Шланг, Барашек и моя Галатея

Новый год я встречал в весьма широком кругу родственников разной степени близости и улетел обратно на сессию с лёгким чувством досады, недополучив за эти дни маминого внимания. Она бегала туда-сюда и хохотала с другими женщинами в хлопотах по дому, а я вынужден был строить из себя приличного парня, который переехал в Москву, да ещё и поступил в самый крутой вуз, при этом никому на лапу не давал (в чем половина присутствующих сомневались, зная, какой я «любименький сынок»). В общем, пришлось повыделываться, это мы, конечно, любим, но... не суть. Аркашку я увидел снова только в начале января. Тогда-то он мне и поведал, в какой интересный сценарий вылился его хитроумный план по празднованию нового года с любимым мужчиной. Как оказалось, уламывать этого мужчину ему долго не пришлось, и теперь глаза его были перманентно полны бесконечной тоскливой нежностью, от которой у меня сводило скулы. Мой хитрозадый друг припёрся на пересдачу тридцать первого декабря, разумеется, последним. Благо, состоялась она во второй половине дня, и таких же «неудачников», как он, собралось всего-то человек пять. Отчеканил он свой билет без запинки, поставив преподавателя в тупик. Далее я сделаю поступок истинного альтруиста: самоустранюсь из текста, дабы эти трепетные диалоги своим присутствием не сводить на ржач. Ну... по возможности. Оцените мои старания описать все это пристойным литературным языком. Так вот, у Шварца его чёткий, уверенный ответ не вызвал ничего, кроме непонимания, как же этот неглупый, весьма неглупый юноша смог так облажаться... ок, ок, оконфузиться... ладно, я же стараюсь... так неполно преподнести материал на зачёте двумя днями ранее. На вопросы «Что это было?» и «Зачем вы это сделали?», мой друг отмалчивался, не имея достойного ответа и не желая раскрывать своих истинных мотивов, впоследствии совершенно очевидных. Пока Аркаша размышлял, стоит ли начать оправдываться, признаться во всем или попытаться придумать что-нибудь более-менее адекватное, Шварц, проникновенно заглянув ему в глаза, попросил сказать ему все, как есть. На это у Ланге тем более не нашлось смелости, он продолжал растерянно молчать, разглядывая свои коленки, и когда тишина стала уже просто невыносимой, выдохнул и задал неуместный и вместе с тем невероятно логичный ко времени вопрос, расколошматив, как стекло, царившее между ними напряжение: — Что вы собираетесь делать сегодня ночью? Вероятно, этот вопрос стал лучшим из возможных вариантов ответа и лучшим объяснением сразу всех его мотивов. — Спать, — не сразу признался Шварц, до этого явив на своём лице целый ряд эмоций: от несмелого удивления до волнительного осознания. — Не будете праздновать? Опираясь на описания Ланге, можно сказать, что между данным вопросом и последовавшим на него ответом прожила свой век маленькая галактика. — Я купил подарок коту. — А я вам. Нелегко представить, какими красками и оттенками он покрывался, пытаясь аргументировать решение подарить своему научному руководителю кашемировое кашне и перчатки. Благо, цвет выбрал свой любимый — черный, прогадать с которым трудно. Окончил он сбивчивое объяснение, уплыв в совершенно другую тему: скорбным признанием, что из-за сегодняшнего зачёта не успевает на поезд домой в Петербург, а все друзья разъехались по родным. Продолжать, констатируя, что рискует встретить Новый год в одиночестве, он не стал, полагая, что намёк и так слишком прозрачен, а приём грязноват, хотя и не лишён романтического флёра. Казалось бы, что уже мог ответить ему Шварц? Вариантов тысяча, начиная от «А мне какое дело?» и «Вы переходите границы» до «К тебе или ко мне?» и «Заедем в аптеку?». Но он выбрал самый... да простит меня сия умильная нация, я бы сказал, самый женский ответ, но одесское происхождение даёт мне право назвать его самым еврейским. — Я ничего не готовил, — тихо и даже как будто виновато сказал мужчина. Ох, кто бы из мною