Шланг, Барашек и моя Галатея

— По-моему, он загнался, — выдал Аркаша, как только за гостем захлопнулась дверь. — В чем именно? – я вскинул брови, готовый защищать мальчика. Хоть его слова и казались мне довольно странными... вернее, не слова, а непосредственно описываемые события, я не мог ничего поделать в своей симпатии к этому невероятно милому молочному барашку. — Они не такие идиоты, чтобы эти вещи в туалете обсуждать. Во всяком случае, здесь. И это не типично. Ни для Генриха — он очень скрытный, — ни для Квилецкого, у которого сын подрастает. — Тоже мне, скрытный. Он тебя к себе домой два раза ночевать пустил, а мог бы сказать: «иди в пень, Ланге, я тут ваще при чём?». А что касается Квилецкого, — я засмеялся, предвкушая реакцию Шланга. – Я Барашу верю на двести процентов. Знаешь почему? Я как-то на первом курсе пытался пробраться в деканат, чтобы оттуда спереть зачётку и сходить на пересдачу. Ужасно боялся Упыря, а он там все время ошивался. Ты тогда был на каникулах дома. Так вот, дорогой мой Фриц, я очень тихонечко зашёл и видел страшные вещи, я тебе скажу. Интригующие и ужасные! — Ну? — скептически нахмурился мой друг. — Не «ну», а наш целомудренный замдекана страстно прижимался к своему начальнику и, я почти уверен, лез к нему целоваться. А тот его одёрнул. — Бред какой-то. Ты серьёзно? — Ты знаешь, что я не вру. А если вру, то забываю об этом и все равно потом говорю правду. — Ебать-копать... — Ланге тяжело вздохнул. — Одни, блядь, пидарасы вокруг, хоть парад устраивай, мать вашу... — Это мне ты говоришь?! — я сделал акцент на слове «ты», встал и несильно пнул его по ноге кедом. — Пока тебя не было, — начал Аркаша серьёзно, отламывая кусок от недоеденной Барановым плитки шоколада. — Он мне про их беседу в сортире подробнее рассказал. Генрих, слава богу, не легкомысленный, он не говорил про меня конкретно. Просто, видимо, погорячился, слишком подробно обрисовал ситуацию. У них с Квилецким хорошие отношения. — У Курки со всеми они хорошие, — встрял я в реплику и снова заржал. — Хотя с некоторыми особенно замечательные... Ланге задумчиво пожевал шоколад и продолжил: — Меня беспокоит другое. Он сказал, что ему всегда больно. Что он не понимает, как этот процесс может не причинять боль. И я пытаюсь представить теперь, что это у него за опыт такой был... не могли же ему попадаться одни конченые эгоисты в качестве партнёров. — Может, у него задница очень чувствительная, — предположил я, стараясь не возобновить хихиканье. Такие темы мне ещё обсуждать с друзьями не приходилось. — Или он мазохист. Или скромный и боится сказать, что ему неприятно. — Последнее похоже на правду, — голос Аркаши звучал все более отстранённо. — Ну почему бы тебе просто не проверить? Уложи его, раздень, сделай массаж, я не знаю, свечки там зажги, ароматные палки. Чтоб он расслабился и не нервничал. У меня как-то девушка была, целочка, так мы там целые ритуалы проводили, чтоб она со страха не померла. Все прошло нормально, было чуть-чуть больно, но потом прошло. Короче, надо чтоб он расслабился. — А у тебя когда-то был анал с девушкой? Обычно такие вопросы задавали мне с пошлючей рожей, а не сосредоточенной физиономией, будто бы Шланг сейчас сидел на лекции у Одоевского. — А у тебя? — Один раз, — почему-то стушевавшись, признался он. – Но это была инициатива девушки, у неё был опыт. Короче, от меня почти ничего не требовалось. — А мне, Фрици, ни разу не удалось уломать тёлочку повернуться ко мне жопой, к лесу передом... – вздохнул я, вместив в свой голос всю печаль шварцева народа. День последнего экзамена у нас с Милой совпадал, потому мы решили отметить окончание сессии тем же вечером. Мороз стоял на удивление непрошибаемый, потому выходить из общаги ни