Runnin

Как вы, я уверен, уже поняли, уйти после всего случившегося я просто не смог. Страх перед улицей прочно угнездился в моём сердце, и я искал защиты у Дума. Моя гордость, моё самолюбие оказались погребены безвозвратно под тяжёлым сильным телом Тилля и других клиентов. Не буду особо вдаваться в подробности, но Дум мне позволил остаться, хоть и относился с недоверием, и я, стараясь оправдать его ожидания, начал ловить извращенцев, желающих поиграть с неопытным мальчишкой, позволять им трахать себя, и затем брал деньги, изрядную долю которых отдавал своему сутенеру в оплату за покровительство, койку и душ раз в две недели (еду мы вынуждены были искать в дешёвых кафетериях, забегаловках и столовых за пределами нашего района). В основном клиенты находились сами, когда приходили к Думу и просили его помочь с выбором проститута, — иногда Дум советовал им меня — но часто мне приходилось по вечерам дежурить на улице, шлюховато задрав ногу на столб, загадочно ухмыляясь прохожим и чуть оттягивая распоротый для этой цели ворот футболки (дежурил я без куртки), показывая свою грудь, завлекая их в свои сети. Разумеется, мне далеко не сразу удалось освоить все науки отлавливания клиентов и их ублажения, но я оказался достаточно обучаемым. Причём мне никто не указывал, как следует поступать с мужчинами, а порой и с женщинами, потому мне приходилось учиться на собственных ошибках, набираясь горького болезненного опыта. Эльза часто пропадала неизвестно где (позже я узнал, что она работала посудомойкой в какой-то забегаловке и проводила там очень много времени), и я не мог спросить у неё совета, а остальных чурался. Я самостоятельно учился слушать клиентов, их стоны и вздохи, улавливать движения пальцев и члена в своём заде или во рту (минет я научился делать гораздо позже), реагировать на прикосновения. Главной проблемой было избавиться от отвращения по отношению ко всяким лысым, старым, вонючим толстякам — я заставлял себя думать о деньгах, которые получу после этого, фантазировал, что бы я мог купить, получай я всю свою заработную плату целиком, не делясь с Думом. В это время я уходил в свои мысли и мои глаза стекленели, но я так страстно и громко стонал и извивался всем телом, что ошалевшие от такого обслуживания клиенты не замечали, насколько я сейчас всё-таки далёк от процесса. Постоянных клиентов у меня к концу первого года было немного, наверное, меньше, чем у кого-либо ещё в этом борделе, однако я не жаловался: меньше народу — больше кислороду. Денег не хватало катастрофически, я, как бывший домашний мальчик, чистоплотный и аккуратный, не мог сдержаться и не выклянчить у Дума дополнительное купание после каждого дела (так мы называли соитие с клиентом), за дополнительную же плату. Заняв у своих соседей по комнате, у кого по евро, у кого по два, я купил себе кое-какие средства личной гигиены, не в силах больше ходить грязным, и хоть оказался в долгах и с пустым желудком, душа моя была спокойна. Завтракать мне не удавалось, а на обед и ранний ужин я бегал в тесную, пропахшую жареной рыбой столовую на углу, дрянную и нечистую, но зато дешёвую. Там всего за пол-евро можно было получить тарелку горячего супа примерно того же качества и вкуса, каким меня кормила Эльза в мой приход в Rosenrot, порцию пюре, котлету, салат и чай. Салат оказывался частенько вялым, котлеты, не стесняясь, делали из хлеба и мяса в отношении 5:1 соответственно, а чай… Ну вы же знаете о качестве столовского чая? Об этом ходят легенды — чайный пакетик на чан кипятка и так далее. Впрочем, я наедался, а котлету, если был не очень голоден, заворачивал в салфетку с собой, чтобы отдать дворняге, ошивающейся под дверями кухни в ожидании подачки. Собака ждала меня каждый день и совсем перестала бояться — увидев, что я выхожу из столовой, она бросалась ко мне со всех лап с радостным визгом и прыгала на меня, преданно глядя в глаза. Как любая моя мимолетная радость, эта собака погибла в мороз, верно, от воспаления лёгких: какой-то повар плеснул на неё кипятком и обварил бок, с которого слезла шерсть и даже кожа. Какой грустный тонкий юмор: она так и не дождалась своего профессора Преображенского, который приютил бы её. До