соблазняемых телок напрягся подумать, чем меня перед трахом покормить!.. Снимаю шляпу, Генрих Исаакович!.. Другой бы на месте Ланге в сей момент осознал, что личная жизнь в ближайшем будущем должна засиять, аки грани самого чистого горного хрусталя (для алмазов и даже циркончиков ещё рановато, все-таки они толком не обжимались... извините, молчу, я помню, я обещал...). Но Аркаша самоуверенностью никогда не отличался, потому и теперь глядел на предмет своего обожания... с немым обожанием и восторгом, что с его лицом, признаться, сочетается не очень хорошо, придавая ему вид притихшего, но в целом буйного психа. Ладно, это я уже додумал. Может быть, он вообще продолжал глядеть в пол, в срочном порядке придумывая способ прикрыть свою рвущуюся на свободу «шланге». Или с ласковой заботой прижимал к губам руки Шварца, окончательно вгоняя того в краску. Или вёл себя, в конце концов, галантно и по-мужски, открывая перед ним дверь автомобиля и подставив локоть для опоры на скользкой, замёрзшей стоянке. Или все сразу. Эту часть рассказа он упустил. Зато описал, как они заехали в магазин, отстояли дикую очередь («Как настоящая пара!» — умилялся Аркаша), закупились готовой едой, и как на кухне у Шварца, помещая некоторые продукты в холодильник, он увидел на полках относительную пустоту, свидетельствующую, что хозяин жилища действительно планировал спокойно пойти спать. Самой ценной пищей в холодильнике был кошачий корм премиум класса. Шварц был смущён, причин на то имел множество, но от одной сумел избавиться: пока Ланге возился на кухне, менее чем за полчаса он навёл в комнатах с виду практически идеальный порядок. Затем достал из какого-то пыльного пространства красивую узорчатую скатерть, хрустальные фужеры, салатницы... Когда Аркаша описывал мне обстановку, в которой он обитал, мне невероятно хотелось спросить, не были ли стены увешаны коврами. Но потом он упомянул тёмные обои в цветок, и у меня от сердца отлегло. Все предметы, окружающие Генриха Исааковича, с ним не сочетались. Они подошли бы какой-нибудь пожилой интеллигентной учительнице из семидесятых, но его отчётливая, вкрадчивая дикция и быстрое, коллажное, слишком современное мышление не позволяли гармонично вписать этого человека в узорчатую довоенную мебель и выцветающие старые картины. От «сталинки» на Фрунзенской набережной ожидать можно было чего угодно, но Шварц, видимо, вкладываться в неё не считал нужным, хотя держал все в чистоте. Или скучал по ХХ-му веку. Кот в этот вечер был на стороне Аркаши, тёрся об его ноги и мяукал, выпрашивая лакомство, что его хозяина немало удивляло. Позже тот пояснил, что Рамзес (так звали питомца) — существо гораздо более нелюдимое, чем он сам, и в момент чьего-то визита обычно сидит на шкафу и трясётся. На предположение Ланге, что кошки чувствуют настроение своих хозяев, он стушевался и неожиданно вспомнил про запрятанные где-то высоко рюмки. «Высоко» было словом, ласкающим аркашины уши своей перспективностью. Разумеется, он предложил помощь и не избежал возможности ещё раз смутить своего избранника. Следующий эпизод продемонстрировал (мне и всякому разумному существу с причинно-следственными связями, кроме, разве что, моего тотально тормозящего друга...), насколько глубоко и безрассудно Шварц оказался готов прыгнуть с головой в организованный Ланге омут. Он принёс с балкона маленькое, сантиметров в пятьдесят, хвойное деревце в горшке и не без помощи гостя достал с антресоли коробку со старинными ёлочными игрушками. И рассказал. То, что с его характером не говорят даже друзьям. Поделился воспоминаниями о детстве, когда приезжал из промозглой приморской Риги в снежную, пушистую Москву к любимой бабушке, которая в нем души не чаяла. О том, как она водила его во двор с санками, читала ему книги и позволяла самостоятельно украшать ёлку. Наверное, рассказ этот был красивым и грустным, и я даже боюсь представить силу эмоциональной