мне, ни ей не хотелось. Объединив усилия, мы сбегали в магазин, накупили два мешка чипсов, газировок, пива и сладостей, затем я (впервые за полгода) навёл у себя относительно тщательный порядок, сдвинул кровати и соорудил убежище из подушек и трёх одеял. Единственная несостыковка была в возникшем между нами споре, что будем смотреть. Её вариантом была новая серия «Шерлока», которую оба проворонили (она готовилась к экзамену, а я тупо забыл), а я хотел смотреть второй сезон «Спартака». Так как я рассчитывал на неоднократный жаркий секс, пришлось уступить. В любом случае, я был доволен: пока она, заворожённо приоткрыв ротик, пыталась вникнуть в суть эпизода, у меня было время её пощупать, погладить, пожамкать, погрызть... в общем, я ей всячески мешал, но она стойко терпела. — Милка, слушай, — мне вдруг в голову пришёл не так давно обсуждаемый с блондинчиками вопрос. — А тебе ни разу не казалось, что Шерлок гей? Она в первый раз за все время просмотра повернула голову ко мне, как будто нас посетил сам Кэп, и выдала: — Элементарно, Васильев! И снова отвернулась к экрану. — То есть, ты согласна? — Ну это же очевидно! Сценарист гей, второй латентный гей, значит, и персонаж, которого они так обожают, скорее всего, будет гей. — Все геи, все геи, — заплакал я с очень натуральными всхлипами. — Мир сошёл с ума! Она засмеялась, откинув голову, взяла мою руку и положила себе на грудь. — Спокойно, Никит, мы двое все ещё гетеросексуалы. «Походу, реально только мы двое», — думал я пару дней спустя, провожая взглядом Ланге со Шварцем, выходящих вместе из универа. Шланг, рисуясь, с заботой придержал для своего научника дверь. На предстоящую свободную неделю ни я, ни он домой не поехали, аргументируя это решение необходимостью заняться дипломом. Милы и Тёмочки сие отягощение не касалось, потому общаться мне вдруг стало не с кем. В результате я большую часть времени торчал на кухне с иностранными студентами, с ними же побухивал, был почти соблазнён ну о-очень привлекательной смуглой девицей не помню откуда, но мысли о Миле не позволили мне удариться в безотчётный блуд. Вместо этого я дошёл до ближайшего «Ашана» с целью устроить ей маленький сюрприз. Как показывал опыт отношений, девочки от таких штук тают: купил я корзинку, в неё усадил маленького розово-белого медведя и во все остальное пространство повтыкал всевозможные шоколадки «Milka», надеясь, что ей не придёт в голову, что я сравниваю её с коровой. Опять-таки, как показывал опыт отношений, у девушек в голове порой бывают очень интересные причинно-следственные цепочки, не поддаваемые уразумению простых смертных. Одинокими вечерами я смотрел сериал «Спартак», печально подрачивал на эротические сцены в нем, звонил Миле, болтая с ней по паре часов... в общем, занимался любыми вещами, кроме диплома. В один из таких дней по мне соскучился Аркаша и позвал погулять. Я послал его нахер с объяснением, что гулять в такую погоду я не собираюсь. Он согласился ограничить «гуляния» пространством моей комнаты и принёс мне пива. — А что там у тебя во втором пакете? – с наглой физиономией поинтересовался я. — Кошачий корм, — без тени смущения ответил мой друг, но увидев, как я закатил глаза со словами «Ну поня-ятно...», расплылся в жутковато-счастливой улыбке. Ещё пару мгновений он помялся, затем принялся рассказывать, как у них все прекрасно, как круто и замечательно, какие между ними нежные, возвышенные чувства, прямо как в этом грёбаном «Клеменсе», как Генрих позволяет ему обнимать себя сзади и даже иногда целовать в шею... я, признаться, сидел и, простите за грубость, охуевал. Шланга моё вытянувшееся лицо никак не задевало, потому он, обретя второе дыхание, вдохновенно стал показывать мне фотографии в инстаграме, половина