Шланг, Барашек и моя Галатея

Итак, к одиннадцатой моей записи мы подошли в относительной стабильности. С середины февраля по начало мая никаких перипетий судьба ни мне, ни моим блондинчикам не готовила. Шланг продолжал развращать свою робкую пассию и по-немецки аккуратно докладывал мне о каждом шаге, в результате чего в один день я предложил ему завести журнал с таблицами, схемами и диаграммами и каждую неделю приносить мне его на подпись. Судя по отсутствию улыбки на его лице, я на секунду решил, что он воспринял моё предложение всерьёз. Мы с Милой осваивали все новые локации для её тайного списка и вместе ходили в тренажёрный зал, так как за зиму оба наели себе бока. Тёмочка периодически притаскивал всякий жуткий инвентарь с целью обсудить общие интересы с Аркашей, который обнаружил себя в садо-мазо тематике далеко не новичком (в теории), хотя пылкого интереса к сей субкультуре не имел, выдёргивая оттуда разве что детали. В один из снежных весенних вечеров, поджидая Шварца, он поделился переживаниями после очередной попытки приобщить любовника к миру эротического членовредительства. В этот раз мой настойчивый друг, руководствуясь, скорее, инстинктами, нежели мозгами, мешал ему переодеваться после рабочего дня — прижал к себе в весьма агрессивном поцелуе, а затем с ухмылкой рискнул залепить ему лёгонькую пощёчину. Интенсивность реакции превзошла все ожидания, однако слегка не в ту степь: Шланг не учёл, что именно в этот миг Генрих Исаакович вытаскивал из брюк ремень. Хорошенько получив по своей упругой, накачанной заднице этим самым ремнём, напугался он больше не физической расправы, а бешенства, сверкнувшего в сизых глазах перманентно спокойного Шварца. Потому свои попытки на время оставил. Но недобрый блеск в этих светлых очах говорил об очередной коварной задумке... Я же про Тёмочку говорил. Барашек, казалось, поначалу открестившись от БДСМ-ки, при отсутствии молчаливого давления со стороны интересов партнёра влез в эту тему ещё глубже, но уже по собственной инициативе. Был он при этом неутомим, что стало сказываться на внешнем виде счастливого, но потрёпанного Бутова. Может быть, я замечал это, так как часто видел его вблизи, наконец-то (в середине марта) подкатив к этому доброму человеку по поводу диплома. Он с ходу выдал мне тему, полагая, что о ней я даже не задумывался (и оказался совершенно прав), дал пару книжек, несколько дипломных работ предыдущих бакалавров, некоторое количество ссылок и сказал не приходить, пока не составлю мозаичным путём из этого всего хотя бы теоретическую часть. Таким образом, у меня наметился заранее ненавидимый мной диплом, который я нехотя начал писать, стимулируемый угрозами Милы отлучить меня от тела. В остальном в Датском королевстве, оно же наш Геофак, все было мирно и тихо, потому я просто кратко расскажу о важнейших событиях этих пролетевших, как одно мгновенье, месяцев. День всех влюблённых мы отмечали... в общем, кто во что горазд. Мы с Милкой все воскресенье проторчали в аквапарке, где она вытащила из меня душу, вынудив освоить пятой точкой все самые сумасшедшие горки. Я превзошёл сам себя, изобретая все новые оригинальные отмазки, в итоге откровенно признался, что я жалкое ссыкло и потому с самой высокой горки не поеду, но мою любимую это только раззадорило. И как вы думаете, что она сделала? Правильно, решила вдохновить собственным примером. Ничего не оставалось, как отдаться стихии вслед за этой безрассудной барышней, а затем вытаскивать шорты из задницы. Ну ладно, ладно... я утрирую. На самом деле, было очень круто. Шланг для своего Генриха на выходные снял коттедж где-то в Подмосковье, жарил ему мясо на