отдачи моего сентиментального влюблённого друга. Ближе к полуночи, накрыв на стол и приняв на душу, они повеселели и занимались всяческим непотребством вроде соревнования, кто быстрее почистит мандаринку так, чтобы кожура оставалась одним непрерывным целым. Заодно перемыли кости всему курсу, и я очень жалею, что не имею доступа к данным воспоминаниям Шланга, так как уверен, что острый на язык, начитанный Шварц, этот самый язык себе развязав, заставил бы не то что Петросяна, но даже Хармса и Джима Керри нервно курить в сторонке. И я почти уверен, что Аркаша в ответ выдал ему все пристойные и не очень злоключения из моего собственного опыта (в новогоднюю ночь мне икалось, но я поначалу самонадеянно списал это на Милу). Ланге млел и пребывал в эйфории от того, насколько его собеседник позволил себе раскрепоститься (да и алкоголь сыграл свою роль), ловил, не побоюсь этого слова, кайф от его аккуратного, немного робкого смеха, словно бы лицо к такой мимике было непривычно. Более того, Генрих Исаакович подтвердил мою теорию, признавшись, что на первом-втором курсе благодаря внешнему виду, гремящим наушникам и пристальному взгляду Аркаши был более чем на сто процентов уверен, что он антисемит, и потому старался быть от него подальше и убеждал себя не обращать на него внимания. Моего друга это удивило и развеселило, что неудивительно, так как и я, и, наверное, читатель уже поняли, что адекватного восприятия самого себя у него не имелось. Но слова эти также подтолкнули его на не менее интимный шаг. Он поинтересовался, понимает ли Шварц немецкий, и тот насмешливо указал на портрет бабушки на стеллаже, за которым располагался ряд изданий на идиш (он, наверное, сопроводил это действие каким-то комментарием, так как лично я отличить сии закорючки от хинди или перевёрнутой кириллицы затрудняюсь). И в этот момент, наверное, Аркаша понял, что надо срочно бежать покупать кольцо и везти Шварца в Голландию. Когда я пытаюсь представить себе это зрелище, мне становится искренне жаль Генриха Исааковича, которому, очевидно, в ухо был всунут наушник. Ну или Ланге, чтобы не причинять своей любви дискомфорт, включил свою музыку на телефоне, и тогда... бедный портрет бабушки Шварца. Так вот, поскольку немецкий был понятен обоим, последний открыл для себя много нового. Аркаша садистом не был и выбирал композиции поспокойнее, начав со старинного «Seemann». И попал! Вы можете представить себе, какое счастье свалилось на этого непонятого никем юношу в один день? Мало того, что его избранник соизволил допустить его к сокровенным закоулкам души, так ещё и не испугался его собственных (тьфу, я уже сам начинаю говорить, как Шланг...) Ригу Шварц не любил. Как и Латвию, латышей, немцев и людей в целом. Но к морю был неравнодушен. Потому вслед за «Seeman» Аркашка вдруг вспомнил про «Fuer Immer», «Land Im Sicht» и «Seemansrose» (над которой Шварц от души посмеялся и даже покраснел в итоге, принявшись избегать прямого взгляда) авторства «Oomph!», весь альбом «Grosse Freiheit» добрых товарищей из «Unheilig» (который неожиданно настолько пришёлся ему по вкусу, что тот позволил Ланге впоследствии закидать композициями данного коллектива его стену в Контакте. Под впечатлением от «Das Meer» электронщиков из «Diorama» он о чем-то задумался и выглядел какое-то время довольно меланхолично (откуда я все эти странные слова знаю? Ха! Поживите со Шлангом с моё!). Я прервусь буквально на мгновенье ради одной весёлой детали: в качестве фотографии в профиле Шварца в VK стоит картинка с черным песцом. По студенческой легенде её залил туда тайком кто-то из его подопечных, но Генрих Исаакович из вредности оставил все, как есть, и теперь эта прищуренная лисья морда смотрела на каждого, кто пытался сдать работу в электронном виде через упомянутый портал. Я все ждал, когда кто-нибудь заберётся в компьютер к Квилецкому и поставит в его профиль фотографию курочки. Но вернёмся к нашим