Runnin

Вот вы часто встречали реально тупых людей? Не глупых, а именно тупых. Глупых можно чему-то научить, неумные способны измениться в лучшую сторону, если захотят и если рядом окажется нужный человек. А тупой человек — он и в Африке тупой, ему ничего невозможно объяснить, и не оттого, что знаний ему недостаточно, а оттого, что он их применять не умеет. Вот такого непроходимого тупицу я получил в соседи по комнате. Это женщина лет двадцати семи, рыжая, стройная, с оттакенными… буферами. Можно сказать, красивая, хоть и не в моём вкусе (особенно если учесть, что мой вкус вовсе спотыкается о другой пол, собственный, хотя я тогда этого, конечно, ещё не знал). Мне она представилась Марией, и я вспомнил факт о том, что в некоторых странах Европы запрещено быть проституткой, если тебя зовут так. Я в шутку сказал это при знакомстве, а она не поняла. Спрашивает — почему. Я объясняю, ну типа религия, там, уважение, тыры-пыры. Она удивилась, в какой это религии фигурирует имя «Мария», и я перестал с ней разговаривать. Вот так, в четыре ничего не значащих реплики, я понял, что жить буду с проституткой по имени Мария, которая всё время пытается скрыть свою глупость улыбочками и приглаживанием волос. Короче, я с омерзением и презрением одновременно сморщил нос в ответ на её непрекращающиеся расспросы, отвернулся к двери и стал ждать знакомства со следующими экземплярами. Примерно через десять минут вернулся в комнату ещё и какой-то невысокий парнишка, белобрысый, как одуванчик, с серьгой в ухе, весь такой из себя подчеркнуто женственный, с писклявым голосочком — короче, из тех, в которых на улицах плюются и зло шипят себе под нос «Пидорки». То есть даже до полноценного пидора не дорос, так, пидорок. Мелочь, любящая внимание и ради этого выставляющая себя и свою ориентацию напоказ. Звали пидорка Армин Майвес — как он сам с неописуемой гордостью признался, прозвище это выбрал как честь небезызвестному ротенбургскому каннибалу. Как они сам сказал мне, он с таким же аппетитом, что и его кумир, заглатывает члены своих клиентов. Надо ли говорить, что меня едва не вырвало прямо в рожу этому людоеды недоделанному?! Глупая Мария и высоко мнящий о себе гомосек, ещё и считающий себя каннибалом. Блять. Куда я попал? Кто следующий? Шизофреник с синдромом Плюшкина, который таскает себе под кровать пуговицы, крышечки от пива и использованные презервативы? Нимфоманка в поисках сотого претендента на оргию? Зоофил, мечтающий выебать дикобраза? Девочка — внучка Гитлера и его племянницы? Чувак со СПИДОМ? С сифилисом? Некрофил, очень сильно любивший своего покойного дедушку? Я, к счастью, не угадал. Ни разу. Пришла ещё какая-то сильно наглая, но достаточно тихая девчонка, некрасивая и дылда, но жить вроде с ней можно. Она в приказном тоне сказала называть её Тёмная Ночь. Потом подтянулся высокий и дико, до болезненности тощий блондин в очках, довольно симпатичный и вроде приятный. Я заинтересовался им — неконфликтный и спокойный, то, что надо для нормальной жизни в аду под красивым названием Rosenrot. Он спал на кровати, самой дальней от моей — у окна. Едва вернувшись, он не стал ни здороваться ни с кем, даже глаз не поднял, только дошёл до своего места и устало упал на подушку лицом вниз. И так и остался лежать. Серьёзно, он даже не перевернулся и его ноги остались на полу в жутко неудобном положении. Не швельнулся он и тогда, когда я, собравшись с силами, минут через десять подошёл к нему.  — Привет, — неловко говорю ему. Очкарик с трудом и нехотя отлепляет голову от подушки и смотрит на меня. Взгляд скользит вдоль моей изуродованной, вздувшейся щеки и вновь перескакивает на мои глаза. На лице парня отпечаталась оправа его очков, — Я тут типа новенький. Ну да, я же не мог ничего умнее придумать. Тот кивает в ответ и выдавливает некое подобие улыбки. А затем падает обратно на подушку. Опять лицом в вонючую ткань. Я аж охренел, глядя на это всё. Это он так устал, так обдолбался или так показывает своё первое впечатление от меня? Пялюсь на него исподлобья, раздумывая, чем же я заслужил к себе такое отношение, и ощущаю, что начинаю медленно так, но верно обижаться. Знаете, такой снежный ком нарастает. «Можно, я его пну?» — спрашиваю сам у себя, закипая, сжимая свои маленькие детские кулачки. А вот взяла меня злость и всё! Видите ли, неправильно незнакомый парень отреагировал на моё приветствие! Нда, у меня конкретно так крыша съехала. Слишком много потрясений за несколько часов. Не помню точно, чем я руководствовался в то время, но я чувствовал, что взбесить меня может что угодно. Даже достаточно приветливый при таких обстоятельствах кивок, которого мне показалось недостаточно. Но быстро с меня сбили спесь, даже быстрее, чем я думал. Как я понял, Дум мне койку за красивые глазки давать не собирается, даже на ночь, и потому мой тест на… не знаю… шлюховатость и преданность делу провёл буквально через