гриле, любился с ним на коврике у камина в лучших традициях романтического кино и постил бесконечное количество фоток в инстаграм, некоторые из которых даже я назвал бы неприличными. Бутов с Тёмочкой затусили в тот день где-то на садо-мазо-вечеринке, причём в соответствующих костюмах, думать о которых я отчаянно не хочу. На двадцать третье февраля все вроде бы отделались только подарками, на восьмое марта Мила получила от меня очередной годовой запас сладкой провизии. А вот в среду, тридцатого марта, мы впервые собрались той компанией, которую я описывал в предисловии к сему опусу. Причина была весомая — мой день рождения. План у меня был нехитрый: посидеть со своим близким окружением в одном милом ресторанчике на Октябрьской. Чисто прикола ради я заявил в процессе приглашения на «банкет», что прийти необходимо с дамой сердца, чтобы было кому развлекать мою Милу во время скучных мужских бесед о футболе и политике. Поначалу я решил не делать предварительный заказ, полагая, что вечером в рабочий день столик на четверых обязан был найтись. Но тут, буквально за двое суток до запланированного события, Тёмочка радостно известил меня, что Бутов не только согласен принять участие в нашем празднике жизни, но ещё и взялся уламывать Шварца. Отказывать начальству последний практически не умел, потому с зубовным скрежетом в итоге согласился, что выяснилось в среду с утра, потому я во время большого перерыва решил все-таки позвонить и заказать столик на шесть персон. Для подстраховки. Признаюсь, такой поворот выдался для меня в итоге весьма выгодным предприятием. Во-первых, я сэкономил приличную сумму, так как платить за гостей преподы мне не позволили: Бутов взял под своё финансовое крылышко Тёмочку, а Шварц долго буравил недовольным взглядом невозмутимого Аркашу, не позволившего ему заплатить за себя, чем, судя по лицу своей пассии, посягнул на его независимость. Во-вторых, я получил в два раза больше подарков, нежели ожидал. Но самым забавным и ценным подарком было явление всех этих лиц во взаимодействии. Иван Георгиевич подтвердил свою репутацию компанейского парня, весь вечер травил байки, затыкал поначалу неловкие паузы и, в целом, сыграл ключевую роль в установлении тёплой атмосферы всего действа. Румяный, хихикающий Тёмочка при этом глядел на него с таким восторженным обожанием, что глазки его, казалось мне, сейчас заблестят яркими звёздами, как в аниме. Аркаша был за рулём, потому не пил, но улыбался и хохмил вместе со всеми. По Генриху Исааковичу с первых секунд было видно, что чувствует он себя очень неловко, из чего Бутов тут же принялся делать комедию, заодно отвлекая внимания от Шланга, который то и дело бедненькому нашему куратору подливал. Не то чтобы к концу вечера тот был совсем неадекватный, но на пару пошлючих анекдотов его хватило, причём рассказал он их так, что от смеха у Милы потекли слезы. Тёмочка и его кавалер приехали на Октябрьскую на метро, так как опаздывали и опасались в час пик встать в пробке. Мы их подкинули до стоянки универа, где они пересели в Пассат Бутова. Я в очередной раз удивился, какие у наших преподов симпатичные авто. Не Ауди декана, конечно, но смотрелась эта машинка довольно солидно. Шланг напоследок обнял меня и ещё раз поздравил. Кровожадная улыбка его не предвещала ничего хорошего, и я сочувственно покосился на рассредоточено моргающего Генриха Исааковича. На следующее утро Аркашина чрезвычайно довольная физиономия дала мне понять, что он, кажется, нашёл способ уломать своего целомудренного Песца на капельку хардкора. Далее опять шёл спокойный период, полный тоскливой работы над дипломом. Тоска стала ещё отчаянней, когда Ланге