баранам. То есть голубкам. Иными словами, Шварц принял его самое сокровенное и даже продемонстрировал эмпатию. Очень боязливо (в душе) Ланге... я бы даже сказал, рискнул в ответ поинтересоваться его музыкальными вкусами. Видеть очередную порцию смущения на лице мужчины было слегка стрёмно, то есть, я хотел сказать, страшно, — мало ли... вряд ли он мог быть фанатом Стаса Михайлова, но, скажем, некоторые представители отечественной эстрады вполне способны бы были испортить всю священность момента. Но Шлангу повезло. После некоторых уговоров Генрих Исаакович залез в телефон и оставил у него на стенке несколько композиций никому из нас двоих доселе не встречавшегося коллектива «Deine Lakaien». Затем упомянул, что вырос в трепетной любви к Милен Фармер. Думаю, сердце (и уши) Ланге в тот момент обливались медовым сиропом, как минимум. Далее состоялся следующий разговор. Аркаша прослушал две или три песни и, не задумываясь (как обычно) над тактичностью своего высказывания, выдал впечатление, что эти песни может любить только очень одинокий человек. Шварц ему не ответил, будучи занятым поглаживанием Рамзеса. Не знаю, чем он думал, но молчать долго не собирался, выдав очередной вопрос: есть ли у Шварца кто-то. Я пытался ему потом объяснить, что вопрос – наитупейший. Ничего более странного и неуместного он спросить не мог. Шланг возражал, что, во-первых, мог (помните анекдот про колготки на голове и трамвай?), а во-вторых, обязан был спросить, так как лезть в чужие отношения принципиально не стал бы. Генрих Исаакович в ответ посмеялся (надеюсь, был солидарен с моей оценкой вопроса), затем кратко пояснил, что отношения — это не его сильная сторона. Вот тут зависли мы оба — Ланге в тот момент, а я в момент, когда он это рассказывал. Как такое понимать? Как простое замечание или просьбу оставить попытки претендовать на что-то серьёзное и продолжительное? Короче, два неточно выражающихся человека в этот вечер могли бы сами себе все испортить, но, к счастью, пронесло. У Аркаши хватило интуиции, чтобы сменить тему и пожаловаться, что я уже год активно занимаюсь поисками идеальной девушки и слегка его этим достал (как я был возмущён, слыша это!) Шварц снова начал улыбаться. Ланге вспомнил, что в морозильнике у них остывает водка «Ван Гог», умчался за ней и заодно сполоснул рюмки. Его неожиданный собутыльник, вопреки своему недавнему настрою, со смехом сказал, что в контексте беседы эта поспешность выглядит двусмысленно. Ланге не сразу, но понял подтекст, подхватив его смех. Они продолжали смеяться и потреблять спиртное, пока утомлённый Шварц не упился окончательно, вырубившись. Теперь представьте себе дилемму бедного нашего Шланга. С одной стороны — вот оно, вожделенное тельце без возможности оказать сопротивление, бери хоть прям тут и делай с ним что хочешь. До сих пор не понимаю, что его остановило в этом относительно благородном деле. С другой стороны — как он сказал, зарождающаяся эмоциональная связь, обнажающая духовное родство (это дословная цитата) и дающее надежду на общее будущее. В общем, Шланг сделал то, за что при встрече я его с удовольствием и со смаком обстебал. Он отнёс своего Песца в спальню, снял с него очки, обувь, укрыл одеялкой и долго сидел на краюшке кровати, гладя его там, где смелости хватало. Затем улёгся рядом, обнял сзади за талию и уснул, превозмогая боль в своей опечаленной, но все ещё не поверженной «шланге». На мой хохот и обвинения его в бытности лошарой он приводил свои доводы, поясняя, что не мог подорвать только что возникшее между ними хрупкое доверие и что хочет гораздо большего, чем простой перепихон. На вопрос, потёрся ли он хотя бы членом о шварцев зад, Аркаша покраснел, отвернулся и почему-то хихикнул. Видимо, ещё и подрочил с ним в объятиях. — Ганси, скажи, что приятнее, — ехидно спросил я, — целовать кудряшки Песца или гладить его тощее мягкое... то есть не очень мягкое место? Однозначного