Шланг, Барашек и моя Галатея

Около трёх дней ни один из блондинов не беспокоил меня своими любовными похождениями, потому я сосредоточился на собственной личной жизни, которая в последние месяцы била разноцветным ключом в сияющие небеса моих эмоциональных и сексуальных переживаний. Мила тоже вела дневник, но на бумаге. Он представлял собой даже не столько дневник, сколько альбом всяких интересных штук: туда она вклеивала фотографии, билетики, открыточки, все подписывала, обрисовывала красивым орнаментом, вставляла цитаты и стихи. На одной из станиц моя любимая сделала «окошко», створки которого прятали за собой сложенный листик со списком. В нем было больше пятидесяти пунктов. На мой вопрос, что это, она поведала, что тут она собирается отмечать, в каких интересных местах нам с ней удалось предаться амурам. В списке значились такие места, как музей, парк, крыша, лодка, пляж и так далее. В очередной раз повосторгавшись удивительной творческой натуре своей избранницы, я подключился к изобретению новых локаций. Напротив общаги и общественного туалета уже стояли звёздочки. Но для исполнения большинства пунктов все-таки пришлось бы ждать лета. Всю субботу мы изобретали способ пробраться на крышу незамеченными и не умереть там от холода с голыми задницами, потом махнули на затею рукой и заночевали у меня. В воскресение во второй половине дня она отправилась готовиться к семинарам, а ко мне ближе к ночи внезапно ввалился Шланг, на ходу говоря по телефону. Держа трубку плечом, он стряхнул почти растаявший снег со своего пальто в коридор, кинул верхнюю одежду на кровать и махнул мне рукой, усевшись рядом. Физиономия его выглядела шокированно-счастливой, если эти два чувства вообще возможно соединить. — Да, родной, через час примерно. Хорошо, я запомнил. Почему в «Ашан»? Есть же «Перекрёсток» рядом... хорошо. Нет, не скользко, дороги чистые. Какой-какой? Пошли мне список смс-кой, ладно? Да, очень голодный. Куплю, хорошо... ладно. Целую, — он положил трубку, а я перестал сдерживать смех. — Я только что отвёз маму в аэропорт, — начал он с ходу с видом, будто пересказывает мне новость, как минимум, о падении метеорита где-нибудь в Химках. — Вася-я, — он завалился на постель и положил на себя мою расчехлённую гитару, обнимая её. — Ебаный пиздец, Вася, я такое пережил!.. — Ну выкладывай, — выносить его ошарашенную, радостную физиономию в спокойствии было нелегко. Я приготовился к забавностям, однако и предположить не мог, что рассказ Шланга обернётся таким фарсом. — Я в шоке, Вася, просто в шоке, — отчеканил он. — Это что-то! Ты просто не представляешь! — И не смогу представить, пока ты не расскажешь, милый Фриц, — я снял с него гитару и сел рядом, приготовившись слушать. — Попытаюсь сначала. Правда, знаешь, я в таком возбуждении сейчас, не уверен, что смогу, но... короче!.. С чего начать? — Ну, начни с того, как ты его подготовил к этой экзекуции... — О, точно! Короче... Я думал, он меня убьёт. Но, знаешь... он выслушал на удивление спокойно. Он всегда спокойный, но тут воспринял, как будто ни капли не удивлён и вообще это нормальный ход событий. — Это потому что он еврей, — вставил я. — Да что ты прицепился к этим евреям, — закатил глаза мой друг. — Для них мама — это святое! — с уверенностью одессита заявил я. — Успокойся, Вася, люди любых национальностей бывают противоположно разными. Но мы не об этом. В общем, он меня выслушал, успокоил и сказал, что после его собственной матери он с любой справится. — Я же говорил! — Пойми, я думал, он начнёт возмущаться, это же такое вторжение в личное пространство, а он... так... с участием отнёсся, понимающе. Расспрашивал о ней очень подробно. И чем больше я говорил, тем хитрее улыбался, — Шланг и сам расплылся в восторженной улыбке. — Она прилетела вчера утром, а накануне, в эту пятницу, он... как бы это сказать... устроил показательный разнос квартиры. Выудил откуда-то патефон с пластинками, налепил