из которых содержала уродливого лысого Рамзеса, украшенного серебристыми бакенбардами. Я хотел заметить, что это самый отвратительный кот, которого я когда-либо видел, — не то что наш Шекель, красавец, пушистый, рыженький, как я. Но Аркаша все никак не мог заткнуться, а перебивать его в таком состоянии я опасался. Я недоумевал, зачем он столько раз отдельно фоткал, а тем более выставлял руки своей пассии, но по ходу дела вспоминал маленькие ладошки Милы с пёстрыми ноготками, на сердце у меня становилось тепло и хорошо, и Шланга я прощал за эту милую слабость. Когда он показал мне силуэт Шварца, задумчиво смотрящего в окно, я все-таки удивлённо его перебил. — А ты не боишься, что кто-то с курса или вообще из универа его узнает? — Нет, — отрезал Ланге. — Никто из студентов не видел его непричёсанным, это раз. Два — у меня закрытый инстаграм, там из местных только ты и Артём. И искренне понадеялся, что Тёмочке хватит деликатности не распространять эту фотку дальше. — Три — даже если кто и увидит, пусть попробуют доказать, что это он, а не, скажем, подружка старосты. Но знаешь, что круто? — вдруг подскочил Аркаша. — Мама лайкает фотки с ним! — То есть?.. — не понял я. — Это значит, что она его одобряет! — Но она же все тебе лайкает. — Да, причём сразу. Но эти — только через пару часов. И все-таки лайкнула. — Аркадий, — я обратился к нему с самой суровой миной. — Я должен задать тебе серьёзный вопрос. Он замолчал, весь во внимании. — Секас был? Шланг раздражённо поджал губы. — Нет, ещё не время. — Да какого хера? — праведно возмутился я. Далее следует обширная реплика Аркаши, пересказывать которую мне невероятно лень. Суть сводится к тому, что между ними сейчас все так нежно и хрупко, так тонко и прекрасно, прямо как... ну вы уже догадались, да? В «Клеменсе». — Да вы оба придурки, — махнул я рукой на него. — Отношения по книжке, блин. Фи. Кстати, а как же бедненькая «шланге»? Болит? — Болит, — Аркаша поник и уставился в пол, какое-то время помолчал, а затем снова наполнился энтузиазмом. — Но это... понимаешь, это так прекрасно, что я готов терпеть. Мне вдруг стало очень жалко Генриха Исааковича. — Не у тебя одного может болеть, Фриц тупой, — я ткнул его кулаком в плечо обвинительно. — Ты его мнением вообще интересовался? — Ну... — Аркаша замялся. — Он не противится пока, вроде. Позволяет прикосновения. — Стоп. Ты ему нравишься в этом смысле? — глядя на растерянное лицо Шланга, я чуть не застонал от досады. — Стояк у него есть? Тот неожиданно воссиял гордостью. — А то! Почти все время. Я спрятал лицо в ладонях, не понимая, что уместнее: ржать или плакать. — Два дебила — это сила... Да что же ты мучаешь человека? — взвыл я страдальчески. — У него лет пять, наверно, никого не было, а ты как целка-восьмиклассница, мозги пудришь и динамишь! Что, не замечал ни разу недовольную физиономию? Ничего странного? Разочарование там, грусть... Ланге завис на пару минут, затем несмело начал: — Ну... было пару раз, что я чувствовал что-то странное такое... такие долгие непонятные взгляды... с ожиданием, что ли. И пару раз, когда я обнимал его, он так... прижимался ко мне, тесно так. Я думал, у меня сейчас сердце всю кровь в член перекачает и я в обморок упаду. Или уложу его на стол и трахну прямо так. Я почувствовал, что мои глаза совершенно реалистично наполняются влагой от невыносимой тупости экс-соседа. — И ещё несколько раз у него как будто был такой... обескураженный вид, — Ланге с сомнительной надеждой обратил ко мне свой взор. — И он тебе ничего не говорил? — Нет. Обычно уходил в душ. — Этюд «Я и мой друг-дебил», — подвёл я итог. — То есть ты даже не догадываешься, что он там делал, да? Вот скажи, Шланг, чего ты ждёшь? Знака свыше? Чтоб он бросился на тебя с криком «Возьми меня, мой тигр-р!»