ответа у парня не нашлось, потому я решил, что не все ещё потеряно. Утром первого января ему надо было ехать в Питер к родителям, потому он встал раньше и приготовил завтрак, после чего долго не решался будить свою пассию, любуясь его сонным, помятым видом. Тот проснулся сам. Э-эм... не скажу, что я мечтал бы наутро после Нового года, пробудившись с бодуна, увидеть перед собой суровую арийскую рожу Шланга с контрастно нежным взором. Но нервы у Генриха Исааковича были крепкие, психика стабильная, характер стойкий, правда, насчёт нордичности сомневаюсь. По словам Аркаши, они как-то сумбурно попрощались, и напоследок у него хватило духу обнять Шварца и надолго уткнуться ему в висок, наслаждаясь запахом его растрёпанных, вьющихся волос. На поцелуй в губы смелости уже не хватило — только в уголок рта. Честное слово, будь я Песцом, я бы задумался, какого хрена вообще происходит. Я уже второй раз оставляю парня у себя на ночь, а он даже не пытается намекать на секс. Во дела... В то же время я все старался представить, как он мог не замечать шлангов стояк. Не приметить его — серьёзно, дорогой мой читатель! — невозможно, будь он хоть в самых плотных брюках. Прошу прощения за интимные подробности, но если упомянутую выше «шланге» взять и прижать к тазовой кости, полагаю, кончик её можно будет увидеть, глядя на Аркашу со спины. И если парень часов с четырёх дня и примерно до двух после полуночи ходил полувозбужденный (а он именно такой и ходил, я же Шланга знаю), а то и вовсе полностью готовый к соитию... физиология говорила сама за себя. Короче говоря... я бы не удивился, если бы Песец просто элементарно испугался за сохранность своих внутренностей. Но опять, не обязательно ж сразу так... к делу... Руки ж есть, в конце-то концов, рот, штуки всякие... так, о чем это я? Засим продолжал я его стебать с прежним содержанием речей, так и так, мол, раз Генрих твой позволил себе в твоём присутствии надраться и ничему не противился, значит, уже давно готов предоставить тебе, дорогой мой Фриц, все свои (судя по отсутствию активности в его личной жизни) весьма тугие отверстия. А ты, так и так, ведёшь себя как тупая малолетка: вздыхаешь, ахаешь и ждёшь его разрешений на инициативу. Будь мужиком уже, что ли. Динамщик хренов. Ланге не смотрел на меня, да и в целом выглядел слегка отстранённым. Затем вдруг поднял на меня встревоженный взгляд и уставился в пол. — Я сказал отцу. Вспомнив его сурового предка, я почувствовал, как зашевелились кишки в стрёмненькой догадке. — О чем сказал? — О своих предпочтениях, — с ноткой раздражения ответил Аркаша, ожидая, видимо, что я все пойму без уточнений. — И? — Мама... сносно. Больше удивилась, чем расстроилась. Но ты её видел, это для неё, по ходу, норма. А папа... я не понял. Он ничего не ответил. Но со мной с тех пор не говорит. — Боюсь, тут понадобится время, — я спустил с кровати ноги и сел рядом с ним. – Ты сказал что-то конкретное или абстрактно? Ты же вроде... ну... говорил, что не гей. — Сказал, что у меня есть партнёр, которого я люблю, и что это мужчина. Все. — М-да... Хорошо, что у тебя есть старшие братья. — Если б не было, я б сюда не вырвался. — А что мама-то сказала? Нет шансов, что она повлияет на отца? — Есть, конечно, он её слушает обычно, — Ланге немного оживился. — Она... ну... я не уверен, что правильно понял, но мне в какой-то момент показалось, что она даже обрадовалась. То есть... это объяснимо, она вращается в таких кругах, где это нормально. Художники там всякие, артисты. Наверно, думает, что мой парень — какая-то богемная творческая личность с Винзавода. — Шварц уже согласился быть твоим парнем? — Нет, — Аркаша серьёзно посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей. – Я, собственно, к нему и ехал сейчас, просто по пути решил тебя проведать. Короче, пойду спрошу. — Цветы купи, что ли... и конфеты, — я расхохотался, представив себе в карикатурном жанре сию фееричную