невзначай упомянул, что его собственная выпускная работа на девяносто девять процентов готова. Однако у меня была поддержка в виде Милы, которая всеми силами старалась найти для меня стимул продолжать научные изыскания. Она нарисовала на большом листе портрет Ленина, снизу приписала «Учиться, учиться и ещё раз учиться!» и прилепила на стену прямо над моим письменным столом. Частенько случалось и такое, что это удивительное создание следило, чтобы я не отвлекался на игры и видео с падающими людьми. Более весомым утешением стало её обещание за каждые оконченные пять печатных страниц делать мне умопомрачительный минет. Дело стало спориться. В конце апреля погода стояла все ещё мерзковатая, но наших факультетских любителей спорта это не удержало от того, чтобы начать сезон тренировок на открытых игровых площадках. Отсутствие травы их также не пугало. Вот непосредственно декана это не пугало настолько, что он, не задумываясь, играл в белых, как альпийские снега, гетрах. Факультетская «сборная», собранная из бездельников-магистров, скучающих аспирантов, некоторых отчаянных бакалавров и молодых преподавателей представляла собой на удивление сыгранную команду, одной из сильных сторон которой была универсальность большей части игроков. За это следовало сказать спасибо Бутову, который, в молодости будучи «забивающим» вратарём, теперь приучал подопечных быть взаимозаменяемыми. Одоевский формально занимал снисходительную роль главного тренера, но на деле тренировать кого-либо ему было невероятно... влом. Потому он перекладывал сии обязанности на Ивана Георгиевича, которому они были в радость, и приходил просто поиграть. — И погарцевать, — хитро выдала Мила, наблюдая за его аристократичной пробежкой. Рядом семенил Мирослав Иосифович, попутно размахивая руками и о чем-то с чувством вещая. На поле с Квилецким происходила удивительная трансформация. Из печальной, вечно усталой, унылой лисички он превращался в отмороженную, бешеную лисэ: носился по периметру, не зная усталости, технично отбирал у студентов мячик, в одиночку прорывался к воротам... Предвидя такое развитие событий, Бутов старался играть за противоположную команду и принимал удар замдеканового энтузиазма на себя. Нас на тренировку затащил Тёмочка, аргументируя призыв необходимостью погреться на капризном весеннем солнце, которое ещё непонятно когда выглянет, однако было очевидно, что тигриные прыжки гибкого, жилистого любовника в воротах интересовали его куда больше ультрафиолетовых ванн. Мила угорала над Мирославом Иосифовичем, называя его то молекулой, то микробом, то батарейкой-дюраселкой, а я впервые в своей жизни любовался чудно сложенными мужскими ногами, принадлежащими Одоевскому. Собственно, никто кроме него ещё шорты надевать не осмелился, но про холод глава нашего факультета, кажется, не слыхивал. — На кого это ты слюни пускаешь? — подозрительно поинтересовалась моя девушка. — Вот это коленки у декана! — с чувством выпалил я. — Ух, я бы полапал! Она хихикнула, странно посмотрев на меня. — Если как-нибудь соберёшься, предупреди меня, я буду снимать этот момент на видео. Баранов вдруг напрягся, так как именно в этот момент кто-то из магистров с немаленькой скоростью влетел в Бутова. Тот практически не пошатнулся, но невысокий, хотя крепкий паренёк остался валяться на голой земле, смеясь и протягивая завкафу руку, чтобы помог подняться. Меня это почему-то тоже очень рассмешило. — Твой Бутти как постамент, — ткнул я Тёмочку в плечо кулаком. — Можно об него краш-тесты проводить. Я вытащил из сумки бутылку колы и вручил каждому по пачке чипсов. Игроки начали постепенно расходиться, остались только Иван Георгиевич