несколько секунд после кивка того парня, упавшего в подушку. Посредством резко раскрывшейся двери и окрика «Заблуд!» меня вызвали в коридор, где стояли несколько шумных людей, но в полумраке я узнал только своего работодателя. Он активно участвовал в споре, причину и суть которого я не понял, но почти не отрывал глаз от меня, задумчиво разглядывая мою одежду. Или… не одежду?.. Затем он представил меня этим людям, называя заблудом (да уж, следовало выбрать это слово в качестве псевдонима, вон, прицепилось уже, как репей к собачьему уху), а потом пребольно схватил за локоть, пережав какой-то нерв, отчего я взвизгнул, и потащил куда-то по коридору. За свой взвизг я почти мгновенно получил крепкий подзатыльник, знаете, того вида, когда ещё искры из глаз сыплются и гудит голова. Дум превращался в животное, когда мы были одни; он переставал улыбаться, а если нужно было, его жутчайший оскал пугал до настоящего ужаса, до оцепенения. Говорил он в такие минуты рвано, резко, грубо и насмешливо, я бы даже сказал, с презрением. Вот такую двуличную тварь я получил в сутенёры. При потенциальных клиентах он — обаятельный и добросовестный, наедине с одним из представителей низшего класса, своей особой рабочей силы — последняя сволочь. Ахах, интересно, что бы я сказал, сообщи мне кто-нибудь лет пять назад, что я буду сокрушаться по поводу двуличности своего сутенёра? Он втолкнул меня в какую-то комнату, там было светло, так, что я даже ненадолго зажмурился. Как я позже понял, это был кабинет Дума, и хозяин очень заботился об его убранстве: лампа под потолком ярко освещала оклеенные уродскими вычурными обоями (как сейчас помню — рисунки красных роз, подстать заведению и его названию) стены, пестрый ковёр с коротким ворсом, несколько шкафов, письменный стол с единственно стоящей на нём у края пепельницей и лежащим ножичком для разрезания бумаг с мраморной рукояткой, и большую кровать с мягкой спинкой вдоль длины. Кровать была расстелена, и что-то мне подсказывало, что в ней никто не спит. Тем более Дум. Я хмуро рассматривал обстановку, пока сутенёр в свою очередь, отойдя к столу, раскуривал сигарету и мрачным, не сулящим ничего хорошего взглядом оценивал меня.  — Хорош, — сказал он негромко. Я лениво, нехотя перевёл на него глаза, изо всех сил копируя скучающий вид героя какого-то дрянного фильма, — Мне нравится. Нас ждёт с тобой большое будущее, заблуд.  — Меня зовут Цвен, — с нажимом произнёс я, капризно кривя рот во время произношения, с целью рассмешить его своим поведением. Но Дум не улыбался. Он лишь согласно кивнул:  — Правильно, нечего тут реальными именами разбрасываться. Ни к чему хорошему тебя это не приведёт. Итак, Цвен, знаешь, зачем ты здесь?  — В Rosenrot или в этой комнате? — хватаясь за последнюю соломинку, спасающую меня от немедленного падения в постель этой твари, выдавил из себя я, мгновенно забывая о деланном презрении и жалобно выпучивая глаза. А-а-а-а, зачем я сюда пришёл?! Отчего мне дома не сиделось? Здесь, в опасной близости к ужасному человеку, в этом жутком помещении, я чувствовал, что начинаю сходить с ума.  — Не придуривайся, — он кивнул на приоткрытую серую дверь за шкафом, которую я сначала не заметил, — Иди туда. Я покорно развернулся и шагнул к проходу, надеясь, что меня всё-таки пронесёт. Я же удачливый! Да, удачливый… Там оказалась ванная комната с туалетом; у душевой кабины на стиральной машинке сидела Эльза собственной персоной с каким-то подозрительным пакетом в руках. Я так и замер на пороге, в общем-то ничего не понимая — зачем я здесь, зачем здесь Эльза и что в этом пакете? Правда, когда я узнал, что Эль принесла с собой, я мгновенно захотел забыть эту информацию и свалить нахрен отсюда подальше.  — Привет ещё раз, — на этот раз Эльза заговорила первой, спрыгнула на пол и поманила меня пальцем, — Закрывай двери и иди сюда, не бойся. Как твоя щека? Я кивнул в знак того, что щека терпимо, и выполнил указание — из комнаты несло дымом, а я терпеть его не мог, — но подходить не спешил. Я с подозрением косился на пакет, спрашивая себя, что может плохого мне сделать в ванной слабенькая хрупкая женщина? Ответ появился тут же: надрать задницу. И в общем я оказался прав. Эльза, отвернувшись, выкладывала на стиральную машину из пакета какие-то тюбики, бритву, бутылку с жидкостью, и главный кошмар моего детства — клизму. Я тупо стоял и испуганно, непонимающе моргал, пялясь на всё это разнообразие, а когда начал поспешно шарить позади себя в поисках ручки от двери, Эль моментально появилась рядом и поймала меня за локоть:  — Куда?!  — Подальше отсюда! — зашипел я на неё.  — Дурачок, это не больно. Больнее будет, если я этого не сделаю.  — Чего — этого? — я решил хоть немного ознакомиться со списком предлагаемых необходимых услуг.  — Да не бойся, промывание кишечника, растягивание и смазывание анального отверстия, ну, и побреем тебя немного, — спокойно отвечала мне девушка, подводя сдавшегося меня к стиральной машинке с разложенными на нём орудиями пыток. О да, Эльзочка, если ты хотела так меня успокоить, тебе это, блять, удалось! Я и хмурился с такой силой, что чуть лоб не порвал, и презрительно цокал на девушку языком, и возводил глаза к небу, и с мольбой впучивал их, но Эльза была непоколебима. Она раздела меня догола (впервые я оказался обнаженным перед девушкой, знаете, ощущения не из приятных, особенно учитывая, что через полчаса меня будет ебать мужик) и усадила на корточки, после чего натянула перчатки и принялась мучать мой доселе девственный анал. Я примерно в середине унизительного процесса беззвучно разрыдался себе в локоть, и ощутил, как чужие пальцы медленно успокаивающе гладят меня по спине, и позади услышал голос Эльзы:  — Не волнуйся, всё будет хорошо, ты привыкнешь. Не нужно плакать.  — Я не плачу! — негодую в ответ, хотя надтреснутый голос говорит об обратном. Эль понимающе замолчала, давая мне волю, и слёзы потекли просто ручьями, стекая по подбородку и капая на пол. Правда, когда всё закончилось, я более-менее успокоился и, ощущая нечто неприятное, полузудящее-полуболезненное, в заднице, отзывающееся резковатой скользкой болью при каждом моём движении, умылся, стирая с лица слёзы и вызванную ими красноту. Эльза возилась с пакетом, укладывая обратно принесенное, и давала мне ценные указания:  — Лучше оденься, и не сопротивляйся, когда он начнёт тебя раздевать — его это только раззадоривает и он может всё сделать не очень аккуратно. Когда он войдёт в тебя, не нужно сжиматься, а необходимые инструкции он сам тебе назовёт — когда потужиться, когда расслабиться и так далее. Попробуй отвлечься, найти в себе силы стонать красиво — так ему больше понравится. Если всё получится, он и сам может принести тебе удовольствие, можешь не сомневаться, — уверенно заверила меня Эльза и напоследок добавила, пока я, кривясь от боли, натягивал джинсы: — Как только всё закончится, беги прочь, ссылаясь на дела, на усталость, да на что угодно, только не оставайся там, а то ещё Дум тебя возжелает и ты точно не выживешь. Джинсы упали с моих бёдер, бодро звякнув бляшкой ремня о кафель.  — В смысле — Дум возжелает? — в этот момент я понял в полной мере, что означает слово «охуел», — Это что же, меня… не для Дума?!  — А он тебе не сказал? — удивилась Эльза, — Нет, что ты. На девственников знаешь какой спрос? Он сразу всем рассказал про тебя и выцыганил самую большую цену на твою невинность. К счастью, этот человек, которому он тебя продал, не особо грубый. Так что тебе даже повезло. Повезло?! Меня продали, как курицу на базаре! Продали на аукционе!  — Нет, ну, а что ты ожидал? — покачала Эль головой в ответ на мои искренние возмущения, — Ты, насколько я знаю, сам сюда пришёл. Вот и расплачивайся, доброволец хренов, — от последних слов разило гневом. Тогда я был оскорблён её словами, но много лет спустя, узнав её историю, понял, насколько ей обидно и неприятно видеть нас, эдаких «волонтёров», в рядах желающих попасть на панель. Она сама попала сюда по необходимости — тут я почти угадал, назвав её про себя Сонечкой Мармеладовой, — а потом не сумела выбраться из этой ямы. Ей было донельзя горько, что такие, как мы, добровольно губим себя здесь. Я высокомерно хмыкнул, подобрал джинсы, застегнул ремень и эпично вышел из ванной комнаты, высоко задрав нос. Вот и пусть! Эль обещала, что он не грубый — значит, не грубый! А больше находиться в одном помещении с ней я не намерен — ну что сказать, обиделся. Я вообще по природе своей обидчивый. Ох, как я пожалел, что открыл дверь! Дум был в кабинете не один — он сидел за столом, а напротив, опираясь руками о столешницу, стоял просто огромный, будто шкаф, мужчина. Никогда не видел таких широких плеч, таких сильных рук. Ладони оказались в полтора раза крупнее моих, с короткими толстыми пальцами. Лицо бывалого человека, по жизни хмурого и неразговорчивого. Чёрт возьми, какой же у него?.. Чёрт. Я в жопе. Вернее, не я, а кое-кто другой. В моей. Они обернулись на звук открываемой двери. Дум опять улыбался, а незнакомец молча выпрямился и теперь смотрел мне в лицо — не на тело. Как будто искал что-то в моих эмоциях, в мимике… в глазах.  — А вот и Цвен, наш милый заблуд! — воскликнул Дум и кивнул, обращаясь к кому-то — впрочем, ясно к кому — за моей спиной, — Эльза, зайка, спасибо большое, можешь идти. Девушка явилась у меня из-за плеча со своим пакетом в руках. Кивнув в ответ сутенеру и робко поздоровавшись с клиентом, она незаметно похлопала меня по спине — мол, держись! — и грациозной молнией скрылась за основной дверью в коридоре. Тихо щелкнул замок, оставляя меня, подростка, наедине с двумя взрослыми мужчинами и растянутой задницей.  — Иди сюда, не бойся, — Дум приглашающе похлопал ладонью по столешнице. Я несмело шагнул ближе, всё ещё оставаясь на безопасном расстоянии от стола, — Ближе, ближе, — я подошёл к нему почти вплотную, предпочитая держаться от незнакомца подальше. Думу я всё-таки больше доверял, чем этому странному мужчине с серыми печальными глазами и спящей до поры до времени силой в каменных мышцах. Но этого оказалось недостаточно.  — Садись на стол, — пригласил сутенёр. Я с недоумением и вновь нарастающим гневом посмотрел на него. Стриптиз заставите танцевать? Да я вас… Да я вас всех… Пока я мысленно захлебывался слюной ярости, Дум взял со стола ножик для бумаг и, не сводя с меня глаз, медленно, очень медленно провёл лезвием по столешнице. Следа на тёмном дереве нож не оставлял, но я ясно видел, что он очень острый.  — Вот сюда, Цвен, — настойчиво произносит Дум, так же неспешно убирая нож. Мой клиент продолжает молча смотреть на меня. Я, скрипя зубами, присаживаюсь на краешек стола, скрещивая руки на груди и в упор глядя на Дума, полностью демонстративно отвернувшись от второго мужчины. Мой сутенёр, виновато улыбнувшись тому, поднимается из кресла, обходит стол, становясь прямо напротив меня, и, резко схватив за плечи, толкает меня назад, заставляя опрокинуться. Моя реакция срабатывает безотказно, и я просто скользнул дальше по столу, оторвав ноги от пола и судорожно цепляясь пальцами за дерево.  — Раздвинь ноги, — приказным тоном говорит мне Дум. Блять, они что, решили меня вдвоём трахнуть? Ну это… Ну это просто… Я не знаю даже! Я упрямо мотаю головой и крепче сжимаю бедра и зубы (щека отозвалась вспышкой огненной боли) в знак протеста. Не тут-то было, Дум уже не первый год работает с ослами вроде меня: он хватает меня за колени и резко, до боли в суставах разводит мои ноги в стороны. Я ахаю, но послушно откидываюсь назад, опираясь на локти и раскинув ноги в донельзя неудобной и нелепой, позорной для парня позе, глядя в немом испуге на Дума. Кажется, описание подобной ситуации я читал в каком-то фанфике. Вот только это был секс между двумя влюбленными, опытными в этом деле людьми, а не тремя, как сейчас, причём где один — девственник, а два других — извращенцы. Дум отходит в сторону, уступая место второму мужчине, который тут же его занимает, с интересом и вожделением окидывая взглядом мои сокровенные прелести, пока что скрытые одеждой.  — Хорош, ты прав, — наконец он заговорил. Голос глухой и низкий, будто в бочку говорит. Наверное, таким голосом здорово гавкающих из-за заборов собак пугать, да и не только собак: уверен, любой человек до усрачки перепугается, если к нему обратятся таким голосом из-за забора, — Только ожог…  — Это часть обучения, — поспешно ответил Дум, бросая на меня настороженный взгляд. Мужчина неодобрительно покосился на него:  — Да уж, я догадался. Кто, как не ты, додумается прижечь сигарету на лице ребёнка! Мне его слова понравились — он явно мне сочувствовал. Но я был бы не я, если бы не ляпнул что-то провокационное в ответ, и я приподнялся, почти полностью садясь на стол, и с вызовом произнёс:  — Кто, как не ты, додумается трахать ребёнка — вот в чём вопрос!  — Ты кое-что упустил. Насколько правильно трахать ребёнка, который сам сюда пришёл? — вот в чём настоящий вопрос, — спокойно парировал мужчина, тем самым бросая на крышку моего гроба первый ком земли.  — Цвен, заткнись, — оборвал меня, готового уже рвануться в бой, Дум — видно, боялся, что-либо клиент сорвется с крючка, либо мне сломают шею. Я скорчил ему рожицу и откинулся обратно. Может, они просто посмотрят и решат, что я им не подхожу? Я был уже готов даже и на это. Но мужчины не собирались сегодня уходить без угощения.  — Сними пайту, — приказывает мне незнакомец. Я презрительно фыркаю и не предпринимаю ни малейшей попытки раздеться перед ним. Много просишь, урод! Однако за меня уже всё решили: Дум легко, будто тень, скользнул ко мне ближе, схватив одной рукой за плечи, а второй прижимая к моему испуганно сжавшемуся горлу лезвие уже знакомого мне ножа для бумаг, прямо под заходившимся вверх-вниз от ужаса кадыком. Голос его звучал до сумасшествия спокойно:  — Сними пайту и не смей больше сопротивляться. Думаешь, ты особый? У меня таких несовершеннолетних уебков, как ты, пруд пруди и столько же впереди. Трахну, прирежу и оставлю гнить в заброшенном доме собакам на съедение. Моё богатое воображение мгновенно услужиливо нарисовало мне картину, где центром было моё собственное изуродованное, полуразложившееся тело, вокруг которого дрались собаки, раздирая мою плоть и растаскивая куски по углам, где тут же их сжирали, поблескивая мокрыми от крови оскаленными мордами. Отчего-то я сразу поверил угрозам Дума и, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу слёзы, протянулся дрожащими руками к вороту пайты. Дум убрал нож, отходя в сторону, и я послушно стянул с себя толстовку, стараясь не задеть больную щеку. Бледная кожа груди мгновенно покрылась мурашками от холода и страха, и мне подумалось, что эти уроды наверняка уверены, будто это у меня от возбуждения.  — Ну и боров. Худеть надо, — заключил незнакомец, с минуту рассмотрев моё тело. И меня просто подбросило от возмущения:  — На себя, блять, посмотри! Я хотел ещё добавить витиеватый эпитет про его зад, который в дверь не пролазит, но от нескончаемого потока обидных слов и ругательств его спас Дум, залепивший мне подзатыльник, такой, что меня качнуло вперёд и я едва кубарем не скатился на пол, перелетев через собственный нос. Придушенно мявкнув от боли, я схватился за затылок, чуть рыча от боли и обиды.  — Нда, всё оказалось куда труднее, чем я думал, — медленно произносит мужчина. Я с отвращением замечаю, как он начинает поглаживать себя по ширинке. Господи, я не думал, что это выглядит настолько мерзко и отталкивающе, ведь в фанфиках всё иначе, это движение должно вроде как заводить партнёра, а не вызывать у него отвращение. Перестану ли я когда-нибудь ссылаться на фанфики, спросите вы? Я отвечу: конечно, перестану. Ага. Лет через шесть, когда даже самые любимые сюжеты напрочь выветрятся из моей памяти.  — Теперь джинсы, — расценив жест мужчины как сигнал к действию, бросил мне Дум, не отводя глаз от моего клиента. Эльза же вроде говорила, ему нравится самому раздевать своих мальчиков. Отчего вдруг поменял свое мнение? Ведь лично мне проще лежать и ждать, когда всё закончится, чем участвовать в процессе. У меня мелькнула мысль, что он, должно быть, ужасно одинок и ищет в проститутах капельку внимания, покорности, наверняка представляя, как они раздеваются перед ним добровольно, даже с нетерпением, и шепчут нежности, ласково улыбаясь, но гнев и растерянность срезали эту полную жалости и понимания мысль, едва она рискнула вылезти из почвы моего мозга. Я разучился жалеть, тем более людей, которые унижают меня и причиняют боль. Я рванул пряжку ремня и, не сводя сощуренных глаз с похотливо пялящегося на меня мужчины, стянул с бёдер джинсы, презрительно швырнул их в сторону, едва не попав в Дума. Вновь сведя вместе ноги, я полностью сел на зудящую задницу, скрестил руки на груди и ввязался в гляделки с клиентом. В голове у меня, вопреки всему, звучали призрачные слова голосом Деро Гои: beim ersten Mal tuts immer weh — «В первый раз всегда больно». Боже, как в тему, а. Рядом нет телефона и наушников, но я, как полноправный подросток, умел транслировать любимые треки у себя в голове от начала до конца, не забывая ни одного аккорда или строчки. Годы практики! Так вот, сижу я, свернувшись в сидячий комок, и упрямо смотрю на своего клиента, спрашивая себя, а что, собственно, делать дальше? Добровольно ложиться под этого амбала я не собирался, я волонтерством и помощью ближним не занимаюсь (заметили, как и насколько сильно изменилось моё и без того идиотское мировоззрение, «благодаря» которому я ввязался во всё это дерьмо? Жаль, что так поздно, когда я уже успел откушать от этой части жизни), уйти мне не позволят, а значит, единственный выход — сидеть и ждать, что случится дальше. Может, он попялится на меня, подрочит и отпустит? А после — что хотите — даже и выгоняйте. А не выгоните — сам уйду. Терпеть всю эту мерзость и унижение? О нет, спасибо, я, пожалуй, откажусь. Как вы уже догадались, следующее испытание моего тела и духа прошло под девизом «ага, щас, так он меня и отпустил».  — Молодец, — говорит мне мужчина, чуть прикрывая глаза и ускоряя движения пальцев на своей промежности. Я старался туда не смотреть, — Упрямый, но послушный. Теперь переходи на кровать. Дум, что интересно, не уходил. Более того, он хвостом следовал за мной весь мой путь от стола до кровати. Неужели он будет смотреть? Надеюсь, он просто проследит, чтобы я был послушным, а как дело перейдёт к основному процессу, уйдёт и оставит нас одних. Только потом, через много дней, Эльза сказала мне, что мой клиент не из совсем нормальных, но платит хорошо. Проще говоря о его страстях, он любит, когда кто-то смотрит, как он трахает подстилку, и вообще отличается особым отношением ко всякого вида постельным развлечениям. Тут тебе и садомазо, и подчинение, и сексуальные игрушки, и прочая хрень, смысл которой я до сих пор не могу понять. В общем, я усаживаюсь на кровать, пряча зад в подушках, и молча смотрю на мужчин. Чувствую, что вот-вот разревусь, а такого удовольствия им преподносить я не собирался, ни за какие коврижки! И так уже унизили вщент, вон, на стол усадили, раздеться заставили, ещё и ножиком угрожали. Я мстительно подумал, что обязательно настучу на них в полицию и эту лавочку прикроют, однако потом вспомнил, что я как бы скрываюсь от этой самой полиции. Нда. Мои домашние мечты сбылись: я в одной связке с сутенером и своими коллегами-проститутками. А настучат ли они на меня? Мало ли что… Может, Дум денежки от клиента за меня приберёт, а едва я перестану быть желанной всеми целкой, сдаст полиции как сбежавшего из дома и ступившего на скользкий путь проституции. Ещё пару раз меня можно будет