на стены какие-то плакаты... вроде афиш фильмов годов, наверное, двадцатых. Вывалил на трюмо какую-то древнюю парфюмерию, видимо, бабулину, разбросал бумагу по всем столам, какие-то наброски вперемешку с лекциями. Навонял курительными благовониями, у меня аж слезы потекли, пришлось проветривать. Поставил на видное место чернильницу и рядом с ней роман Уайльда, «Телени» называется... я ночью хотел почитать — такая порнуха, я тебе скажу. Пафосная порнуха... в общем, понимаешь, у него всегда идеальный порядок. А тут заходишь — и просто хаос какой-то в комнатах. Такая модернистско-упадническая атмосфера. И сам тоже хорош... я поехал за мамой, возвращаемся из аэропорта, а он... ты бы видел. Если б не мама, я б его в коридоре выебал. Такая... такой... короче, если б я его так не любил, сказал бы, что у него был ну очень шлюховатый вид. Притом, понимаешь, он не был раздет или не делал ничего пошлого. Наоборот, очень галантно себя вёл. Мама была в восторге, я в шоке... Я изо всех сил пытался представить описываемую картину, но такие образы с привычным строгим Песцом у меня в голове ну никак не сочетались. — А почему шлюховатый-то? — Не знаю. Я не могу объяснить. Он при мне часто ходит без этого своего... чего-то. Что волосы держит в приличном виде. Я не знаю, гель какой-то или воск. А тут просто помыл их и дал высохнуть, ещё и взлохматил чуть-чуть. Короче, такой... как... грек. Купидончик. И мне все время казалось, что подкрасил глаза, как-то они уж очень выделялись. Они у него нормальные, серо-синие, пропорциональны лицу, но тут прямо... акцент такой. Дымчатый. И шёлковый галстучек. — Жуть. — И взгляд. Такие прикрытые веки и полуулыбка все время. И голос с субтоном. Понимаешь, вот такие пара штрихов — и образ кардинально меняется. Все остальное как обычно: рубашка, брюки, жилет. — Ну, так что мама? Аркаша закатил глаза. — Писалась кипятком. Знаю, нельзя так про мать, но иначе не скажешь. На меня за все время — ноль внимания. Мы почти не разговаривали, только в машине. А тут, понимаешь, такая персона, ещё и имя необычное, и вся эта декадентская обстановка... и стихи он ей читал, и про живопись они говорили, и про кинематограф, и про прочую хрень. Если б я так охреневши не любовался Генрихом, умер бы со скуки. Мне было особенно нечего сказать, так как мозг отчаянно скрипел, тщетно пытаясь соотнести сей занимательный рассказ с самым скучным из наших преподавателей. — Я её только что в аэропорт отвёз, ехал обратно, с ним говорил по телефону. Такой выдохшийся. Но весёлый, говорит, было интересно вот так немного попридуриваться. — Ну что тебе сказать, — я вскинул брови, начиная понимать происхождение его перманентно удивлённого вида. — Похоже, в ком-то умер актёр. Ланге замер, улыбаясь блаженно. Видимо, вспоминал растрёпанные кудряхи и шёлковый платочек своей богатой на сюрпризы половинки. — Он мне сейчас по телефону такой: «Теперь твоя мама будет думать, что я писатель-наркоман. А папа успокоится и будет уверен, что я с тобой скоро наиграюсь и уйду к другому молоденькому мальчику. Главное, не проболтайся, что твой парень — это унылый препод с мерзким характером». Ха-ха. Я его обожаю. Он охуенный... Распахнув глаза, он вдруг встрепенулся. — Так, чего я тут валяюсь. Поеду к нему, отлюблю, пока из образа не вышел, — он принялся рыться в пакете и выудил оттуда пару банок пива и чипсы. — Это тебе, в компенсацию за психотера... ой, — он вдруг поднял на меня виноватые глаза. — Я опять забыл про котлеты. — Да ладно, я их быстрее уже у мамы летом поем, — я заржал весело, принимая подношения. — Я постараюсь принести, честно. — Лучше принеси мне побольше милкивеев, Мила их хомячит по три за раз, мои запасы истощены. — Ладно, — серьёзно кивнул Аркаша, натягивая пальто, и вдруг снова тихо засмеялся. — А ещё он спросил, почему ты меня Фрицем зовёшь. И когда узнал, что это кличка, очень веселился и теперь все время надо мной стебётся по этому