сих пор помню труп пса, скорчившийся на холодном асфальте, и сердце щемит, щемит… Однажды я был на такой мели, что не заплатил за койку, и знаете что? Дум просто взял и выгнал меня на улицу. А на улице была зима, холодная, злая зима, да и воспоминания о замерзшем псе не давали мне покоя. Представьте, Дум сказал мне не возвращаться без денег. А где я их мог заработать? Его не волновала моя возможная смерть. «Одним больше, одним меньше» — любил повторять он. А мой Тилль тогда уехал на месяц и не мог заставить сутенёра вернуть под крышу свою любимую игрушку — он попросту не знал этого. Мой телефон к тому времени уже давно был продан, а рюкзак после попросту крысиных набегов моих безбожных соседей совершенно опустел: лишь джинсы, хлопковые штаны, две футболки и одна толстовка остались у меня. Да ещё по одной паре трусов и носков. Остальное исчезло, даже кеды — новую обувь мне пришлось покупать в знакомом магазине сбыта ненужных вещей за цену, равную почти недельному моему пайку в столовой. Мне было плохо; куртка порвалась в нескольких местах, да и была недостаточно тёплой; ботинки разваливались прямо на глазах; кое-где на швах уже прихваченный нитками рюкзак казался невыносимо тяжёлым, словно я тащил на себе собственный могильный камень. Холод, мерзкий холод убивал меня. Я нашёл в самых задворках района заброшенный склад, оборудованный под ночлежку. Так как у меня за душой не было ни копейки, а одеждой и натурой брать не стали, мне пришлось ютиться на картонке, прямо на холодном каменном полу, на сквозняке, совсем рядом с распространявшим вонь алкоголя и гниения бомжом. В первую ночь я не сумел уснуть, трясясь от холода и боясь даже плакать, чтобы стужа не превратила мои слёзы в лёд на моих щеках. Руки онемели, почки ныли, я терял сознание от холода и раз за разом умирал, чтобы вновь вернуться и вновь возжелать смерти. Затем, вечером, я отправился искать клиентов, чтобы наскрести хоть немного деньжат и по крайней мере вернуться под крышу борделя, на кровать, в относительное тепло. К слову, мой ожог на щеке к тому времени наконец превратился в белое пятно, перестав привлекать внимание и пугать клиентов, я сильно похудел, стал следить за своим телом, начал подкрашивать глаза подводкой для большей выразительности (этим премудростям меня научила другая соседка по комнате, Майя), в общем, стал почти что настоящим пидором, который нравится очень и очень многим. Правда, волосы, подстриженные старыми тупыми ножницами, имели непонятный встрепанный вид, однако что я мог поделать? За прошедший тогда год мне успели набить с сотню синяков — от простых кровоподтеков от сжимающих плечи или бедра пальцев, до огромных продолговатых лиловых пятен от всякого рода ремней и плеток, которыми угощали меня клиенты, любившие «изюминку». Дважды мне ломали ребра, один раз — руку, однажды едва не выбили глаз. Неоднократно из моей задницы сочилась кровь, наверное, за год её вылилось не менее литра. Мне так отбили почки, что я начал замечать кровь в своей моче — отчего мне попадались всё какие-то садисты и придурки? Где спокойные уравновешенные красивые парни, которые, по сюжетам фанфиков, только и делают, что ходят к проститутам? Удовольствие я получал редко и то — наедине с собой. Дрочка стала для меня спасением, особенно после бурного дела — вспышки наслаждения не давали мне сойти с ума. Боль стала для меня безумием, причём постоянно — её вспышки сводили с ума. Вот такие две основы моей жизни: редкое удовольствие и постоянные страдания. Одна позволяет мне жить, вторая — существовать. Но тогда, бездомный, я был готов даже на самую дикую боль — только бы она принесла мне деньги. Не стану пугать читателей жуткими подробностями и ненужными кровавыми деталями, всё равно бы вы мне с трудом поверили. О вы, сидящие в тепле, небрежно листающие эти страницы, попивающие горячий чай с вареньем, что вы можете знать о жизни на улице? Это страх, это одиночество и холод. Я раньше думал, что я одинок, но разве моя уверенность в том, что у меня есть дом, семья и еда подтверждают эти глупые детские мысли? Одиночество — это когда у тебя есть всё, но тебе до этого не дотянуться. Вообще никак. Я рано повзрослел — в семнадцать. Я