Шланг, Барашек и моя Галатея

Способ пробраться на крышу мы с Милой так и не изобрели. Однако, ища компенсацию в альтернативе, с приходом тепла освоили массу новых интересных мест. Валяться на земле было ещё холодно, так что мы были похожи, скорее, не на влюблённую парочку, ищущую приключений, а на двух воров-рецидивистов. Крышу высотки организовал нам мой знакомый по качалке. Какой-то захолустный подвал, где мы получили самую большую дозу адреналина, вдоволь натоптавшись по крысам, — милкин знакомый диггер. Укромное местечко в Парке Горького мы обнаружили своими силами, а Ботанический сад и ВДНХ вообще стали нашими любимыми целями визита... Милкин список заполнялся на глазах, а в ближайшей аптеке на меня смотрели, как на извращенца. Я вздыхал и успокаивал себя мыслью, как бы там посмотрели на Бутова, который как-то раз явился в универ с любовно рассечёнными бровью и скулой. Баранов в этот день ходил с виноватым видом. На чем мы там в прошлый раз закончили? А, ну да, я писал о романтичных настроениях нашего куратора, свернувшегося клубочком на коленках у Шланга в темной гостиной. Я Аркашке тогда заявил, что это первый раз на моем веку, когда он рассказывает про несчастного Песца что-то действительно интересное, и предложил, раз он такой весь из себя, делать для него какие-то эксцентричные вещи. Фрицик мой активно кивал, но был в таком умилении, что, кажется, не совсем понял, о чем я вообще говорю. Ещё спустя несколько дней, практически уже на нашей последней сессии, он зажал меня в углу сортира (чем изрядно напугал) с неожиданным обвинением, что я спровоцировал у него... кхе-м... «сдвиг фетишей». Я хотел было спросить, это как вообще? Но он тут же сбивчиво начал объяснять, что после того случая, когда мы первый раз подкинули Шварца домой, а я рассказывал про строгую училку на шпильках, все было хорошо, но я недавно опять напомнил о сем сказочном образе, и поэтому он, бедняжка, увидал во сне своего Генриха... ну, разумеется, на шпильках, с помадой, юбка-карандаш и все дела. И он скорее удавится, чем признается в этом Песцу, ибо тот его тогда точно вышвырнет и котом вслед запустит. И теперь вот он вынужден молча страдать. Я тогда так сильно хотел избавиться от близости этого страстного арийца, прожигающего меня своим не по-арийски горячим взглядом, что принялся советовать ему необдуманные вещи. — А почему бы и нет, Ганси? — нервно хихикал ваш покорный слуга. — Ты уже увидел, что он достаточно смелый для всяких экспериментов, может быть, и такое для тебя сделаем... Попробуй намекнуть, прощупать, что он об этом думает... До поры до времени мы благополучно об этой беседе забыли. Тем более, что на одну из предэкзаменационных консультаций он пришёл с кислой миной, ёрзал задницей по стулу и морщился, затем, устав от моих настойчивых вопросительных взглядов, написал мне на клочке бумаги записку: «Он меня побил и поимел =(«. Я приложил все усилия, чтобы не засмеяться в голос, закрыл себе рот рукой, чтобы не выдавать весёлость всхлипами, и в ответ нарисовал ему три здоровенных вопросительных знака. Аркаша только покосился на меня печально, а после занятия рассказал, как пытался поговорить со Шварцем о его неприятии принуждения. Позиция Песца была ясна и логична: он полагал, что нравиться такие вещи могут только в том случае, если ты никогда не сталкивался с ними в реальности. Думать об этом и делать соответствующие выводы мне не хотелось вообще, но Ланге свой речевой поток сдержать не мог. — Он сказал, поверь, если бы кто-то в реальной жизни принуждал тебя, ты бы никогда не смог думать об этом без тошноты. Я стал с ним спорить, объяснял, что я не хочу его насиловать, не хочу делать больно, что это просто часть игры. У него был такой вид, как будто он вообще сожалеет, что со мной познакомился. Отвёл меня в спальню, привязал руки к кровати, всыпал ремнём нехило так, до сих пор сидеть больновато. Ну и выеб. Довольно грубо, по правде говоря... потом отвязал, сел напротив с лицом, будто только что лекцию читал, и сказал поделиться впечатлениями. — А ты что? — я хмыкнул, не уверенный, что такая