выдавать за неопытного, а потом легенда раскроется и я полечу на улицу. У него рабочей силы достаточно… Клиент неторопливо начал подходить ко мне, заставляя испуганно вжиматься в спинку кровати. Я ясно видел, как он сдирает с себя галстук, как нетерпеливо расстегивает пуговицы рубашки, обнажая волосатую, как у обезьяны, грудь. Я крепко-крепко сжимаю губы, отворачиваю лицо, чтобы не видеть этого кошмара, но Дум шлепает меня по щеке (спасибо хоть по здоровой, но ожог всё равно дернуло болью) и я вынужден повернуться обратно, чтобы смотреть, как этот урод раздевается. Я старался рассеять взгляд, пялиться сквозь него, но ничего не выходило, и мне пришлось созерцать, как он приводит себя в состояние боевой готовности. Фу, блять, неужели так трудно побриться? Какая мерзость! Мои нервы не выдержали — мне было невыносимо смотреть, как его ладонь оглаживает немаленький, гадко выглядевший орган с этой до рвоты отвратительно блестящей, налитой кровью головкой — и я снова отвернулся, зажмуриваясь. Господи, простите меня все за мои кощунственные мысли о ненужности и никчемности! Заберите меня из этого кошмара! Умоляю! Конечно, никто не пришёл. Я ощутил, как меня гладят по голове. Вообще мне нравится, когда прикасаются к волосам, но сейчас я лишь вжал голову в плечи, мотая ею, стараясь освободиться от ненавистных образов. Плотная сильная ладонь не отпускала меня, и я чувствовал, что, стоит ему захотеть — и моя голова, заключенная между его пальцев, треснет, лопнет, как грецкий орех. Нужно ли говорить, что я был готов умереть от стыда, мерзости, ненависти?.. Забыв о словах Эль, я сопротивлялся как мог, когда он принялся раздвигать мои ноги. Я начал кричать, слепо отбиваясь, а Дум раз за разом бил меня по голове и по спине, стараясь отрезвить, а после сходил к столу, порылся в ящиках и вернулся с вещью, вид которой мне сразу не понравился. У него в руках был оранжевый резиновый шарик с двумя длинными ремешками, и я немедленно был вынужден опробовать это приспособление на себе — когда в мой кричащий рот вложили шарик, а его ремни скрепили на затылке, с такой силой передавив ожог, что у меня из глаз потекли крупные слёзы — второй раз за час. Это было дико больно, просто невыносимо, ещё больнее, чем когда Дум прижигал меня сигаретой, и чувство безысходности и страдания лишь усиляли мои беспомощность в руках этих мужчин и невозможность кричать, что, как известно, достаточно притупляет реальную боль. Но плотная резина кляпа раздвигала мои челюсти, заполняя собой рот, и из моей глотки доносилось лишь негромкое неразборчивое мычание, что ничуть не облегчало мои страдания. Я выл, кричал, но лишь в мыслях, и от этого было лишь ещё хуже и страшнее. Меня грубо уложили на кровати, Дум держал мои руки, сцепив их сильными ладонями и в ожидании поглядывая на клиента, который неуклюже старался угнездиться меж моих коленей, кои я изо всех сил старался сдвинуть, или хотя бы пнуть ненавистного человека. Но он так ловко зафиксировал мои ноги, что я мог лишь обнять его за талию, чего я, конечно, делать не стал, и был вынужден широко развести их, чтобы не касаться ни участком кожи его мерзкого тела. Он давил ладонью на мой перепуганно поджавшийся живот, второй рукой удерживал меня за бедро в нужном положении, приподняв ноющую задницу, и рычал «Расслабься!», а я лишь крепче сжимался, в душе крича от боли и страха. Я никогда ещё так не боялся, как тогда, зажатый между чужой кроватью и чужим человеком, с сутенером, который не позволял мне вырваться. Я лишился разума, когда ощутил прикосновение мерзкой влажной горячей плоти у кольца мышц между ягодиц. Я ощущал одновременно, как проталкивается внутрь моего тела плотный член, больно и резко раздвигая стенки кишечника, и как из желудка поднимается недавно съеденный мною суп. Я выгнулся в спине, полубезумными глазами ища хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, но надо мной был только потолок и загорелое лицо в обрамлении кудряшек. Когда-то я сказал, что мне они очень понравились… Теперь я ненавидел каждый миллиметр этого лица, всё вплоть до кончиков тёмных кудрявых волос. Ощущая, как мне разрывает глотку и рот наполняет склизкая жижа вперемешку с желчью, я рванулся из последних сил в сторону и начал давиться, не имея доступа к кислороду и выходу для поднимающейся во мне полупереваренной пищи. Меня рвало, но я вынужденно сглатывал эту гадость, чувствуя, как она поднимается в носу, как бьётся в спазмах желудок, выталкивая это всё из меня, и я резко вдыхал, и рвота в моём горле смешивалась с живительным воздухом, не давая дышать, кричать, не позволяя освобождаться от этой пытки. Клиент, словно не замечая этого, продолжал толкаться в меня, что-то проговаривая, наверное, инструкции, о которых говорила Эльза, но я уже умирал без воздуха, умирал от вони, терзающей мой нос, от кислоты и гадкого вкуса, разъедающих моё горло и рот. Я бился в руках