и несколько парней, отрабатывающих одиннадцатиметровый. У Милы вдруг засияли глаза, она чмокнула меня в губы, скинула сумку и побежала на поле — очевидно, попроситься тоже попинать мяч. Я хотел было пожалеть её белые кроссовки, но решил, что оно того стоило, глядя, как она одним точным ударом отправила снаряд в девяточку, удивив даже не шолохнувшегося в воротах завкафа и всех обступивших её парней. — Молодец, Милка! О, кстати, — хлопнул меня по колену Тёмочка. — Аркаша просил передать тебе конспект по спецкурсу, — он порылся в своём рюкзаке и протянул мне плотный блокнот в чёрном кожаном переплёте. — Это не конспект, — я взял знакомый предмет в руки. — Это его книжечка с измышлениями о бытии. — С чем? — не понял мальчик. Он забрал у меня из рук блокнот, открыл его на середине, пробежал глазами по перечёрканным по десять раз строчкам и тут же закрыл. — Ой. Аркаша мне сказал: возьми из моей сумки чёрную тетрадку. Ну я и взял, что первое увидел. Надо вернуть, это же, наверно, личное... — Да ладно, — возразил я. — Он мне это неоднократно давал смотреть. Видишь, кое-где странички жёлтым маркером помечены? Это те стихотворения, что мне понравились. — Ничего себе, — присвистнул Баранов, перелистывая страницы. — Это ж сколько он написал тут! С таким объёмом можно уже сборник поэзии выпускать. — Он скорее убьётся, чем даст это читать посторонним, — заметив, как мальчик снова прикрыл блокнот, я поспешил добавить: — Ты наш друг, тебе можно. Правда, ввиду некоторых обстоятельств в последнее время там одна любовная лирика. Порой даже... э-эм... эротическая. Я взял тетрадку у хихикнувшего с пониманием ситуации Тёмочки и открыл на последней исписанной странице. — Глянем-ка, что у нас тут самое актуальное... В стихотворении предположительно имелись четыре строфы, но три из них были яростно перечёркнуты, будто у Шланга на каждую из них протекла ручка, которую он тщательно размазюкал, затем пытался расписать, затем вёл невероятно скучную, многочасовую беседу по телефону. Уцелевшая строфа содержание имела следующее: «И горячим дыханием, и скользящими взглядами, И улыбками робкими, и шептаньями томными, Ты меня, сердцем хладного, твоим кудрям агатовым Вечным сделал, безропотным, неустанным паломником». — Вот это пафос! — загоготал я, в который раз поражаясь, как такая нежная, трепетная душа поэта могла прижиться в таком здоровом лосе, как мой Фриц, с его-то сдвинутыми бровями, жёстким взглядом и слишком заметным мышечным корсетом. И «шланге». — Паломник, блин... а че, реально паломник, на кафедру идти готовился, как крестоносец в Иерусалим. Разве что деревни по пути не грабил. Тёмочка, поначалу пытавшийся сохранить серьёзный вид, не выдержал и тоже рассмеялся, затем посмотрел на меня с укором. — Вот ты его стебешь, а он тебе, можно сказать, душу открыл, самое сокровенное показал, — не знаю, почему, но эти его слова рассмешили меня ещё сильнее. — Ты не прав, Аркаша молодец, у меня бы никогда не получилось так красиво сказать что-то про Ванечку. А я ведь вижу его очень красивым, и он такой... необычный, так и напрашивается на эпитеты. Но я в лирике полный ноль. Да он бы и не оценил. — Не, это, конечно, пипец... то есть Песец, но порой у него выходит что-то действительно годное, — решил я защитить Аркашку сам от себя. — Сейчас я тебе что-нибудь найду... Баранов принялся внимательно следить за тем, как я выискиваю собственные пометки. — О, нашёл, — я разгладил корешок блокнота. — Что-то непонятное, но красиво. «Так, уходя от надоевшей женщины, отпускающей с миром, тепло провожающей, приняв окончательное решение, сознаешь, наконец, какая же красота в ней». Некоторое время Тёмочка