показательная трёпка могла произвести на моего друга хоть какое-то впечатление, учитывая его привычность к жестокости в порно. — А что я? Я терпел, я же его люблю. Так ему и сказал. Вроде, если тебе это приятно, ты можешь так делать, я выдержу. Он закрыл лицо руками, отвернулся и молча влез под одеяло. В одежде. И с головой накрылся. Я тоже влез, обнял его, стал просить прощения... — За что? — Не знаю, но вдруг помогло бы. Он повернулся ко мне и давай целовать, румяный такой, несчастный, как будто ему ужасно стыдно. Я ему говорю: ну чего ты, я же тебя люблю, ты мне так не сможешь сделать больно. Но знаешь, Вась, я вот сейчас вспоминаю этот момент... ну, когда он меня связал. И у меня такое неприятное чувство внутри. Вроде ничего страшного не случилось, но, если честно, мне не понравилось быть жертвой. То есть... снизу я могу быть, без проблем вообще. А так... Но ради него я могу потерпеть. Я обнял его рукой за шею и притянул его голову к своей. — Шланг. Ты тупой? — начал я с ноткой обречённости в голосе, отказываясь понимать, как он не может, наконец, попытаться поставить себя на место Песца. — Нет, надеюсь, — с ощутимым сомнением ответил он, уже готовый к моим нападкам. — Ты не мог просто заткнуться, когда он сказал, что его кто-то принуждал? — Но он такого не говорил. — Ты между строк совсем не читаешь? «Это может нравиться, если ты этого не испытывал в реальности». Ему не нравится. Вывод? — Не обязательно, — попытался возразить Ланге. — Может, это просто... — он замолчал и уставился в стену. Меня ситуация начинала злить. — Понимаю, твой мозг отказывается это принять, трудно такое переварить, но... блядь, Фриц, вспомни его реакцию. Сам говорил: замирает, перестаёт дышать, взгляд в никуда. Лицо и фигура Аркаши приобрели вид настолько беззащитно-несчастный, что мне стало его немного жаль. — Эй, приятель, не унывай, — я сел рядом и толкнул его локтём в бок. — Теперь у него есть ты. Ты его любишь, будешь беречь, да? Он слабо улыбнулся мне. — Тем более, судя по вашим горячим постельным баталиям, это было достаточно давно, чтобы он успел в полной мере очухаться. И вообще... подари ему репродукцию Климта! — Климта? — внезапная смена темы была лучшим способом заставить Шланга перестать грузиться. — Почему Климта? — Не знаю, — пожал я плечами и достал ноутбук из сумки. — Увидел в интернете, мне понравилось. Ты же говорил, что ему нравятся всякие необычности. — Ну... в его случае это, скорее, Дали. — Климт более страстный, — предположил я. — Да ладно! — на лице у Ланге отразилось недоумение. — Эротомания — это ещё не страсть. — Слушай, Шланг, — задумчиво протянул я, заходя в гугл. — Тебе не кажется, что у нас для геологов какие-то странные беседы? Аркаша, не обратив внимания не вопрос, забрал у меня компьютер и поставил себе на колени, быстро что-то набирая в поисковике. — Кстати, крутая мысль, — выдал он в итоге, разглядывая картины упомянутого ранее сюрреалиста. — Найду ему какую-нибудь картину Дали. И парфюм Дали. — И усы ещё такие же отрасти для полноты картины, — посоветовал я без тени улыбки. — И чупа-чупс. — Для эротичности? — Его упаковку тоже придумал Дали. — Да ладно? — Википедия. Я стал наблюдать, как мой друг роется теперь уже на сайте парфюмерного магазина. — Кстати, с духами погоди, можно же прогадать. — Хотя да, ты прав. Мне и так нравится, как он пахнет, — Аркаша закрыл глаза и улыбнулся уже спокойней, вызывая в уме, по-видимому, воспоминания о запахе своей страсти. — Все его рубашки, волосы, кожа. Не хочу, чтобы он пах иначе. — А что у него? — «Лес» какой-то, квадратик такой деревянный, белый. — А у тебя? Мне казалось, у вас один и тот же. — Нет, у меня «Элемент» Босса. С гайкой вместо крышки. Вот, нашёл... «He Wood», называется, — он продемонстрировал мне на экране симпатичный прямоугольный флакон. — Может, в нем феромоны какие-нибудь? Я от него дурею. Хожу за ним, в затылок тыкаюсь. Генрих смеётся, что у меня в детстве игрушек своих не было, и я его теперь все время трогаю и к себе прижимаю. А может я... как его... кинестетик. — Мы же уже выяснили, что ты аудиал, — я забрал у него