поводу. Говорит на смеси немецкого и идиш, особенно это смешно во время секса. Вроде трахаемся так хорошо, а он начинает вдруг хихикать и выдаёт что-то вроде «Ах, ви гут! Шнеллер, тифер, хертер, ах, дас ист фантастиш, о йа-а!». Вернее, это звучит, как «Ви гит», но такой акцент делает ситуацию ещё... комичней, — он с нежностью в глазах уставился в пол. — Я так его люблю. Держа кулак у рта и беззвучно в него хохоча, я покивал, обмахнувшись свободной рукой. Ланге уже почти вышел из комнаты, но вдруг обернулся и, превозмогая смех, добавил: — Апофеоз был, когда он в ответ на мои оральные потуги смотрел вниз, смотрел... и в самый ответственный момент запел «Ах, майн либер Августин» и заржал. Я чуть не подавился, — с этими словами он закрыл за собой дверь, оставив меня в одиночестве переваривать полученную информацию. Спрашивая себя, какое мне вообще до этого есть дело, я долго не мог заснуть, тревожимый сквозь дрёму фантазиями о томном Песце, в одном своём шёлковом платочке читающем лекцию, эротично сидя на преподавательском столе и периодически закидывая ножку на ножку. Решив, что из-за Шланга в ближайшее время рискую свихнуться, я пошёл в гости к Миле с целью сгрести её в охапку вместе с конспектом или одеялом и принести к себе. Когда я, вымотанный и счастливый, гладил рукой её шёлковый бок, мозг мой, наконец, подуспокоился и позволил беззаботно заснуть. Первую пару я благополучно проспал, как и следующее за ней окно. Перед третьей Шланг, положив руку мне на предплечье, уже было открыл рот для очередной трогательной истории, но я тут же среагировал, подняв указательный палец. — Не-а! Ни слова про Песца, пока я не получу свои котлеты, понял? Пару секунд он моргал с открытым ртом, затем сконфуженно кивнул. От продолжения диалога меня спас звонок, а от аркашиных душевных излияний его же короткая память. — Ну, прости, — взмолился он в среду шёпотом, когда я прямо на лекции снова сдержал порыв поведать мне нечто умилительное. — Я правда помню об этом, но... прихожу к нему, смотрю в эти глаза и сразу обо всем забываю. У меня есть идея! Он поднялся и тихонько вышел «в туалет», вернувшись с удовлетворённым видом и известив меня: — Я только что ему сказал, что очень хочу котлеты. — А он что? — я прыснул, прикрывшись конспектом от взглянувшего на нас лектора. — Он... осадил меня, что я его выдёргиваю с лекции по таким дурацким поводам. Мог бы и смс написать. Но обещал сделать. — А он их жарит или тушит? — мечтательно поинтересовался я. — Понятия не имею, — честно ответил Ланге. — Они с корочкой. На коротком перерыве мы услышали, как девушки хвастают друг другу, кто как собирается отметить День Всех Влюблённых, запланированный календарём на ближайшее воскресенье. — Вы что-то будете делать? — поинтересовался я у Шланга. — Понятия не имею. Не уверен, что Генрих об этом вообще помнит. — Как не помнить, повсюду сердечки, шарики, конфетки... — Думаю, он бы предпочёл получить в подарок что-то... хотя... я уже ни в чем не уверен, — отстранённо сказал Ланге. — В смысле? Ответил он не сразу, немного подумав. — Он... очень многослойный. Привыкнешь к первому слою, открывается второй... и третий... и далее. Если бы меня спросили, что он хочет в подарок, когда мы только начали встречаться, я бы сказал, что что-то полезное. Ещё через месяц — что-то забавное. Сейчас — что-то необычное. У него как будто раз в месяц открывается новая грань. — Ну и круто, зато не соскучишься. — А ты придумал подарок? — Ага, давно уже. Я коротко пересказал ему свою задумку с татуировкой в виде символа, связанного с Милой. — Очень смелый шаг, — сдержанно ответил друг. — Учитывая, сколько раз за последние пару лет у тебя менялись подруги. — Я ни с одной ещё не переживал такое чувство родства и единения, Фрици. Пока что просто сделаю пару эскизов, покажу ей, спрошу её идеи. События следующего дня повергли меня в состояния не шока даже, а весёлого ахуя. После занятий меня в