не о физическом развитии — сексом начинают заниматься даже и с тринадцати лет, в этом нет ничего необычного. Но я говорю о том, что ребёнок не должен узнать в семнадцать, что такое улица и одиночество, настоящая «никомуненужность». Не должен, да. Но я сам загнал себя в эту западню. Я не могу вернуться домой, не могу вернуться в общество. Кто я? Пидор! Уличный сосунок! Подсти-и-илка-а-а!!! Думаете, бродяга — это волк-одиночка, гордый, самодостаточный отшельник? И я так думал. Пока не узнал, чтó такое на самом деле улица, где слабых попирают, и никто не вступается за них, где любой способ добычи денег хорош, где свои мрачные жестокие законы и где не существует такого понятия как «правосудие». Я говорил о добыче денег? Да, так вот, не стану вдаваться в подробности своих похождений и жизни в ночлежке, но через неделю я вернулся в Rosenrot, ещё более молчаливый, худой и мрачный, чем раньше, и в пустых голодных измученных глазах было написано только одно слово: доза. Ах да, я упоминал, что наш многоуважаемый хер, простите, герр Дум, вопреки всем моим внутренним заверениям, всё-таки подсадил меня на героин? Да, да. Ваш покорный слуга Рихард, то бишь Цвен, теперь сидит на одном из самых опасных тяжёлых наркотиков. Весело, правда? Мой любимый сутенёр, тот самый, который может запросто вышвырнуть на улицу за неуплату, выдаёт мне особый запечатанный пакетик, до или после прихода клиента — ну знаете, чтобы послушным был. Привязал он меня к себе конкретно — а вы думали, я не уходил только из-за койки и защиты? Ага, щас. Я просто на игле сидел, и добыть дозу мне было больше негде. Ну, есть в героине один плюс: помогает забыться. Это важно в двух случаях: если клиент на редкость мерзкий попался и если внутренняя депрессия становится совсем уж невыносимой. В остальном одни минусы. Ломка, господи, ломка. Отчего я узнал, что это такое, на собственной шкуре, в шестнадцать лет?! Не дай бог кому-либо в мире испытать это — не важно, в каком возрасте. Эта боль — слишком большая плата за несколько часов относительного покоя. Не могу это вынести! Не могу! Спасибо хоть за дозу не надо платить. Иначе бы я мгновенно загнулся — все мои органы требовали ещё щепотки этой гадости, и мой мозг сворачивался в спазмах дикой боли, принимая от них сигналы, заставляя меня кричать, не в силах выдержать ни мгновения этой пытки. Хватит об этом. Мне так плохо — «профессия», наркотики, постоянная боль, низкий уровень жизни. Здесь у меня нет друзей — все люди для меня делятся на три группы: соседи, клиенты и те, кого следует опасаться. В последнюю входит каждый человек в поле зрения, которого я не знаю — они могут напасть или сдать в полицию. Две первые запросто могут совмещаться друг с другом — сколько раз я старался расслабиться посредством Эльзы или Майи? За деньги, конечно. Эльза, Эльза. Прекрасный она человек! Тихая, в меру скромная, старается поддержать и помочь, делится новостями и иногда — едой. Один в ней минус: вечно пропадает чёрт знает где. С Флаке, тощим очкариком, который живёт возле окна, мы не общались аж с того злополучного утра, когда Тилль Линдеманн раскупорил мой доселе девственный анал. Я не рвался, он не настаивал — так, иногда здоровались и занимали друг у друга деньги. Хороший он человек, тихий, доброжелательный и неразговорчивый. Может, мы бы и подружились, но что-то не сложилось. Я же говорил, что не умею заводить друзей. Я бежал от людей, я бежал от реальности, я бежал от себя. Помните… Песня такая есть — Runnin. Адам Ламберт поёт. Так такие строки, прямо-таки говорящие в моём случае: Round and around I go, addicted to the numb, livin' in the cold. The higher, the lower, the down, down, down. Sick of being tired and sick, and ready to another kind of fix. The damage is damning me down, down, down. «Я хожу и хожу по кругу, предаюсь оцепенению, живу в холоде. Выше, ниже, вниз, вниз, вниз. Надоело быть уставшим и больным, и готов принять любую помощь. Разрушение. Проклятие тащит меня вниз, вниз, вниз». Слышите, какая точность? Меня разрушили! Разрушили тело — насилием и наркотиками, разрушили разум — унижением и издевательствами. Я на дне! Я должен бежать! Спасаться отсюда! Прочь, прочь! My