ноутбук, тупо глядя на него и понимая, что забыл, зачем его вообще доставал. — Точно. Голос у него такой... тихий, проникновенный, — он заулыбался ещё мечтательнее. — Да ты просто не слышал, как он орёт! — я был рад поговорить о чем-то не столь печальном. — Громко, что пипец! Я не мог предположить, что такая козявка может таким басом всех материть... — Когда это было? — удивлённо заморгал Шланг. — Когда я на практике потерялся, а он меня с фонарём по кустам искал. А потом материл полночи. Кстати, — я вдруг заметил, что из его рюкзака высовывается край того самого чёрного блокнота. — А дай ему стихи почитать. — Ты что, с ума сошёл? — воскликнул Аркаша, тут же смущённо притихнув. — Там же... они же ужасные. — Ну тогда рассказы дай. — Там одна порнуха. — А ты ещё на Уайльда гнал. Ну напиши что-нибудь ещё, такое максимально экстравагантное, и дай ему. С посвящением. Пусть радуется. Последняя сессия вгоняла меня в тоску. Причина была не в её содержании, а в осознании того, что следом идёт череда безрадостных событий: ГОС (который пугал меньше всего), защита диплома (к которому я едва-едва накатал основу) и необходимость решать всякие вопросы жизнеустройства: где жить, кем работать, учиться ли дальше... откровенно говоря, учиться я больше не планировал, так как стыдно было в двадцать два года мириться с фактом, что основной источник дохода помимо разного рода халтур — это мама. Хотелось, наоборот, отправлять ей денег и подарки, баловать Милу, платить за Аркашку в кафе. В общем, я больше занимался рассылкой резюме, чем подготовкой к экзаменам. От первого из них отделался я относительно легко. На улице в этот день светило яркое солнце, и мы с Тёмочкой договорились пообедать во дворе. Собственно, холостяцкий наш обед состоял из палки колбасы, батона и апельсинового сока. Мы, как могли, нарезали бутербродов, сидя прямо на траве: я на своей куртке, а он верхом на рюкзаке. — Бараш, скушай лимончик, — порекомендовал я, глядя на ещё румяные щеки и искрящиеся счастьем глаза. — Уж больно у тебя мордашка сахарная. — Ой, Вася! — Баранов от радости едва не подавился бутером. — Я получил самый лучший в своей жизни комплимент. Не буду пересказывать наш многословный диалог, перейду сразу к сути: после очередной страстной ночи валяющийся на ковре в луже крови... ладно, ладно, в луже спермы, «Ванечка», вращая волчьим хвостиком на плаге, как вентилятором, и прикусив зубами сигарету, сообщил Тёмочке большую приятность: несмотря на его юный возраст и наимилейшую физиономию, более сильного партнёра у него ещё не было. Мальчик аккуратно добавил пояснение, что тот говорил не про физическую силу, а я понимающе хмыкнул (хотя по сути нихрена не понял). Тем не менее, его хорошее настроение передалось и мне, потому направились мы обратно в главное здание универа, гогоча над чем-то не самым приличным. — Ты видел, у Шварца губа как будто разбита? — спросил я его, когда мы добрались до нашего этажа. — Вот как это так? Шланг мой нежный романтик, вы с Бутти садюги, а побитый в итоге ходит Песец. — Я Аркашу уже спросил, — хихикнул мальчик. — Он сказал: я не специально, я просто хотел его поцеловать и не рассчитал. — Ну-ну... Нашу весёлость прервало появление двух знакомых жутковатых физиономий. Одна из них принадлежала декану Одоевскому, что было достаточно логично, а вот вторая... его спутник, высокий светловолосый мужчина лет пятидесяти с лицом... — С таким лицом только Гейдриха в кино играть, — тихо заметил Тёмочка мне на ухо, выразив этой фразой весь спектр моих чувств по отношению к данной персоне. Отца Аркаши я видел не раз и не два. И если его детёныша можно было смело звать Фрицем или Гансом, то сей экземпляр наружностью заслуживал кликуху покруче. Какой-нибудь там «Райхсфюрер», например. Глаза его были ещё более бесцветные, нежели у сына, и совершенно равнодушные. Губы полосочкой, нос прямой, волосы тонкие и уже с залысинами. По сравнению с ним Ланге-младший был просто куколкой. Я знал по рассказам Шланга, что отец его, Николай Александрович Ланге — человек порядочный и добрый. Он не мог пройти мимо страдающего