картину. — И шампанское. И смазку не забудь! Можешь ещё наручники прикупить с пушком... Хотя об этом у Тёмочки спросить надо. Шланг поджал губы, вздохнул и поднялся. — Ну что ты за друг такой, хоть бы удачи пожелал! Я завалился на кровать, смеясь ещё пуще, а он махнул рукой и вышел. Взгляд мой упал на гору одолженных у старосты конспектов, и смех превратился в хныканье. Мало того, что писала она от руки, так ещё и записывала лекции почти дословно, совершенно не акцентируя ключевые моменты. Пролистав их, я понял, что лучше пойду и скопирую конспект Ланге. Его почерк хоть и был близким к врачебному, но он фильтровал информацию на лекциях и записи вёл схематично. — Боженька, спасибо, что свёл меня с этим психом! – возвёл я очи к небу, выйдя с четвёркой с очередного экзамена. Их оставалось ещё два, я традиционно пристраивался сдавать в самом конце, тогда как Аркаша, вопреки сложившейся традиции, в этот раз решил влезать всюду первым. В бодром духе возвращаясь в общагу, я не ожидал застать в своей комнате Шланга с Барашем, увлечённо что-то обсуждающих. Второкурсник сидел по-турецки на кровати Аркаши, легонько дзынькая ситаром с новым китайскими струнами, а мой бывший сосед заваривал чай и с сомнением разглядывал мою кружку со старыми чайными пакетиками. — Не трожь мою биосферу, — грозно предупредил я его, забрав её с подоконника и весело потыкав пальцем в похожую на одуванчик шапочку из плесени. — Фу, — деловито поморщился Шланг. — Засранец. — Пидарас, — ласково ответил ему я и посмотрел на хихикающего Тёмочку. – Кому кости перемывали без меня? — Я тут рассказывал Аркаше о своих злоключениях, — начал тот с загадочным и, как обычно, слегка самодовольным видом. — Хотя это было очень занимательно. Аркаша протянул ему кружку с дымящимся напитком, а я сел и принялся разбирать сумку, приготовившись услышать какую-нибудь забавность. — Сам фигею со своей наглости, — Баранов, казалось, искренне был смущён. – У Ванечки была днюха вчера, они там собрались на кафедре и накрыли поляну. Все наши: декан, его милашка зам, Аркашин Шварц и Ванечка. Я сделал вид, что мне там что-то по учёбе надо, но просто хотел его первым поздравить, так как он родился в четыре часа дня. Короче, я не знал, что он там не один, постучал и сразу зашёл. И на меня эти четыре удивлённых лица смотрят, словно бы в немой сцене. Я аж забыл, какой предлог придумал. Но Ванечка не растерялся, такой говорит, о, Артём, ты про курсовую хотел поговорить? Я подумал сначала — щито? Какая курсовая, я ж маленький ещё. Потом сообразил, что он меня отмазывает. А он говорит: садись с нами, покушай. Короче говоря, меня покормили всякими вкусняшками. И я, Никит, понял, что ты был прав. Декан реально все знает. Вряд ли Ванечка такое же трепло, как я, но он нас с таким насмешливым видом оглядывал, у меня не осталось сомнений. Он меня только приобнимет слегка, а Одоевский ему сразу так строго — «Ваня!». И он руки прячет. А глазами смеётся. И декан тоже. Ой, слушайте, он такой миленький, когда подвыпивший. Такой милый, прямо лицо становится добрым-добрым! Вот бы он всегда так ходил... — Да он же сопьётся тогда, — я окончательно расплылся в улыбке, наслаждаясь его формулировками, затем мельком глянул на Шланга. Вряд ли Баранов понимал доброжелательное выражение его лица, но я его знал слишком хорошо: такая мимика говорила о том, что он ставит каждое слово мальчика под сомнение. Это меня удивило. — Шварц с Квилецким в это время пытались обсуждать дела, — продолжил тот. — А Ванечка их тыкал и старался вернуть в общую беседу. Шварц не пьёт вообще, сдержанный такой. «Ах, вот оно что», — сообразил я, отчего так скептически настроен мой Шланг. — Квилецкому все равно, он не за рулём, выпил и ещё смешнее стал. Пытался все время мне что-нибудь скормить. «Тёмочка, возьми бутерброд», «Тёмочка, хочешь соку?», «Тёмочка, покушай сыр»... засмущал прямо. При этом Одоевский меня разглядывал, прямо