ему будет хорошо, тоже решаю я. Я постепенно приходил к выводу, что мои познания о садомазохизме плохо сочетаются с реальностью. Во всяком случае, с реальностью конкретно данной пары. — Ну, приведи пример, чтоб я себя окончательно идиотом не чувствовал. Ты его что? Ремнём бьёшь, за волосы таскаешь, заставляешь полы мыть? — Так вот что для тебя самое ужасное! — рассмеялся Тёмочка. — Довожу до пика и не даю кончить. Моё сердце сжалось, а глаза расширились. — Да, ты истинный садист... — Нахожу его страхи и ковыряюсь в них. Это как психологическая игра. Ковыряюсь, пока не вижу, что он близок к истерике. А потом успокаиваю его. Ты никогда не увидишь ни в чьих глазах столько благодарности, как в этот момент. — Сто-оп, стоп-стоп-стоп, — если честно, такие подробности для меня были уже чересчур. Залезать в психологию человека, у которого я собирался писать диплом, было немного... страшновато. Я даже сглотнул, хотя ужинать уже закончил. — А как он тебя пустил так... ну... глубоко в себя? Ты понял, о чем я. — А я не спрашивал разрешения. — Вы любите друг друга? — я надеялся, что его положительный ответ сгладит тревожное ощущение от этой беседы. — Нет, конечно! — Баранов очаровательно улыбнулся. — Именно потому, что мы не влюблены друг в друга, нам было так легко завязать отношения. Мы оба подошли к этому с точки зрения разума, а не чувств. Может быть, если нам понравится быть вместе и все пойдёт хорошо, какие-то чувства появятся позже сами собой. — Не знаю... я всегда влюблялся очень внезапно. — И как долго это чувство живёт? Неделю? Две? У него зазвонил телефон, заставив отвлечься от разговора. Пока он выслушивал кого-то со своего курса, я сидел и думал, что этот невинный с виду мальчик внутренне производит впечатление человека гораздо более зрелого, циничного (не в самом плохом смысле) и отлично понимающего, чего хочет. Я сам до сих пор не понимал, что стремлюсь найти в отношениях, и старательно пытался выкинуть из головы самодельный образ Идеальной Женщины. И уже пару недель все как-то ленился подойти и познакомиться с той первокурсницей, накачанными икрами которой я любовался. Утром на первой лекции рядом со мной сел... нет, не сел, а плюхнулся всей своей мускулистой тушей совершенно неадекватный Шланг. На вопрос, что с ним случилось, он пытался что-то несвязно рассказать, но начинал дышать чаще, возводить глаза к небу и улыбаться, как идиот. Я решил подождать, пока он подуспокоится. Всю пару он втыкал в пространство, блаженно прикрыв глаза. К счастью, вместо следующей у нас было окно, потому я потащил его в общагу. — Ну что? Ты выеб Песца, что ли? Он только ещё больше расплылся в улыбке. — Два раза?!.. — Помнишь... — начал Ланге, но голос его подвёл, потому он прокашлялся, прежде чем продолжить. — Помнишь, ты мне дал совет ставить его в такое положение, чтобы он чувствовал себя обязанным мне? Что он будет в такой ситуации мягче и контактнее? — Вообще-то, это не я, а Баранов сказал. — Не суть, — Аркаша убрал со своей экс-кровати мой ситар, с которого я накануне снял струны и поленился натягивать новые. Он уселся поудобнее и взял с подоконника бутылку недопитого мною же пива. — Я тогда ещё ехал к себе, думал, вот бы его встретить и подвезти. Не встретил, понятное дело, но ехал, мечтал, представь, что мы с ним обычная такая пара с обычными разговорами. Приехали бы домой, занялись бы сексом, поужинали, прочие всякие мелочи... — Ага, а ещё он бы мог тебе отсасывать в пробке или на светофоре... — передразнивая его мечтательный тон, добавил я. — Почему бы и нет, — невозмутимо парировал Шланг. — Но суть не в этом. Я вчера победил самого себя, представь. То есть... это не я, это судьба просто! В общем... Я не знаю, с чего начать... — Вчера Шварц... — помог я ему тоном бабульки-рассказчицы из советской экранизации сказок. — Да, Генрих вчера... — Даже так?! — Тихо! Дай рассказать. В общем, я был с ним на кафедре, он мне пару замечаний