животного, жертвовал деньги в детские дома и приюты, любил своих сыновей и трудился как проклятый лет с двадцати пяти, чтобы его собственные дети росли в полном достатке. Даже несмотря на постоянную спешку и нехватку времени, всегда находил пару минут, чтобы зайти к сыну и спросить, как у него дела. Однако внешность гигантской белой глисты с этими рассказами плохо сочеталась. — Дракула и Носферату, — сквозь зубы процедил я в сторону нервно хмыкнувшего Баранова, затем от всей души шёпотом выругался, видя, как в деканат из другого конца коридора направляется ничего не подозревающий Шварц. — Нет-нет-нет, уйди, сверни отсюда, сгинь, брысь, тупой Песец! — взмолился я в его сторону. Ланге-старший пока что стоял к нему спиной, беседуя о чем-то с деканом. — Это Аркашин папа? — догадался Тёмочка. Я с жалобным лицом кивнул и увидел отражение своего ужаса в его глазах. Генрих Исаакович уже достиг середины пути, и пока я прикидывал, чем могу его отвлечь, Ланге-страший повернулся и вцепился в него пристальным взглядом, напоминая влюблённого Шланга на втором курсе. — Бараш, вперёд, — скомандовал я, и мы оба быстрым шагом двинулись к дверям деканата наперерез Песцу. Тот нас опередил и проскользнул в кабинет, кивнув декану, чем дал нам легитимный повод послушать разговор старших. — Кто этот преподаватель? — нейтрально-доброжелательным тоном поинтересовался Аркашин папа. — Куратор вашего сына, Шварц Генрих Исаакович, — с любезной улыбкой ответил Одоевский, хотя даже теперь выглядел слегка... снобовато. — Кафедра динамической геологии. У вас есть к нему вопросы? — Да, я бы хотел с ним переговорить. В желудке у меня все сжалось. Надо было как-то спасать ситуацию. Перекрестившись так, чтобы видел это только Тёмочка, я повернулся к ним. — Здравствуйте, Максим Фёдорович! Здрасьте, дядя Коля. Какими судьбами у нас? — По личному вопросу, — ответил вперёд него декан. — Прошу прощения, мне надо идти, дела ждут, — он пожал руку гостю и удалился. — Добрый день, Никита, — повернулся ко мне Николай Александрович, протянув руку для пожатия. Назвав его «дядей Колей», я заранее сам себе начал сочинять эпитафию, хотя, если верить Аркаше, он от такого обращения, максимум, растрогается. — Как твоя учёба? — спросил меня Ланге-старший. — Да вот... диплом, защита, все дела, — я принял несчастный вид. — Я ж не такой мозговитый, как Аркашка, приходится все попой брать, — я порадовался внутри, как хорошо догадался похвалить Шланга, улучшив тем самым настрой его родича. — Пойдёшь в магистратуру? — Не-а, я уже хочу, наконец, зарабатывать, — я не стал уточнять, что с моими оценками никакая магистратура мне не страшна. — Похвальное стремление, — оценил моё намерение собеседник. — Жаль, Аркадий его не разделяет. — Аркашке нравится геология. Знаете, с каким энтузиазмом он в земле копался на практике? А, бывало, гладил камень рукой и говорил: «вот, Вась, взгляни, какая она вся живая, вся в движении, а мы её раним, корёжим, убиваем». С такими мозгами он мог бы стать великим учёным... Вышедший из кабинета Шварц прервал моё пламенное словоизлияние. — Генрих Исакович, у вас есть минута? — обратился к нему Шланг-старший, даже не поздоровавшись. Выглядел он теперь серьёзно, ни тени улыбки. — Исаакович, — поправил Шварц в тон ему. — Даже две. Вы отец Ланге? Тот пригласил его пройтись, а я дёрнул Тёмочку за рукав, приглашая поошиваться рядом. — Бараш, рассказывай мне что-нибудь по учёбе и говори громко, понял? — процедил я в его сторону. Мальчик кивнул и принялся описывать во всех деталях свою последнюю лабораторную. Нам повезло, что Шварц с Аркашиным папашей не стали заходить в кабинет или аудиторию, но разместились ближе к одному из углов коридора, рядом со стендом. Было довольно безлюдно, потому сквозь барашкин трёп я мог слышать девяносто процентов их реплик. — Как вы оцениваете перспективы Аркадия? — все таким же нейтральным, вежливым тоном поинтересовался Николай Александрович. — Умный, эрудированный, толковый молодой человек, — выдал краткую характеристику настороженный Песец. — Перспективный, не правда ли? — усмехнулся его оппонент. — Так