насквозь, как рентген. Я все время пытался свалить оттуда, но в результате просидел больше часа. Потом все-таки выбрался и спрятался в туалете, сидел, в телефоне шарики лопал, ждал Ванечку и злился, что они там так долго. — Круто! — я хлопнул его по спине. – Отжал у преподов хавчик! — Погоди, я же только подобрался к сути рассказа! Я снова бросил взгляд на Ланге, едва заметно усмехнувшегося в сторону. — Так вот, сижу я на толчке, играю без звука, никого не трогаю, не палюсь. Тут заваливаются эти двое. — Бутов с деканом? — Нет, Шварц с Квилецким. И такую ахинею несут, как будто после моего ухода допили все, что на столе было. Я прямо не ожидал, красный был, ужас. Причём ещё таким языком, как будто они на шоссе работают оба. Я присвистнул. — В общем, что я выяснил полезного, — он посмотрел на Аркашу. – Можно? Тот кивнул. — Выяснил, что у нашего Ланге все хорошо. Потому что его избранник, похоже, очень даже хочет его в ответ, прямо настолько, что не стесняется обсуждать его член с... «подружкой»... — Хуяссе! — мои брови сами собой поползли вверх, и я не смог сдержать немного нервный смешок. – Вот же жопа шпионская, а? Ну, и что они говорили? Тёмочка снова виновато покосился на Аркашу, скрестившего руки на груди. — Ну... Шварц как бы рад, но немного боится. — А я типа не понял, — скептически подал голос Ланге, отлепившись от подоконника и присев рядом со мной. — Да нет, он за свою... пятую точку боится. А Квилецкий прям так при этом умилённо вздыхал, что... в общем, они там все какие-то странные. — Да кто бы говорил! — Он вздыхал, а потом сказал, что научит его, как сделать так, чтобы было не больно. Блин, — Тёмочка посмотрел на меня с жалобным выражением. — Это очень странное ощущение — ныкаться в сортире и слушать, как один препод рассказывает другому, как управляться со сфинктером... Он замолчал и отхлебнул чай. — А печеньки дадите? Я шлёпнул Аркашу по ягодице, когда он поднялся, чтобы поискать что-то для Баранова. — Я же тебе говорил? А ты не веришь! Всё, Фрици, теперь ты просто обязан ему засадить. И чтоб прям по помидоры, понял? Я должен быть отмщен. Ланге протянул Тёмочке нетронутую плитку шоколада, про которую я совершенно забыл, и ему же адресовал следующий вопрос: — И что было дальше? — Ничего. Они помыли стаканы и ушли. — Откуда ты знаешь, что это были стаканы? — Оттуда, что я видел стол и там ничего стеклянного больше не было, — удивлённо ответил мальчик. – Не мыли же они бутылку из-под коньяка. ВУЗ не настолько обделён бюджетом все-таки. Особенно когда смотришь на часы Одоевского. И машину, кстати. И вообще, как-то он дороговато выглядит для своей должности. — Ну-у... — скептически протянул я. — Кто-то поступает по уму, как мы с тобой, на бюджет. А у кого-то богатые родаки, — я ткнул Аркашу в бок локтём и заржал. — Я по оценкам был первый в списке на зачисление, — с наездом напомнил он. – А ты в конце. С твоей памятью и мозгами ты мог бы экстерном сдать два курса за год, а ты херней страдаешь. — Тише, тише, — я погладил его по спине. — Всё хорошо, не волнуйся, я пошутил. — А потом, когда они ушли, Ванечка меня забрал к себе, — Баранов снова принял самодовольно-мечтательный вид. — И мы всю ночь охуительно трахались. — Прямо-таки всю-всю? – невинно поинтересовался Шланг. – А он ничего для своего возраста. — Ага, — разомлевший от припоминания сего действа мальчик подвоха в тоне не заметил. — А что ты ему подарил? — вид Аркаши вдруг стал действительно заинтересованным. — Хвостик, — кровожадно оскалился Баранов, перестав быть похожим на самого себя. — Какой ещё хвостик? — не понял я. — Волчий. На анальном плаге. — Оу, — брови Ланге коротко дёрнулись вверх, а я тут же замахал руками. — Не-не-не, Дэвид Блейн, при мне без подробностей, прошу! — Кстати, — Баранов вдруг совершенно серьёзно обратился к Аркаше. – Вот для вас эта штука была бы очень полезной. — Спасибо, — закашлявшись, выдавил из себя Шланг. – Я подумаю об этом.