Шланг, Барашек и моя Галатея

Песец подкрался незаметно. То есть не Шварц, а зачётная неделя. Не то чтобы ситуация меня чем-то удивляла, но в этом семестре переход от «да ла-адно, до сессии ещё далеко!» к «етитьтвоюзаногу!» случился особенно внезапно. Честное слово, мне было очень стыдно, но к экзаменам я если и готовился, то спустя рукава и без особого энтузиазма, за что периодически был сверлим завистливым и угнетающим взглядом Шланга. — Не знаю, как тебе это удаётся, ты, наверное, гений, — процедил он сквозь зубы, когда я, сияя, с королевской статью выплыл от Бутова и помахал перед ним зачёткой. — Я ботаю, как проклятый, весь семестр, удрачиваюсь в процессе сессии, а ты херней страдаешь, потом ночь «типа» готовишься и сдаёшь на «отлично». Как я тебя в такие моменты ненавижу! Вася-хуяся... Я с него угорал, добродушно хлопал его по печально поникшему плечу и счастливо, с истинным наслаждением, я бы даже сказал, со смаком продолжал стебать. Хотя, откровенно говоря, его возмущения я не понимал, так как Бутов ежесессионно отпускал его с экзамена с автоматом. Коварность сего факта заключалась лишь в одной детали: о том, кому этот автомат достанется, узнавали мы, только придя непосредственно на экзамен, то есть пользы практической от него не было. Мы ещё какое-то время тусовались в коридоре, поджидая Тёмочку. В последнее время они с Ланге стали чаще и ближе общаться, обнаружив общие интересы по части кинематографии и даже музыки (я был в шоке, узнав, что Барашенька тоже послушивает немчуру, однако отдаёт предпочтение дамскому вокалу... хотя дамским вокал глубокоуважаемой им Нины Хаген назвать было сложно). Собственно, о том, что мы его ждём, я узнал также от Аркаши, который снабдил ребёнка конспектами к какому-то экзамену, который тот в данный момент сдавал. Наши уже все разошлись, Иван Георгиевич, позёвывая, удалился в деканат с ведомостью. Прошло ещё минут пятнадцать, прежде чем к нам, запыхавшись, прибежал Баранов. — Я прошу прощения, но одну девушку передо мной мучали почти час... — Вы у Песца, что ли, были? — поддразнил я одновременно обоих. — Нет, его у нас нет на втором. Там препод... ну... я слишком воспитан, чтобы характеризовать его стиль подачи материала. Говно, короче. — Мы идём в деканат, я так понимаю, — констатировал я, глядя на ведомость в его руках. — Да, я последний сдавал, меня попросили отнести. По пути Ланге позвонил родитель, и он, закатив глаза и давая понять, что это надолго, свернул в общежитие. Я был рад остаться с Тёмочкой вдовём, так как имел к нему некоторые вопросы, задать которые, увы, не успел, так как у деканата нас ждал, в некотором роде, сюрприз. Я мысленно одобрил привычку Одоевского не закрывать за собой двери, будто он привык к неизменному присутствию швейцара. Теперь эта привычка позволила нам с Барановым, затаившись около входа, невольно стать свидетелями преинтереснейшей беседы. Точнее, наезда. — Я тебя предупреждаю. Серьёзно предупреждаю. После прошлого инцидента до сих пор слухи ходят, — в голосе Максима Фёдоровича слышались нотки стали и даже оттенок угрозы. — Ты ни на чем не сможешь поймать меня в стенах ВУЗ-а. А вне его — моё личное дело, — интонация Бутова казалась спокойной, он говорил вполголоса. Создавалось впечатление, что собеседники стоят очень близко друг к другу, что только усиливало напряжение между ними. — Я уже слышал это, — декан понизил громкость, но от этого стал звучать ещё более угрожающе. — И помню, к чему это привело. Не забывай, что везде расставлены камеры. Иван Георгиевич выждал паузу, затем усмехнулся: — А Квилецкого ты до метро подвозишь, да? — Ваня, — если бы интонацией можно было убить, в кабинете бы сейчас организовался труп. — Не смотри, что мы друзья. Я тебе второй раз не спущу. Одоевский вышел из деканата решительным шагом, даже не взглянув на нас. Тёмочка тут же проскользнул внутрь, а я прикрыл за ним дверь и оперся о неё спиной, оставшись снаружи. Так сказать, встав на шухере. Вышел он минут через пять, не больше, однако выглядел довольным и легонько улыбался покрасневшими