вот, Генрих, чтобы он таким стал, пришлось вложить много усилий и... средств. На этого мальчика у меня большие надежды, вы же понимаете. Я вижу его лет через пятнадцать-двадцать директором собственной небольшой газовой компании, отцом замечательных детишек, видным, серьёзным человеком. Поэтому... — Ланге-старший сделал паузу, внимательно заглянув в глаза совершенно спокойному Шварцу. — Я хотел бы вас попросить об одной услуге. Попробовать мягко объяснить моему сыну, что у него большое будущее, и не стоит тратить драгоценное время молодости на... не стоящие того... авантюры. Я восхитился невозмутимостью Генриха Исааковича. Стоять под таким убийственно-замораживающим взглядом я бы не смог. Казалось, при всей нарочитой вежливости папаша Шланга был бы не против прямо тут свернуть ему шею. — Надеюсь, вы не про магистратуру лучшего ВУЗ-а страны, — холодно усмехнувшись, поинтересовался наш куратор. — Нет-нет, что вы, — тот засмеялся вымученно. — Я с большим пиететом отношусь к этому заведению. Но мы поняли друг друга, не так ли? Он протянул руку, и Шварц так же безэмоционально сделал встречный жест. Но Николай Александрович его кисть не выпустил, сжав сильнее в ожидании ответа. — Хочу сказать вам вот что, — с едва скрываемой злобой в голосе начал Генрих Исаакович. — Я веду курс вашего сына уже четыре года и имел возможность наблюдать за ним. Аркадий — один из самых упрямых молодых людей на моем веку. Его тактика — это тактика локомотива. Остановить его, ложась на рельсы, — нет шансов, поэтому, на мой взгляд, гораздо эффективнее обращаться с такими просьбами к машинисту, а не к смотрителям станций, — он, наконец, выдрал руку, но отец Аркаши сжал его плечо. — Или к тому, кто имеет влияние на машиниста. Поэтому я обращаюсь к вам. — Вы переоцениваете мой авторитет, — Шварц перестал уводить глаза и уставился на него снизу вверх с нескрываемым раздражением. — Что-то мне подсказывает, что в вашем хорошем взаимопонимании виноват отнюдь не авторитет, — Ланге наклонился к нему ещё ниже. Я начал оглядываться в поисках огнетушителя, но не вынес, прервал Тёмочку и с нетерпеливым видом подошёл к ним, наплевав на все приличия. — Генрих Исаакович, а можно у вас по поводу диплома спросить кое-что? Мне очень-очень срочно, — заныл я, виновато поглядывая на в миг подобревшего папу Шланга. — Меня Квилецкий настиг, только вы можете помочь... Извините, что влез, просто это очень срочно, правда... — Ничего страшного, Никита, — успокоил меня Ланге. — Учёба превыше всего. Тем более, мы уже пришли ко взаимопониманию. Верно, Генрих Исакович? — Исаакович, — не глядя на него, автоматически поправил Шварц и направился на кафедру. — Васильев, за мной. Тёмочка по пути принялся звонить Шлангу, но номер его отозвался короткими гудками. На кафедре мы наткнулись на Бутова, расплывшегося в своей обыкновенной сумасшедшей улыбке. — Ой, да вы все никак ко мне? — обрадовался он, принимая в объятия своего барашка. Тот обнял его и прижался щекой к его виску, прикрыв глаза. Генрих Исаакович повернулся ко мне и, не смотря в глаза, тихо поблагодарил. — Да ну что вы, не за что, — смутился я. — Надеюсь, Шланг будет больше похож на маму в этом возрасте. — Не дай бог, — ещё тише отозвался с улыбкой наш куратор. Я ещё раз попробовал дозвониться до друга, но линия до сих пор была занята. Шварц сделал мне чай и угостил мятным шоколадом (я умилился шланговой заботливости), затем действительно сделал пару замечаний по оформлению диплома, за что его поблагодарил уже Бутов, пообещал в следующем году должность заведующего кафедрой по научной работе. Судя по тому, как сморщил нос Песец, от идеи в восторге он не был. Вечером, превозмогая чувство тревоги, я пытался готовиться к предстоящему экзамену, а утром ко мне заглянул Шланг. Я боялся, что он приковыляет, печально опустив плечи, с новостью, что он теперь зига, ибо его кинули. Но Шварц оказался не так-то прост. Вместо этого Аркаша бегал кругами, как ошпаренный, причём шпарили его явно афродизиаком, потому как «шланге» спокойно сидеть в штанах тоже не хотела. — Он охуенный, он охуе-енный, он