задумчиво глядел в пространство, затем удивлённо посмотрел на меня. — Вот знаешь, ему сколько, двадцать два? Три? А такое ощущение, что тому, кто это написал, уже за сорок. — Ну да, в нашем возрасте обычно говорят не «женщина», а «девушка». Правда, Аркашка сказал мне, что хотел написать это о своей матери, но у него не получилось. На, сам поройся, — я протянул ему блокнот и принялся любоваться Милой, с громкими счастливыми воплями пытающейся пробить Бутова, чьи почти два метра роста оставляли ей не так много шансов. Некоторое время Баранов тихонько шелестел листками, то посмеиваясь, то вздыхая, то просто улыбаясь, но вдруг удивлённо хмыкнул и процитировал: — «Он был молод, влюблён, неотступен, брезглив и дик, И все силы кидал на борьбу с её вечной скукой. А она была с грустной улыбкой и статусом «positive» — Сабмиссивной, несвежей, стареющей потаскухой». Он посмотрел на меня и почесал в затылке недоверчиво. — Какой злой Аркашка. На кого это он так обиделся? — Без понятия, — пожал я плечами, продолжая разглядывать милкины футбольные потуги. Не рассказывать же Барашу, что это стихотворение он тоже начинал писать про мать. Не то чтобы у Шланга был какой-то Эдипов комплекс, но, как мне казалось до того, как все его внимание перетянул на себя Шварц — на матушку свою был он давно и глубоко обижен за тотальную нехватку внимания в детстве. Тёмочка прервал мои размышления, рассмеявшись вдруг. — Что это такое? А-ха-хах, какая прелесть! «Я помню чудное мгновенье: Я начал вдруг писать курсач! Меня накрыло вдохновенье И страх грядущих пересдач». Он откинул голову, смеясь во весь голос. — Можно я это скопирую себе? Так своевременно! — О-о, это мы со Шлангом вместе написали в подпитии, кажется, на третьем курсе. Всю ночь сочиняли, — я взял у него тетрадку и встал на скамейку, приготовившись декламировать с чувством и с необходимыми акцентами. — Кстати, каждая строфа из Пушкина, разные стихотворения. Итак... Я прочистил горло и начал, патетично жестикулируя свободной рукой. Заодно краем уха услышал шаги подбегающей Милы. «Пока не требует студента К священной жертве сам декан, В заботы суетного света Он погружен, как в океан. Ещё недавно, с волей в ссоре, Я счёл науку тяжким горем. Лицом в конспекте я лежал... Декана глас ко мне воззвал: «Очнись, студент, пиши, работай! Исполнись жаждою труда! Не раз облиться надо потом, Чтоб рыбку вынуть из пруда!» В общаге, хладной и пустой Над ноутом, жаром раскалённым В ночи, склонясь над курсовой, В стремлении самозабвенном Часы надежд и наслаждений Прервал я, от себя гоня; Тогда какой-то славный гений Внезапно посетил меня! Курсач, до утра дай отраду Моим мучительным строкам! О, крепкий кофе, пятый кряду! Дай скорости моим мозгам! Беги, сокройся с глаз моих, О, лень, бездействия царица! Пишись, пишись мой курсовик! Позволь словам, как мёду, литься! Пока, как масло, мысль кипит, Пока мозги для знаний живы, Пускай курсач мой все вместит Души прекрасные порывы! Когда ж умчится ночи мгла Я устремлю на доску очи. Но... если бы душа могла Забыть курсач до новой ночи!» Я перевёл дыхание и проржался, глядя на восторженные лица моих слушателей-младшекурсников, затем снова продолжил: «Оковы тяжкие в былом, Курсач дописан — и свобода Встречает радостно у входа... Курсач ведь легче, чем диплом. Усердно помолившись богу, Часок-другой вздремнув с утра, Прощайте, братцы: мне в дорогу, На казнь... к наУчруку пора. Нечасты были наши встречи: Его терпенье, мирный взор — Что самый тягостный на свете Для совести немой укор. Пред ним, склонив главу, стою, Свести с зачётки глаз нет силы И говорю: наУчрук, милый! Примите клинопись мою! И он в ответ на все моленья: «В чем прок мне вас теперь ругать, Когда бы вашему творенью Я мог оценку даровать!» * * * «Бог помочь вам, друзья родные! Оставим праздность на потом. Прощай, свободная стихия! Теперь уж недалёк диплом…» Тёмочка радостно засмеялся, а Мила захлопала в ладоши. — Это шедевр, Васька! — Баранов аж встал от переполнявших его эмоций. — Можешь мне скинуть? Я хочу Ванечке показать, как раз никак ему курсовую не донесу. Пропажу Ланге обнаружил этим же вечером и не поленился до меня доехать. Заодно был столь мил, что привёз пластиковую коробочку с гуляшом. Надо сказать, мало кто удостаивался чести видеть в моих глазах так много преданности и немого обожания, чем он в этот миг. Для себя он выудил из моих запасов сушёных кальмаров и баночку пива, составив мне компанию на ужин, а заодно, помимо гуляша, накормил меня ещё одной историей про своего любимого Песца, но на сей раз, под стать дневному поэтическому настроению, она оказалась... не такой, как всегда. Я даже не возьмусь это пересказывать в своей обыкновенной манере, да и слова Аркаши приводить цитатами не стану, так как он своей матерщиной попортил бы изрядно красоту шварцевой интеллигентской речи. А речь была следующая. Я хорошенько отфильтровал её от посторонних вливаний, однако никак не могу быть уверенным в полной достоверности, даже несмотря на шлангову невероятно точную память. Прожекторы и сцена на сей раз не потребуются, вместо них декорациями должна выступить тёмная гостиная с синим светом из незашторенных окон третьего этажа, мягкий диван, сидящий на нем Ланге и устроившийся в его объятиях, положив голову на сильное плечо, Генрих (для атмосферы — без отчества). Говорит он то шёпотом, то этим своим тихим голосом с субтоном. Смотрит внутрь себя и иногда легко улыбается. Аркашке предоставим прерогативу его поглаживать по кудряшкам. Все, самоустраняюсь. «Я до мозга костей правильный, с самых первых шагов. До извращения правильный. Но иногда я смотрел в зеркало и чувствовал, что в действительности хотел бы прожить жизнь совсем иную. Эксцентричную, страстную жизнь со взлётами и падениями, глупостями и срывами, слезами и хохотом. Но я так мало приспособлен для настоящих чувств. Живу, как наблюдатель, без инициатив и перемен. Мне порой хотелось родиться в начале двадцатого, дружить с Лоркой, искать себя в живописи, плевать на социальные нормы, заводить знакомства на день или два, жениться на своей музе и сгорать от ревности. Совершать непоправимые глупости, переезжать без конца, без конца жить в поиске... Но я родился в самом дождливом на свете городе, где люди брезгуют друг другом, где все друг другу чужие. Всегда уверенный, что живу для своих благодетелей. Всегда боялся их разочарования, считал манной небесной их тираническую любовь. Я ведь даже был женат. На той, которую не выбирал, на такой же правильной, с той же задушенной тоской в глазах, передавленными бульдозером стремлениями. И только раз в жизни чувствовал себя счастливым. Когда отпустил её, с гетом, с её жаждой исследований и открытий. Она во Флориде, живёт с любимым человеком, занимается любимым делом, ходит на любимый пляж... А у меня не нашлось сил, я здесь, все такой же правильный, с таким же дождливым наполнением, как мой самый дождливый в мире город...» После этого Ланге, должно быть, уложил его к себе на колени, наклонился и целовал, затем напоминал, что он, такой правильный до мозга костей, живёт уже несколько месяцев с мужчиной, со студентом, с неевреем, с немцем на четверть, и уже этим всю свою правильность в клочья порвал без возможности восстановления. Шварц, наверное, в ответ смеялся искренне прямо ему в живот, а Аркашке было ужасно щекотно.