губами. — Похоже, кто-то ващ-ще не боится декана, — наклонившись, я съехидничал ему на ухо. — Я осторожный. — Ты смотри, — начал я предупредительным тоном. — Одоевского есть смысл опасаться. Он всегда знает все и про всех. Уж не знаю, как — может, телепат. Но с Бутовым они учились вместе и, видимо, много вместе бухали, так как он его знает, как облупленного. — Да-да, и видит по его выражению лица, был ли у него этой ночью секс, — засмеялся Баранов. — Я знаю, он мне рассказывал. А ещё рассказывал, что со Шварцем дружил, как ты со мной, и давал ему конспекты. — Как дружил, он же его старше намного?! — я пытался восстановить в голове хронологию студенческой жизни обсуждаемых нами преподов, но потерпел фиаско. — Они с деканом были на пятом курсе, а Генрих Исаакович на втором. Разница в три года. — Ах ты, маленький шпион! — я невольно восхитился тем, как Тёмочка выуживает из своего любовника разного рода информацию. — Погоди, а сколько им лет-то? — Шварцу тридцать пять, Бутову тридцать восемь. Молодёжь девяностых, самое распущенное поколение, — он соблазнительно прикусил губу. — А Одоевскому сорок. Он в футбол играл профессионально, так что учиться начал позже. Ванечка тоже любит футбол, они за сборную факультета играют. Хочешь, пойдём посмотрим? — Ванечка! — я громко заржал на весь пустой коридор. — Ва-анечка! — А как ты хотел? «Иван Георгиевич, быстро встал в угол»? Я посмотрел на него с деланным испугом, но тут же сменил тему: — А как они зимой в футбол играют? — На крытом поле. По-моему, декан в футбольных трусах — это очаровательно. — А Песец не играет? — осведомился я, предвкушая, как могла бы обрадовать Шланга перспектива полюбоваться на тощие коленки его пассии. — Ты что, он же такой хрупенький. Бутов в него влетит — и все, останется наш Ромео заранее вдовцом. — Барашка, насчёт «влетит», — я вдруг вспомнил подслушанный нами только что диалог. — Ты не спрашивал его про Песца? — Да-да, я забыл рассказать! — по хитрым глазам Тёмочки я понял, что нарыл он что-то пикантное. — Было у них. Но недолго, всего пару раз и очень давно. Ванечка сказал... — очередной мой смешок прервал его на секунду. — Он сказал, что они не подошли друг другу, так как ищут в партнёре примерно одно и то же. — Не понял. Он что, тоже любит быть отшлёпанным? — Нет, — Баранов помотал головой. — Он вообще не хотел об этом говорить, мне пришлось сильно надавить. Сказал, что Шварц невероятно пассивен и ведёт себя в интимной жизни как пленная мусульманка. Может быть, это с ним так вышло. В принципе, их ничего не связывало, кроме... э-эм... недоеба. Я задумался о том, стоит ли передавать эту информацию Шлангу или же он как-нибудь проживёт и без неё. Ответа не нашёл, потому поинтересовался мнением Тёмочки. — Сделай вид, что ничего не слышал об этом, — посоветовал он. — Мы не знаем, хочет ли Шварц ему об этом говорить. И вообще, к чему эти знания. Если Ланге реально влюблён, нет разницы, с кем тот был или не был. Сейчас один, это главное. Плюс... я бы на его месте слегка нервничал, если бы мой возлюбленный каждый вечер оставался наедине со своим бывшим. А он и так нервный на сессии. К зачёту Одоевского я был категорически не готов. Но причину считал уважительной. Причина была хороша, с какой стороны не взгляни! Там, где у моделей «90-60-90», вместо «60» было, скажем, «57»... а вот вместо нижних девяносто — около сотни. В один день первокурсница, которую я, к слову, ранее в повествовании уже упоминал, сменила свободные свитера на приталенную кофточку, и я понял, что во рту вдруг стало как-то подозрительно много жидкости, а штаны сделались подозрительно тесноваты. Приметив её в коридоре и вожделенно лаская глазами эти восхитительные нижние девяносто, я бездумно проследовал за ней аж до самой её аудитории. Она резко затормозила, облегчив мне путь к знакомству: я в неё от души вмазался. Девочка оказалась действительно сильной и обладала отменной реакцией, сумев не то что устоять, но ещё и меня, ростом превышающего её, как минимум, на полторы, а то и две головы, удержать на ногах. — О чем