разъяснял касательно работы, ну так, по мелочи. Я уже собирался уходить, а он спросил, не на Вернадского ли я еду. Ты знаешь, мне в другую сторону, но тут такое! Короче... в общем, он спросил, не по пути ли мне. А ему надо было в книжный зачем-то, чуть дальше «Лужи». Ну, я вообще не думал, соглашаться или нет, он, кажется, понял, что я все равно бы сказал, что мне туда же, и смутился. Я старался выглядеть не очень счастливым, чтобы он не пугался сильно. — И? Был секс?.. — Нет, подожди. В общем, мы приехали в книжный, он там долго какую-то фигню учебную искал, а я ходил, рассматривал книжечки, увидел электронный каталог. Дай, думаю, поищу «Клеменса». А он ко мне сзади подошёл, смотрит и такой, удивлённо, мол, о, вы любите Палей? — Полей?.. Что это? — Марина Палей, автор. В общем, книжки этой не было, надо было специально заказывать, а он говорит — у меня есть, хотите, я её вам отдам? Я как-то сконфузился, то есть, конечно, я хочу, я с ней вообще тогда спать буду в обнимку, но как-то неудобно... с другой стороны, если предложил, значит, она ему уже не нужна. В общем, я обрадовался, думаю, это мой день. Сели в машину, я хотел завестись, но решил, раз уж все так удачно, попробую с ним не про учёбу поговорить. И рассказываю ему: я её уже читал, просто хотел свою иметь, если захочется вернуться. Он удивился, говорит, не думал, что к этой книге кто-то когда-либо захочет вернуться. Такая, говорит, безнадёжность, в депрессию загнать может. Тут уже я удивился, говорю ему: как же так, мы что, разную книгу читали? Там же такая красота, такая неохватываемая красота, такое чувство описано, тонкое такое, звенящее, до слез, до самых сердечных глубин. Он смотрел так... знаешь... я не могу описать. Как будто я ему всю свою подноготную выложил. Так... робко, удивлённо и словно с надеждой какой-то. Этими своими большими сизыми глазами. Молчит, я думаю, что, наверно, ждёт продолжения. Пытаюсь объяснить. Говорю, что весь этот депрессивный слой, который главного героя окружал, он же после Клеменса уже не важен, он потерял всю власть над ним, он больше ничего не значит. Когда жизнь заполнена этим человеком, остальное меркнет. Разошёлся я, короче, смотрю — у него руки трясутся. Спохватился: реально ж холодно на улице, а я даже жопогрелку не включил, вообще машину не завёл. Подвёз его домой, мы ещё, наверно, о чем-то говорили, не помню. Высадил, он так... стоит у машины, смотрит... так мнётся, как будто сказать что-то хотел. И говорит, я прям опешил... говорит: не хотите зайти? Думал, что ослышался. Он стоит, ждёт. Я молча вышел и пошёл за ним. — И был секс? — Иди ты нахер со своим сексом! Не перебивай меня! Я пошёл за ним, зачем — он не сказал, я и сам не знаю, просто иду и думаю, что готов уже куда угодно за ним идти, хоть в подвал, чтоб он меня там на органы пустил. Короче, он меня покормил, мы говорили, говорили, говорили... на кухне. Обо всем на свете, без умолку, только чай пили все время, и он ещё кота отвлекался кормить. Классный кот, лысый такой, чёрный. В общем, говорили, а тут — оп! — и рассвет. Он смотрит в окно такой, как будто в шоке, растерянный... такое лицо беззащитное, я едва удержался, чтобы его не прижать к себе и целовать, целовать, пока не уснёт. А он такой, виновато так говорит, мол, надо обратно ехать... короче... я не спал со вчерашнего утра. И, наверно, никогда ещё не чувствовал себя таким счастливым, Вась... никогда. Он откинулся на ворох моих несвежих футболок и закрыл глаза. Я понимал, я знал, что нельзя было этого произносить в такой прекрасный и хрупкий момент, но... но вы же меня знаете. — А секс?.. Шланг сел и одарил меня таким взглядом, что мне тут же захотелось забаррикадироваться от него в шкафу. — Все-все-все, я понял, не было секса! — заверещал я, стараясь его рассмешить. — Ну и оставайтесь девственниками, придурка два! Вон Баранов уже вовсю нашего Бутти жарит, такой маленький хорошенький барашек на огромного