Дума, пытаясь вырваться, но он оказался понятливее клиента. Он мгновенно отпустил меня и выдернул из моих сведённых в судороге челюстей кляп. Я издал кашляющий звук и выплюнул мерзость на пол. Желудок сжался вновь, и меня, обливающегося слезами, рвало прямо на ковёр, пока задницу беспрепятственно имел клиент, совершенно не отвлекаясь на моё состояние, я кричал, умоляя прекратить, но бесполезно. Боль в анусе, боль в животе, боль на окончательно разодранной ремешком кляпа щеке — для меня это всё превратилось не просто в кошмар, в живое безумие, дикое и беспощадное, боль превращала меня в животное, которое вопило и рвалось прочь, не в состоянии отдать жизнь и спокойствие на съедение этому мужчине и страданиям, которые он принёс с собой. Последний рывок, и я обессиленно падаю с кровати прямо в лужу собственной блевотины, ощущая, как из задницы по ногам сочится что-то мерзко тёплое и липкое, как кровь, но это была не кровь. Сперма. Семя. Мерзость. Крики превращаются в стоны и всхлипы, слюна потоками течёт у меня изо рта, иногда желудок опять выталкивает из себя желчь, на языке гуляет тошнотворный привкус, сводящий меня с ума одним лишь своим присутствием, щека горит огнём, растянутый зад режет насквозь резчайшей болью, а душа поругана, оплевана, унижена, сожжена раз и навсегда. «Подстилка!» — кричал мне мой внутренний голос, разражаясь насмешливым хохотом. Подстилка, лишь подстилка. Бесправная и слабая.  — Да ты в курсе вообще, сколько стоит этот ковёр?! — получаю сильный пинок в ребра, взвизгиваю от боли, ворочаясь в склизкости, стараясь сползти на чистый участок, чтобы избавиться хоть на время от тошнотворного запаха, который вновь и вновь скручивал мой живот, — Ты смотри, всё впиталось уже!  — Залей каким-нибудь чистящим, или девкам своим скажи, — спокойно, словно ничего не случилось и у его ног не лежит в собственной рвоте изнасилованный им подросток, произносит мужчина. Я не знаю, сколько времени прошло уже, но он стоял полностью одетым и теперь возился с манжетами, даже не глядя на меня, — Помоги застегнуть… После я со своего незавидного положения в каком-то тумане, бездумно размазывая языком по деснам горький привкус, наблюдал, как мой клиент извлекает из бумажника деньги и передаёт Думу. Я не видел, сколько именно — мысленный бульон, в котором я плавал, не позволял мне в деталях воспринимать происходящее — но Дум казался мне очень довольным, когда пересчитывал банкноты. Затем мой первый клиент, так и не взглянув на меня, вышел из комнаты, напоследок лишь кивнув сутенёру. Дум ещё какое-то время не реагировал ни на его уход, ни на меня, стоя надо мной и заботливо, с любовью перебирая полученные деньги, а потом бросил на меня, вниз, неприязненный взгляд и снова пнул:  — Вставай, что развалился? Мне ещё застирывать эту херню, которую ты тут развел. Скажи ещё спасибо, что не заставляю самому убирать, а только лишаю процента за… скажем, убыток. На, — он бросил рядом со мной на пол несколько банкнот, едва не попав в лужу, — Считай, я добрый сегодня. Я с трудом поднялся, ощущая на спине и боках холодную липкость, но боясь даже взглянуть туда, не говоря уж о прикосновениях. Мелко трясясь и ступая как-то враскоряку, чтобы не беспокоить лишний раз зад, я прополз к столу за своими вещами и, прижимая их к себе, стараясь прикрыть нагость, скорее направился к двери в ванную. Только бы не тронул… Господи, как я ненавидел себя. Вода, вода, горячая вода, только она, кроме крови моих мучителей, способна смыть этот позор и грязь.  — Куда, блять? — остановил меня грубый окрик, заставив вновь начать трястись от ужаса, — Вали отсюда нахрен, блеватель! И оплату забери, нахуй мне твои заблеванные деньги! Сжимая в руке хрустящие банкноты, прикрываясь одеждой, которую не рискнул надеть на липкое грязное тело, я мелкими шажками, дрожа и подвывая, не в силах плакать, с трудом зашагал по коридору, смутно помня дорогу в нашу спальню. Никого здесь не мог удивить мой вид. Туман, туман… Боль… Убейте меня после всего, что произошло. Просто убейте. Молю. Я не помню, как добрался до спальни, но по дороге я узнал, что душ здесь есть только в кабинете у Дума, а простые смертные моются в тазике. С частотой раз в две недели, независимо от степени загрязненности. Да ещё за воду надо платить — коммунальные услуги никто не отменял, а Дум за это отдавать собственные деньги не собирался. Так как следующая «баня» будет аж через пять дней, я был вынужден вернуться в комнату как был, липкий и вонючий, и вытираться одеялом — спать можно и под курткой, а полотенце я не взял с собой ни большое, ни хотя бы маленькое. В спальне все (теперь все десять кроватей, кроме моей, конечно, были заняты) уже досматривали третий сон, а за окном начинало светать — синее ночное небо кое-где румянилось и расплескивалось фиолетовыми облаками. Господи. Сколько они меня мучали? Сколько часов? Кое-как избавившись от тошнотворного ощущения