задумался? — дружелюбно поинтересовалась она, даже не рассердившись, чем вызвала к себе ещё больший приступ симпатии. — О тебе, — вполне искренне признался я, довольный про себя тому, как зарумянились её милые щеки. В противовес моей предыдущей подруге, она почти не пользовалась косметикой. Или пользовалась так умело, что я не мог это вычислить. — Обо мне? — она подняла бровь и улыбнулась, прищурившись. Я тоже прищурился, сосредоточенно пытаясь сообразить, почему это выражение лица кажется мне таким невыносимо знакомым. — Я Никита, — я протянул руку, которую она тут же по-братски вознамерилась пожать, но я был хитрее. Встал перед ней на одно колено и чмокнул её миниатюрную кисть, всю в разноцветных колечках. — И ты меня очаровала! Честное слово. Я не пристаю и не претендую, но активно высказываю заинтересованность и буду рад попытаться доказать, что тоже могу быть интересным. Всю последнюю фразу я выпалил на одном дыхании. То, как она покраснела и захихикала, стало свидетельством удачности подобного хода. — Я Мила, — она жестом попросила меня подняться. — Когда зовут «Люда», мне не очень нравится. — Моя прекрасная Мила! — я протянул руку и осторожно потрогал обвязанную пёстрым шнурком белую прядку в её волосах. — Скажи мне, тебе нравится этническая музыка? — Да, очень, — она в подтверждение кивнула, заинтересованно выпрямившись. — Хочешь посмотреть мой ситар? — я подвигал бровями, намеренно в шутку опошляя свои слова. — У тебя есть ситар? — она восторженно сложила ладошки, заблестев глазами. Я расплылся в довольной, как у Баранова, улыбке, думая про себя, что рыбка попалась на крючок. Короче говоря, вместо подготовки к зачёту по геофизическим методам, я прокладывал мосты в апгрейд моей сексуальной жизни, два вечера подряд исполняя ей серенады то на ситаре, то на гитаре. Шланг, как-то заглянувший ко мне с печальнейшей из своих рож, посмотрел на меня, потом на Милу, потом опять на меня и безмолвно ретировался. Его перипетии в отношениях со Шварцем наконец-то ушли на второй план. Я был готов получить очередной трояк, который Максим Фёдорович так или иначе наскрёб бы с болью в сердце, так как красный диплом мне все равно не светил. Жалко было лишь степуху... но на что не пойдёшь ради секса! Сдаваться я пошёл последним, как обычно, а Аркаша, каким-то чудом выудивший у декана пятёрку и надувшийся от гордости, как дирижабль, сидел со мной на полу в коридоре в качестве моральной поддержки. Он только обмолвился, что, пока я буду сдавать, отнесёт на кафедру очередной кусок диплома для Шварца. Одоевский долго меня не мучал, так как сам выглядел выжатым лимончиком. Буквально через пять минут моего «эканья» и «бэканья» он протянул мне зачётку, взяв клятву, что я никогда и ни под каким предлогом не буду иметь ничего общего с геофизикой. Оценка была незаслуженной, но я был ею вполне удовлетворён. Я уже собирался выйти, когда голос декана встал преградой на пути к свободе. — Ваш друг Ланге в коридоре топчется, я так понимаю? — Да вроде, а что? — Скажите ему, чтобы зашёл ко мне. — Сейчас?! — я округлил глаза и отшатнулся, выражая всем своим видом несвоевременность такого поворота. — Он что-то натворил? — Нет, это не плохие новости. Пусть зайдёт. Я вышел в коридор, уже готовый озадачить Шланга неоднозначностью ситуации, но встретил лишь безмолвную пустоту. Простояв в ступоре пару секунд, я хлопнул себя по бедру и направился на кафедру динамической геологии, где он собирался ловить своего научника. Собственно, там я обнаружил, что ловить он его решил в самом буквальном смысле. Ещё из конца полутёмного коридора я видел, что свет в кабинете не горит, однако дверь была приоткрыта. Куда они могли направиться в такое время, представления у меня никакого не было, но, судя по незапертому помещению, вот-вот должны были вернуться. Решив подождать друга с преподом на упомянутой кафедре, я подошёл к дверям, чувствуя себя в одиночестве несколько неуютно и... понял, что я далеко не в одиночестве, а Шланг далеко не фраер. Совершенно наплевав на такие понятия, как смущение и конспирация, он усадил