? Ну да, ты этой клеменщиной наслаждаешься, конечно, но блин, не надо быть таким эгоистом! — Но я не могу! — Аркаша в ответ тоже стал повышать голос. — Он не даёт повода! — Что?! – я уже почти перешёл на возмущённый крик. — Повода?! Ты только что сказал, что он об тебя трётся! — Нет, — совершенно спокойно отрезал Ланге. — Погоди. Ты не понимаешь главного. В этой всей ситуации я на птичьих правах, пойми. Я его гость, я не могу решать, что будет делать хозяин. Не просто гость, я его студент. И он... он как будто сам не решил, что позволять мне, а что нет. В его глазах постоянно сомнение, смущение и ещё черт знает что. Он очень хорошо при всем, что я тебе рассказал, держит дистанцию. У меня нет лазейки, понимаешь? Мы все ещё на «вы». Прикосновения всё ещё редкость. Он замирает и перестаёт дышать, когда я к нему прикасаюсь. Как будто боится меня. А я... понимаешь, я знаю, как это — быть таким интровертом. Я просто пытаюсь дать ему привыкнуть к себе. К моему присутствию, моим прикосновениям, моим чувствам. Решив не отвечать, я в очередной раз вздохнул и предложил ему перекусить, вытаскивая из морозилки пачку вареников. Аркаша согласился, и я, пока варил их, размышлял, как эта пара может быть с обеих сторон такой невыносимо пассивной. Ну Ланге хоть маленький ещё, двадцать два года человеку. Но Шварц? Взрослый мужик, надо бы уже как-то разобраться, чего хочешь. А ведёт себя как засидевшаяся в девках пуританка из 19-го века. И хочется, и этикет не велит. Или нормы морали... не знаю, что у него там. — Зато! — решил похвастаться Шланг, обильно удобряя вареники сметаной. — Я отвоевал право его подвозить. Аргументировал тем, что он мёрзнет на остановке, а мне все равно по пути. Он ломался, но проиграл. — Но тебе же не по пути? — Вася, не тупи. Это ж ты меня надоумил. Ещё какое-то время мы жевали в тишине. — Знаешь, — заговорил Аркаша задумчиво. — Я вообще думаю и сомневаюсь. Насколько это чисто технически можно сделать в первые пару раз? Скорее всего, оба просто будем мучиться без особого толку... — Можно мы не будем обсуждать за столом жопу твоего возлюбленного? — Но у нас нет стола... — Фриц, не тупи. — Ой, — Ланге вдруг замер с вареником у самого рта. — Зачем я ем? Генрих все равно будет пытаться меня кормить. Он обещал котлетки сделать. Я приуныл. Как же вдруг захотелось котлет! Маминых. Это желание отбило у меня всю тягу в очередной раз обстебать его за данную реплику. — Ну не ешь, мне больше достанется, — я пододвинул к себе его тарелку. – Слушай, а привези пару котлет, а? — Ладно, — улыбнулся Шланг. Когда он ушёл, я некоторое время просто смотрел перед собой и с грустью думал, какой же я идиот. Все равно уже полнедели ничего не делаю. Лучше бы домой слетал. Буквально через полчаса я уснул, но проспал недолго. Мне казалось, что я буквально на секунду закрыл глаза, однако, открыв их, встретился с физиономией чрезвычайно взволнованного Шланга. Он сидел на своей бывшей кровати и виновато на меня косился. — Ты чё тут забыл? — сонно поинтересовался я, садясь на кровати и зевая. — Он меня выгнал, — тихо ответил мой друг. Он не выглядел расстроенным, скорее, удивлённым и растерянным. — Выгнал, — тупо повторил я, не сразу осознав смысл слов. — Как это? Только сейчас я заметил, что лицо Шланга не просто бледное на свой обычный манер — оно цвета бумаги. Да ещё и с контрастным румянцем на скулах. — Что ты натворил? — Я его едва не... — Аркаша хихикнул нервно. — Едва не изнасиловал. — Чего?.. — протянул я обречённо. — В смысле? — Не знаю, как это назвать, но... — он с силой тёр костяшки пальцев. — Я реально не мог ничего с собой сделать, не мог остановиться, как будто это не я. Просто зашёл и... вжал его в