волчару влез и дрючит его, дрючит!.. А вы, два грёбаных интеллигента, все усложняете! Кстати! — я возвёл палец к небу. — Бутов сказал, что ты заебал Шварца подкармливать и тараканов у них разводить. Песец, оказывается, любит шоколад с мятой, причём молочный. Вот тебе квест. Аркаша, до этого выглядевший, как фурия, вдруг сделался серьёзным. — Я знаю, где в Питере такой есть. Я, когда из школы шёл, заходил в магазинчик один, там всякие финские товары были. И была такая плитка «Фазер», синяя с полосатым красно-белым уголком. Вкусный, кстати. А в Москве... блин... надо попросить маму прислать. Я вздохнул. — Знаешь, Аркашка, — мне вдруг стало немного грустно. — Хотел бы я им быть. Чтобы кто-то вот так же обо мне думал, как ты о нем. Я бы к такому сразу в объятия свалился и больше бы никогда никого не искал. — Я пытался к нему прикасаться, — после долгой паузы вдруг начал Ланге, совсем тихо. — Набирался смелости. Касался его пальцев, предплечий. Я давно пытаюсь делать намёки, но он ничего не замечает. Прикосновения игнорирует. Подтекста не понимает. — Он когда-то пытался избежать прикосновений? — то, чего не понимал Шланг, казалось мне до невозможности очевидным. — Нет, вроде... — Не убирал рук, не пытался отодвинуться? Не реагировал негативно на какие-то твои слова? — Кажется, нет. — То есть ты брал его за руку и он позволял? — Я не брал, я... то есть... просто прикасался. Максимум, мог положить руку на его кисть или предплечье. — И никогда не встречал отпор. Шланг, ты че, слепой? Или тупой? Или и то, и другое? Если он не противится, не чувствует дискомфорта от таких вещей, а это вещи очень личные, значит, позволяет тебе делать следующие шаги, понимаешь? Он взрослый мужик, ему лет тридцать пять, наверное. В этом возрасте люди, как правило, не мечутся — «а тому ли я дала?». И если, мать твою, взрослый мужик приглашает тебя к себе «непонятно зачем», то это значит, что он приглашает тебя «понятно зачем», понял? Я вздохнул глубоко и закатил глаза, видя, как он удивлённо уставился в стену. За обедом к нам присоединился Баранчик. В глазах его играли смешинки, он как будто сдерживал себя, чтобы не начать рассказывать какую-нибудь неприличную подробность из их с Бутовым страстной ночи накануне (наверное, я не уточнял). В противовес обычному ходу событий он вдруг стал что-то рассказывать Ланге, явно заинтересовав его, а я сидел, разглядывал этих двоих, и мне в голову пришли одна за другой две забавные мысли, с которыми я тут же встрял в разговор. — Знаете, ребят... Я понял, что я чувствую рядом с вами. Я как будто смотрю два сериала одновременно и запутался в отношениях персонажей. И вообще, знаете что? Я с вами, пидарасами, уже везде гомосятину вижу! Я не могу «Шерлока» смотреть! Они с Ватсоном для меня теперь пидарасы! Два мужика живут вместе, один другому мешает завести бабу. Все просто, он — пидарас. И «Ганнибала» не могу нормально воспринимать! Что это за нездоровый сексуальный интерес к Уиллу? Я уже реально в последней серии ждал, что они поцелуются. Ждал, прямо как неизбежность какую-то! — Им не надо было целоваться, их отношения и так прекрасны, — казалось, для Тёмочки мои жалобы были даже приятны, тогда как Шланг сидел с открытым ртом и удивлённо моргал. — Я не вижу в Шерлоке ничего гомосексуального, — пришёл он в себя. — А я вижу, — повернулся к нему Баранов. — Хочешь, вместе посмотрим, я тебе буду прямо в детали тыкать? — Чем ты будешь тыкать в детали Шланга? — заржал я, не сумев упустить такую сочную фразочку. Вторую забавную мысль я решил приберечь для удобного случая, так как парни увлеклись обсуждением бибисишного сериала. Заключалась она в наблюдении, из которого следовало, что каждые два года на факультет геологии в нашем ВУЗ-е поступает блондин с именем на букву «А» и втрескивается в самого неприступного препода. И это такая традиция. Хотя нет. Не в самого. Одоевский был бы более крепким орешком. Хотя кто знает...