свою пассию на его же стол и страстно его лобызал с таким напором, как будто планировал им отужинать. Бедняга Шварц, по-видимому, был в таком неописуемом шоке, что смиренно терпел, никак не реагируя, не двигаясь и, как мне показалось, не смея даже вздохнуть. Единственное движение, которое он сумел-таки воспроизвести — это вывернуть голову, что Аркашку, сразу же переключившегося на его шею, никак не смутило. Я прямо-таки разрывался. С одной стороны дамокловым мечом над нами нависал декан со своим требованием явить пред его очами сиюминутно моего бедного Шланга. С другой — на кону стояла личная жизнь друга. Выбор был сделан не мной, а этой парочкой голубков, которые меня заметили и контакт свой прервали. Ланге отступил на шаг с каким-то диковатым взглядом, словно не понимал до конца, что происходит. Шварц, даже не повернувшись ко мне, опустил голову и медленно прижал ладонь к губам тыльной стороной. Какая же драматичная была сцена! Как же мне не хватало прожекторов! Я бы это точно сморозил, не чувствуй себя тогда таким бесконечно виноватым. Голосом, вмещающим шекспировский трагизм, я поведал, что Шланга ждёт декан. Он пару секунд неотрывно смотрел на Песца, все так же бездвижно сидящего на столе, затем нехотя поплёлся за мной в коридор. Где-то на середине пути он разразился такой матерной тирадой, что... ладно я! Самые сливки сообщества гопников раскраснелись бы, аки кисейные барышни. Это был не трёхэтажный мат, а, как минимум, Останскинская башня. Я тоскливо молчал, в кои-то веки будучи с ним полностью солидарным. Разговор с деканом был довольно кратким. Шварц за это время успел по-английски ретироваться. — И ради этого, блядь, ради этой хуйни он меня вытащил! Сучара! — продолжал причитать Аркаша, бешено сверкая глазами. — А что было-то? Он остановился и взглянул на меня с бесконечной болью во взгляде. — Мой сердобольный предок решил пожертвовать бабло универу и сказал Одоевскому, что я к нему сегодня зайду. А мне, как ты уже понял, не сказал ничего. Мне стало вдвойне обидно за Шланга. Я решил хоть как-то попытаться его подбодрить. — Зато ты его облапал и обслюнявил по полной! — я хлопнул его по спине и обнял, как чемпиона. — Поздравляю! — Спасибо, — сконфуженно улыбнулся Ланге. — Я сам не понял, как это получилось... Уже в комнате он рассказал мне, что просто зашёл отдать листы, Шварц уже собирался уходить, был в пальто и держал в руках портфель. И в этот прекрасный момент звезды удачно сошлись на небе и что-то дёрнуло Аркашку взять его за плечи и прижать к столу. — Я только сейчас, рассказывая тебе, это все прокручиваю в голове, осознаю. Но в тот момент вообще не думал, просто делал... как в состоянии аффекта. Приколи... стал его раздевать, пальто стащил, под пиджак полез... а тут ты припёрся. Причём громко так припёрся... Вздохнув, я вынул из холодильника бутылку колы, открыл её об тумбочку и протянул ему. Он послушно отпил и через некоторое время продолжил: — Знаешь, он сначала замер, как будто в ужасе. Но ничему не противился. Такой податливый... как глина. Или тёплый пластилин. Ничем не отвечал. Вообще. Но за него нехило так отвечал пульс, за сто двадцать, не меньше... и дыхание. Редкое, судорожное такое. Кроме того, — он вдруг улыбнулся широко, белёсые глаза наполнились детским счастьем. — Я совершенно точно чувствовал реакцию другого... плана. Низом живота. Очень отчётливо чувствовал... — Брат мой! — воскликнул я, подняв руки победно. — Это же твой день! Говорил я тебе, он от тебя течёт, как сучка, а ты не верил! — Если бы ты не заявился, я б мог кончить, просто продолжая его целовать, — Шланг снова злобно уставился на меня, устрашающе сжав стеклянную бутылочку. — А че я?! — полный праведного возмущения, я залез с ногами на кровать. — Ты не проинформировал меня, зачем идёшь! Если б сказал, мол, Васек, я иду ебать Песца, подожди в коридоре минут двадцать — думаешь, я б вас побеспокоил?! В любом случае, не последний раз его видишь. У нас послезавтра зачёт. — А если он передумает? — с отчаянием в голосе вопросил мой друг. — Ты деби-ил, — почти