стену. Сзади. Он не ожидал совсем, но и не противился, — его взгляд стал ещё более виноватым. — То есть? — Как будто не мог поверить в происходящее, — Ланге стал дышать чаще, рассказывая. — Не противился, когда я его целовал. Сзади... в шею, плечи. Когда стал шарить руками под одеждой по животу, груди... по бёдрам... Он просто стоял, упёршись ладонями в стену, задыхался... Только попытался не дать мне расстегнуть брюки, но я все равно стащил их вниз вместе со всем остальным, до колен. Стал трогать, гладить его там... Он был такой твёрдый. Как будто этого хотел не меньше меня. Я сам расстегнулся за пару секунд, вжался в него членом. Даже не пытался войти, и так было хорошо до дури. Движения те же. Держал его за живот одной рукой, очень крепко, чтобы не отодвинулся, другой ему надрачивал. И знаешь... все равно головка оказалась немного внутри... Но я не толкал сильно, даже тогда понимал, что порву его нахрен... А хотел, чтобы ему было хорошо. Он так дышал... То ли стонал, то ли плакал... Я кончил гораздо быстрее. Развернул его, встал на колени, взял в рот. Он так согнулся... Чуть мне волосы не выдрал. Под конец так мощно толкался, я почти не мог дышать. И когда кончил... Такой кайф — чувствовать, как он дёргается, как сокращаются мышцы... А потом... Вась, я чуть не застонал... Такая деталь... Моя сперма по его бедру вниз. Медленно так, почти до колена... Я, как дурак, стою перед ним на коленях, целую все подряд, живот, бедра... А он согнулся, гладит меня по голове и... Я не уверен, но мне показалось, что он плакал. Всхлипы такие, подёргивания. Представляешь, такая вот глупая картина. Обнимал его, будто отбирают. Сам не понимал, что делаю. Не знаю, сколько так простояли. Я на коленях, уткнулся лицом ему в живот, повторяю, как заевшая пластинка, «я люблю тебя», а он стоит, штаны на лодыжках, и плачет, — Аркаша наклонился, упёршись локтями в колени. — А потом выгнал. Честно говоря, спросонья я не был готов к такому эмоциональному водопаду. Потому просто сидел, почёсывал лохматую макушку и пытался сообразить, что тут вообще можно посоветовать. — Думаешь, я должен вернуться? — он поднял на меня глаза. — Сказать ему все? Но я сказал. Сказал, что люблю его. — Да он давно знает, я ему сам сказал как-то по дури, — я отмахнулся, снова завалившись на кровать. — Странный этот твой Шварц... — Что значит, сам сказал? — напрягся Ланге. — Вася? — Ась? — я запоздало сообразил, что выдал лишнюю информацию. — Ну, в столовке сидел с Барашем, что-то ему такое говорил, а Шварц услышал. — Что ты ему сказал? — голос Шланга стал звучать довольно пугающе, потому я снова приподнялся. — Фрицик, прости, я не хотел тебя компрометировать, но, по-моему, наоборот, сделал лучше. Мы сидели, беседовали, не помню о чем. Шварц сзади меня сидел, я его не видел, ну и сболтнул... — Что именно? — Что он тебе нравится. — Нравится? — судя по тону, он явно мне не верил. И правильно делал. — Вася. Скажи мне. — Ну блин... я плохо помню, — я пытался скрыть, что чувствую себя сконфуженным, но врать не хотел. Мало ли, как это могло повлиять на их отношения. — Слово в слово не помню, но что-то вроде того, что ты о нем постоянно говоришь, любишь его и хочешь, и меня это достало, и так уже три года. В комнате повисло очень неловкое молчание. — Слушай, — я уцепился за спасительную тему. — Езжай к нему. Попробуй поговорить. Скажи все, как есть, как ты мне рассказываешь. Не надо стесняться, ты ему в зад член уже запихивал. Нечего больше стесняться. Пусть уже решит что-то. А то оба хороши, блин... Аркаша с минуту не реагировал, затем кивнул, поднялся и быстро вышел. Я выдохнул в облегчении, упал на подушку и расслабился, снова засыпая в надежде, что они там у себя все наладят без посторонней помощи.