просто охуительный! — причитал мой друг, восторженно заламывая руки. Когда он слегка подуспокоился, мне удалось вызнать причину такого бурного начала дня. Оказывается, у Аркаши-таки вдруг хватило смелости признаться своему возлюбленному в своих непристойных фантазиях по части переодевания его в строгую мадам. Как ни странно, тот отреагировал сдержанно, а вчера неожиданно решил воплотить сей образ в жизнь. — Он такой красивый, боже мой, — шептал Аркаша, с привычной страстью прижимая к себе мою подушку. — Такой... это невозможно описать. Такой грациозный. Он реально достал где-то темно-красную помаду, зачесал волосы как-то по-особенному, по-женски. И чулки с пояском... — он зажмурился, согнувшись слегка. — Я их давно купил, вычитал где-то, что чулками можно хорошо связать, и не больно. И туфли. Не на шпильке, но очень высоком каблуке. Он умеет на них ходить. Не знаю, как, откуда... у меня просто крышу снесло. Мне не шестнадцать, но представь, я кончил просто оттого, что обнимал его. И если б только один раз... это было так восхитительно, Вась, это не передать. Невероятно круто, когда тебе делают минет темно-красными губами. И очки... и... Я вздохнул, привычно вручил ему бумагу и вышел на пару минут. Вряд ли в таком возбуждении ему требовалось больше. Вернувшись и встретив смущённого, раскрасневшегося Шланга, я даже не успел ничего вставить, как он снова начал: — Приколи, он ещё недоумевал, зачем строгому преподу переодеваться строгим преподом, типа масло масляное. Я ему, мол, а ты попробуй приди на лекцию вот в таком виде. Парни ничего записать не смогут. — Мда-а, дорогой мой Фриц, — присвистнул я. — Скоро вы двое по степени фриковости переплюнете Бараша с Бутти. На волне таких интимных перипетий я решил не влезать в счастливую шлангову голову с лишней информацией. Кажется, Генрих Исаакович поступил как разумный взрослый человек — не стал загоняться советами Шланга-старшего. И правильно сделал. Сессия проходила практически безболезненно и, в конце концов, прошла. Может быть, я в этот раз готовился усердней, а может, преподаватели просто нас жалели, зная, что это только цветочки. Мила также старалась сводить наше общение к минимуму, дабы меня не отвлекать. У неё в этот момент ещё шла зачётная неделя, потому напряжение только нарастало. Она приходила ко мне ближе к ночи, влезала под бок и чуть-чуть жаловалась на «ебучие» предметы. Если хватало сил, мы занимались любовью, но чаще просто засыпали, крепко обнявшись. К ГОС-у Аркашку готовил Шварц, а я на это дело забил, решил, что пока что займусь дипломом, в котором ещё конь не валялся, а подготовку оставлю на последние три дня. Бутову, наверное, сильно икалось, так как поминал я его недобрым словом буквально через страницу. Ну, кто ещё мог заставить меня браться за работу о палеомагнитных методах исследования отложений дна Байкала. Поездка в Иркутск, о которой я давно мечтал, превратилась из приятной фантазии во что-то несуразное. На ГОС-е нас, ко всеобщему удивлению, тоже жалели, и я каким-то чудом умудрился выловить пятёрку. Мила, довольная собой, радостно сообщила мне, что причина этого кроется в том, что она погладила мою рубашку и постирала брюки. И причесаться заставила. И побриться... и пирсинг вынуть. Я чуть не заплакал. Бутова моя пятёрка вдохновила, потому он решил-таки помочь мне с дипломом, нехило подкорректировав материал, отчего тот стал понятнее и структурированней. Последние несколько дней перед защитой я торчал у него дома, где был окружён барашкиной заботой и его строгим руководством. Мы едва успели переплести диплом в срок. — Почему вы так помогаете мне? — спросил я как-то, сидя на их кухне, оформленной в приятной серебристой гамме. — То есть... мне очень приятно, просто странно. — Из-за него, — Иван Георгиевич указал банкой пива в сторону пританцовывающего у плиты Баранова с здоровенными наушниками на голове. — Он попросил, что ли? — Нет, — мужчина улыбнулся и положил руку мне на плечо. — Просто рассказал, что если бы не ты, у него бы никогда не хватило смелости ко мне подойти. Так что это тебе от меня такая благодарность.