захныкал я. — Ну что ему, штаны снять перед тобой и жопой кверху встать? Сколько ещё тебе знаков надо? Он же яснейшим образом даёт понять, что на все согласен! Сколько раз тебе говорить, он взрослый мужик, если бы ему что-то не нравилось, ты бы это узнал первый! Шланг печально уставился на свой снова вставший хрен. Я со стоном упал на подушку и швырнул в него рулоном туалетной бумаги. На следующий день он приехал ко мне со спортивной сумкой и заявил, что не может находиться один и будет готовиться к последнему зачёту вместе со мной. Я был только рад, так как читать билеты катастрофически ленился, а Аркашка их очень понятливо и кратко пересказывал, по нескольку раз проговаривая ключевые моменты и тем самым помогая мне уловить суть. Как ни странно, за весь день про Шварца я не слышал ни слова, даже под вечер стал чувствовать себя слегка неуютно. Часов в девять к нам с пирожными и коньяком завалился Тёмочка. — Привет! — он озарил комнатушку радостным личиком. — Я поздравить зашёл. Все сдал, еду домой завтра утром. — Поздравляю, Барашечка! — я встал и обнял его, Шланг тоже оторвался от конспекта и поздравил с тёплой улыбкой. — Я буквально на минуту заскочил, у меня большие планы на сегодняшнюю ночь, — он подёргал бровями и хитро ухмыльнулся. — Пожалей попку Бутти, — напутственно и серьёзно сказал я. — Ни за что, — он очаровательно прикрыл глазки. — Поверь, ты не хочешь знать, что я собираюсь с ним сегодня сделать. — Иван Царевич и Серый волк, — вдруг подал голос Ланге. — Что?.. — я непонимающе нахмурился. — Это к чему сейчас было? — Да просто похожи, — он снова уставился в тетрадку. Тёмочка все-таки стащил у нас пару пирожных, прежде чем убежать к своему подопытному возлюбленному. — Кстати, — Аркаша снова поднял на меня глаза. — Как там твоя девочка? — Рано ещё, — я отмахнулся. — Расскажу, когда будет, что рассказать. Мы продолжали готовиться, когда стрелки часов ушли глубоко за полночь, но около трёх я уступил сну и отрубился, тогда как Ланге, как потом выяснилось, так и не сомкнул глаз. Несмотря на действительно тяжёлую и кропотливую (по моим критериям) подготовку, Песец меня не жалел. Собственно, причин обозлиться на меня за прошедший семестр у него было достаточно, но выглядел он не злым, скорее — измотанным, будто не спал несколько суток подряд. Однако ни мешки под его действительно не черными глазами, ни рассредоточенный взор, ни бледные, бескровные губы не оправдывали той бультерьерской хватки, с которой он вцепился в мои не слишком обширные познания по части этой несчастной палеотектоники. По количеству и качеству придирок он превзошёл сам себя, в результате чего я вылетел с экзамена с видом разъярённого огнедышащего дракона. — Я этого Песца на воротник пущу! — причитал я, тыкая пальцем в грудь удивлённого Шланга. — Вот же сука! — Он тебя завалил, что ли? — Нет! Но мучил больше часа, Фриц ты грёбаный, больше часа! И поставил зачёт с условием, что я ему доклад на десять страниц без интервала накатаю за выходные. Хуюшки тебе! 29-ое декабря сегодня, я отдыхать буду! Я действительно не собирался ничего писать и планировал изображать забывчивость, если у Генриха Исааковича хватит духу мне об этом напоминать в предстоящем году. — Слушай, Фрици, — я взял Аркашу за грудки и притянул к себе. — Ты, парень, просто обязан его хорошенько выебать. Много, много раз. Очень жёстко отодрать. Чтоб верещал, как сучок! Он от недоеба совсем озверел... Он ничего мне не ответил, но, видимо, мои слова произвели на него весьма глубокое и сильное впечатление, так как вышел он из кабинета спустя всего лишь полчаса, а следом за ним вышел сам Генрих Исаакович с совершенно шокированным лицом, с которого можно было писать картину «немое удивление». Где-то с минуту, не меняя выражения, глядел на удаляющуюся фигуру моего друга, после чего с видом свидетеля трагедии подошёл ко мне и тихонько попросил передать Аркаше, что назначит пересдачу на 31-ое декабря. Тут уже пришла моя очередь ронять челюсть. Я припустил за Шлангом и настиг его около лифтов, весело напевающего какую-то немецкую