на коже (волосы, к слову, очистить мне не удалось, они слиплись и своим запахом вызывали у меня новые спазмы желудка), я оделся в хлопковые штаны для сна и футболку, скомкал тонкое, измазанное моей рвотой одеяло и, с отвращением держа его за уголки подальше от себя, пошёл к окну, где бросил покрывало в гору тряпок, которые счёл своеобразной корзиной для белья, а сам приблизился к стеклу, перекрытому досками, и сунул нос между ними, огромными глазами глядя наружу: на дорожку, на гору строительного мусора, на стену противоположного невысокого дома, из-за которого медленно всходило солнце. Надо же, ровно сутки назад я преспокойно спал дома, в уютной кровати, был совершенно уверен в следующем дне — и что теперь? Клопы, грязь, похоть, ноющий ожог от сигареты, поруганное достоинство, дикая боль и опустошенность. Пуст! Пуст как чайник, куда забыли налить воду! Пуст, как все здесь! Рядом скрипнула кровать. Я чуть обернулся: уже знакомый мне светловолосый парень искал в темноте на своей тумбочке свои очки. Воогрузив их себе на нос, он с любопытством, подслеповато щурясь, посмотрел на меня.  — Доброе утро, — тихо говорю ему. Мне ужасно хотелось разрыдаться, но я не мог себе позволить такой роскоши.  — Доброе, — вежливо отвечает парень и протягивает мне ладонь, приподнимаясь на постели: — Мы не познакомились… Я Флаке.  — Ри… Цвен, — вовремя поправляю себя, чуть удивляясь странному имени, и касаюсь его ладони. «Пушинка»? Да уж, точное прозвище, этот парень и правда выглядит лёгким, как пух, и очень болезненным.  — Ты в первый раз? — спрашивает он у меня, отбрасывая одеяло. Он не просто лёгкий и слабый, он самый настоящий дрыщ — ребра проступают чётко, как клавиши у рояля, а тонкие острые ключицы, кажется, вот-вот проткнут насквозь тонкую белую кожу.  — Да, — киваю, не вдаваясь в подробности. Интересно, он слышал, как я всхипывал, когда пришёл сюда двадцать минут назад? Если да, я тотчас сгорю от стыда. Изображая равнодушие и даже высокомерие, отворачиваюсь от Флаке, — на деле же просто не хочу, чтобы меня расспрашивали типа «ну и как тебе?» и «больно было?», да и, честно сказать, боюсь узнать, что он видел меня в момент моей слабости. Это точно подорвало бы моё напускное спокойствие. Вновь скрип кровати — Флаке опять лег, закутавшись в одеяло и отложив очки на тумбочку. И на том спасибо, что понял и не стал допытываться. Наверное, мы с ним поладим. Приближаю лицо к стеклу и слегка, несильно, чтобы не тревожить живое мясо, прижимаюсь больной щекой к прохладе, утыкаясь лбом в доску по ту сторону окна. Деревяшка закрывает мне обзор, и я не могу видеть солнце. Ну и пусть. Может, солнце само не хочет видеть меня после всего произошедшего. Становится легче, и я наслаждаюсь отступающей болью, ради развлечения дыша на стекло и пальцем рисуя на образовавшихся облачках мелких капель спирали и пружины. Интересно, что бы сказал психиатр, взглянув на это? Что я сумасшедший? Говорят, человек рисует завитушки, если он нервничает или запутался — но не с целью разобраться и успокоиться. Он делает это, стараясь выместить на бумаге, или на стекле, как я, свои переживания. Рисунки не помогают. Мне ничто не поможет. Ноги болели, задницу тянуло, желудок же более-менее угомонился. Господи, хоть бы немного воды! Горечь во рту сводила меня с ума. Я отлепился от стекла, нехотя покидая прохладу, успокаивающую боль ожога, и вернулся к своей кровати. Продавленная, скрипучая, ржавая — но кровать. С трудом сглатывая горечь, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние, забираюсь под свою куртку, сворачиваясь калачиком. Кеды я оставил в ванной Дума и не забрал после… после случившегося, мне пришлось ковылять в одних носках, и ноги ужасно замерзли. Я дрожу, комкая в пальцах подкладку, и, немного согревшись, вылезаю из-под своего импровизованного одеяла, чтобы разобраться со своими вещами и полученными деньгами. Пятнадцать евро тремя бумажками по пять. Вот как меня оценивает Дум? Ну хоть столько, ещё плюс немного денег в рюкзаке… Заглядываю под кровать, и вот новый неприятный сюрприз: коробки, за которыми я прятал свои вещи, распихнуты, половину вытащили вовсе, а одежда засунута неаккуратно, и явно в ней рылись, торопливо, подло, как крысы. Поспешно, в испуге перерываю рюкзак. Как и ожидалось, исчезли деньги, складной нож. Телефон, к счастью, не тронули, и конечно, искать виноватых бессмысленно. Деньги — понятно, никому уже не докажешь, что они мои, а нож просто спрячут или продадут. Чёрт, не успел даже переночевать, а уже обшарили и обокрали. Чёрт. Я не смог даже нормально разозлиться — настолько я устал. Я просто засунул полученные деньги в дырку в матрасе, надеясь хоть так их уберечь, вновь забрался под куртку и, всхипнув, закрыл глаза. Позже я узнал, что человека, моего будущего постоянного клиента, того самого мужчину, который изнасиловал меня в первый раз в моей жизни, звали Тилль Линдеманн.