коридоре поймал Шварц. До сих пор за все три с половиной года бакалавриата он ни разу не заговаривал со мной вне учебного процесса, потому событие само по себе выходило из привычной колеи. Он неодобрительно побуравил меня темными глазками с минуту, настоятельно посоветовал подойти к Бутову по поводу диплома, так как бегать за мной завкаф намерения не имел. А затем протянул мне пакет, в котором лежало что-то тёплое, и молча ретировался. Я неверяще заглянул внутрь «посылки» и блаженно прикрыл глаза: в пластиковой коробочке, обмотанной полотенцем, лежало приличное количество очаровательных, маленьких котлеток. — Ну все, Шланг, я твой, — хмыкнул я сам себе и отправился в общагу, радостно размахивая пакетом и присвистывая. Кстати. Мой потенциальный читатель мог бы заподозрить, что я совершенно позабыл таких моих персонажей, как Одоевский и его милашка-зам. Я не забыл. Но оба сих товарища в этом семестре у нас ничего не вели, потому я с ними практически не пересекался. Другое дело — летняя сессия, ГОС-ы и защита. Чувствую, там без этой парочки не обойдётся... О чем я?.. А, ну да! Вкушать пищу богов в одиночку было не с руки, Мила мясо почти не употребляла, потому полакомиться добычей я позвал Тёмочку, который по удачному стечению обстоятельств был чрезвычайно голодным и варил на кухне макароны. Прибежав ко мне с кастрюлей и кетчупом, он буквально светился от счастья. — Бараш, ты что, голодал? — я удивлённо окинул его взглядом. — Нет! — расплылся в улыбке Тёмочка. — Но мне необходима энергия! — Ты собрался бежать марафон? Баранов зарумянился, отрицательно помотав головой. — А-а, — протянул я в догадке. — Любовный конфликт исчерпан? — Ага, — он попытался засунуть в рот целую котлету, но без особого успеха. — Ты сам сделал? — Не, это фрау Шланг, — я последовал его примеру. Может быть, так сказывалась на мне студенческая жизнь с постоянными перекусами всякой дрянью, но настоящая домашняя еда показалась вдруг неизмеримо вкусной. Матушка моя готовила их совершенно иначе: котлеты получались у неё крупные, румяные, мягкие внутри, обжаренные на сале... Шварц, по-видимому, запекал их в духовке, ни хлеб, ни рис не добавлял, свинину не котировал, заменив курятинкой, зато от души навалил каких-то заморских специй. — Везёт Аркаше, — оценил кулинарные потуги Песца Баранов. — Ванечка если и готовит, то всякую хрень с непроизносимыми названиями. Но чаще покупает готовую еду и разогревает. — Так что там с Ванечкой? К фривольному обращению с именем Бутова я уже давно привык, поэтому был спокоен и перспектив поперхнуться не имел. Тёмочка блаженно зажмурился, словно грелся под Солнцем. — Мы в тот вечер поехали в ресторан. Я про него раньше не слышал, но если не знать, что он там есть, никогда не заметишь. Такая... атмосфера уединения, для парочек специально. Он меня покормил, мне было радостно и дискомфортно одновременно. Потом взял за руки, сжал крепко и спросил, хочу ли я попробовать заново. Без третьих лиц и уловок. Я был так счастлив. Ужасно смущался. Он пригласил к себе, и у нас первый раз все было... «по-нормальному». Без всяких БДСМ-ок и прочих штуковин. Как мне мечталось в самом начале. Он как будто знал, чего я хочу, предугадывал желания. Делал все, чтобы мне было хорошо. У меня никогда ничего такого раньше не было. — Неудивительно, — я ненадолго перестал жевать. — Вы же трахаетесь полгода. Естественно, он знает, что тебе нравится. — Нет, это совсем другое, — не согласился Баранов. — А в чем разница между этим и тем, как было раньше? Тёмочка подумал немного. — В антураже. Стиле. Ролях... да я не знаю... ни в чем. Видимо, в его природе кого-то обожать, забывая себя, — он с ласковой печалью улыбнулся, напомнив мне Шланга в прошлом семестре, но вдруг повеселел. — А мне такой вариант очень даже подходит. Знаешь, я понятия не имею, насколько серьёзно это все и как он меня воспринимает. Хочу, конечно, чтобы было серьёзно... но сейчас мне просто хорошо.