песенку. — Ты че, не сдал?! — я толкнул его в плечо. — Ты же ботал всю ночь! Даже я сдал! Он посмотрел на меня, ничего не сказав, только легонько улыбнулся уголками рта. Выяснить причину такого неожиданного поворота мне удалось только в комнате, где он стал чуть более разговорчивым. — Он не сказал, когда пересдача? — Послезавтра. Ты ж не успеешь уехать в Питер на Новый год! — я сочувственно посмотрел на него, но не нашёл на бледном лице ни тени горечи. — Я знаю, — Ланге выглядел так, будто все шло по задуманному им плану. — Смотри. Во-первых, ты знаешь, для моего отца единственная уважительная причина моего отсутствия на зимние праздники — это учёба. Во-вторых... я должен, понимаешь, должен остаться с ним наедине. Он избегает меня после того случая на кафедре. Даже в коридорах не здоровается. — Ты хочешь остаться с ним на Новый год?! — я не верил своим ушам, но уже приготовился испытать гордость за внезапную решительность друга. — Именно. — А вдруг у него есть планы? — Нет у него никаких планов. Кстати, — он принялся рыться в своей сумке. — У меня для тебя подарок. В мои руки лёг... это определённо была калимба, но я впервые видел такую оригинальную форму. Она была сделана из половинки кокоса, до блеска отполированного, а лицевая часть, на которой располагались металлические язычки, была красиво украшена точечным рисунком. — Уау... — я только и смог восхищённо выдохнуть, тут же принявшись дёргать за язычки и наслаждаясь нежным звуком. — Спасибо, брат! Сорри, у меня нет для тебя подарка. Но я по возвращении что-нибудь придумаю, хорошо? Я встал и обнял его крепко. — Мне приятно, что ты рад, — он закинул сумку на плечо. — Ну все, я к себе. Счастливого нового года! Мы снова обнялись, я проводил его до выхода и направился к однокурсникам, у которых в комнате имелся принтер, мне необходимо было распечатать билеты на завтрашний рейс в Одессу. Словами не передать, как я соскучился по маме! Но на нынешний вечер у меня имелся очень приятный план относительно другой представительницы слабого пола, с которой мы должны были пойти покупать подарки её и моим родственникам, а затем посидеть в кальянной. Глядя, как она вдыхает ароматный дым и пытается пускать его колечками, свернувшись у меня под рукой, я начинал немного понимать Шланга и его восторженные описания деталей во внешности и поведении его избранника. Мне было приятно в ней все: и спутанные волосы, и пухлые губы, и разноцветные бусины в волосах. То, как она щурилась, улыбаясь, как убирала пряди за ухо, как то и дело умилительно прикусывала костяшки пальцев. Более того, я чувствовал неконтролируемое возбуждение при взгляде на её крепкие бедра, представляя, как сильно она могла бы сжимать ими мою талию, пока я бы её без всяких предисловий и сдерживаний по-животному грубо трахал. Судя по тому, как легко она согласилась остаться у меня и как по-свойски положила лапку на мой член, с силой поглаживая его через джинсы, я сделал вывод, что некоторым опытом она все же обладает. Не знаю, милый мой товарищ читатель, то ли у меня давно не было секса, то ли девочка эта оказалась действительно на высоте, но таких ярких ощущений я не испытывал лет, наверное, с шестнадцати, когда на чьей-то днюхе переспал сразу с двумя барышнями, да ещё и попал на телефоны одноклассников в качестве порнозвезды. То есть, порнокометы, так как слава моя была краткосрочной и закончилась вызовом родителей в школу. В общем, моя Мила была очень активной, отлично знала, что делает, но при этом в её движениях сохранялась такая непосредственная невинность, что никакая поза и никакие её интересные познания в сфере интимных ласк не опошляли её образ в моих глазах. Она не была объектом. Скорее, именно партнёром. Настоящим партнёром. Я бы даже сказал, мы были командой! Если бы в контексте секса это не звучало так смешно. Короче говоря, мне понравилось, о чем я во всех подробностях планировал поведать Шлангу по возвращению из Одессы. А пока что чувствовал себя влюблённым и счастливым, наконец-то взяв эмоциональный реванш у двух моих блондинистых друзей.