heart’s beating faster, I know what I’m after. I’ve been standing here my whole life. Everything I’ve seen twice, now it’s time to realize, it’s spinning back around now. Я рыдаю. «Моё сердце бьётся быстрее, я знаю, чего хочу. Я простоял здесь всю мою жизнь, всё, что я вижу, словно происходит во второй раз, но теперь время понять, что всё движется по кругу». Хотите сказать, я не вырвусь? Конечно, не вырвусь! Куда мне идти? Я наркоман! Я отброс общества! Ещё один круг! On this road I’m crawlin', save me cause I’m fallin'. Now I can’t seem to breath right, cause I keep runnin, runnin, runnin, runnin, runnin, runnin, runnin, runnin! Runnin from my heart! «Я ползу по этой дороге, спаси меня, ведь я падаю. Я не могу восстановить дыхание, оттого, что я убегаю, убегаю, убегаю, убегаю, убегаю, убегаю, убегаю, убегаю, убегаю! Убегаю от моего сердца!». Да куда падать, я уже упал так, что ниже некуда! Даже у лирического героя песни есть ещё шанс, а у меня нету! Мы оба бежим — и если его судьба предрешена, то что будет со мной? Где я сдохну, кто меня похоронит? Oh, I’m coming alive, oh, I’ll wake up now and live, oh, I’m coming alive. A life that’s always been a dream — I’ll wake up now and live! «Я оживаю, я проснусь сейчас же и начну жить, я оживаю. Жизнь, которая всегда была лишь сном — я проснусь сейчас же и начну жить!». А я? Начну ли я? Ведь это не сон! У меня одна только мечта — повернуть всё вспять! Вернуться домой! Это — моя жизнь, которая теперь лишь сон! Почему я не могу проснуться?! Господи, отчего я не понял смысла всех этих песен тогда? Отчего? Зачем нужно было бежать, отдаваться чужим людям, садиться на иглу… Зачем? Передайте мне младшему крепкий подзатыльник, пожалуйста. Спасибо. Такое чувство, словно я сегодняшний и Цвен много лет назад — два разных человека. Я никогда бы не поступил столь опрометчиво. А Цвен… Ох уж этот Цвен. Впрочем, вскоре (ну, как вскоре, через ещё один год, весной) мою ситуацию в Rosenrot осветило солнце. Это был последний солнечный зайчик, ослепивший меня любовью и согревший своим теплом, прежде чем всё на свете для меня погасло навсегда. Беспокоила меня лишь молчаливая туча, которая ползла неотступно за моим солнцем, скрывая ото всех его лучи… Запутал я вас метафорами? Пожалуй, следует начать, пока я сам не забыл, что было моим солнышком, а что проклятой тучей. Память изменяет мне с каким-то другим мужчиной… Итак. Новая фаза моей крутящейся кольцом жизни. Апрель. Невыносимо-синее небо — и грязь на улицах; с приятным хрустом распускающиеся почки на деревьях — и вечно мокрые ноги; воющие обезумевшие коты и чирикающие птицы, пробующие себя в голосе — и недостаток клиентов. Ахах, где моя обычная романтично-поэтическая, более привычная тяга любоваться весной? Теперь я расстариваюсь из-за малого количества желающих трахнуть меня. Ахах. Жаль, что не смешно. Я в тот день стоял у задней двери, наблюдая, как Эльза развешивает бельё на верёвке, протянутой между швабрами. Деревяшки давно пора заменить, я дважды за зиму подправлял их, чтобы не кренились, но Эль упрямо не соглашалась заменять швабры — мол, они точно подходят под её рост, а все прочие типа выше, чем ей удобно. Удивительно. Но я не вмешивался: захочет — попросит. Правда, к тому времени, как она созреет, швабры совсем придут в негодность.  — Цвен, — позвала она меня, выпрямляясь и потягиваясь. Тазик возле её ноги опустел, а верёвка, и без того висящая пузом, прогнулась ещё сильнее под весом мокрых вещей. Я чуть отлепился от стены и кивнул в знак того, что слушаю, — У вас в спальне койка свободная есть?  — Все заняты, — отвечаю ей, — А что? Неужто опять какую-то авантюру под носом у Дума провести собирается? Однажды ей хватило ума притащить в Rosenrot целую коробку котят и поселить их на пустующей кровати в её спальне, которую она делила с ещё семью проститутками. Ох Дум и психовал, когда эти самые котята испортили стопку чистого постельного белья! Он им едва, правда, шеи не посворачивал — Эль его отговорила, но от котят пришлось избавиться.  — Да вот не знаю, куда поселить двух ребят, — озадаченно чешет макушку Эль, подставляя лицо тёплым лучам солнца. Я же, напротив, морщился на свету — неприятно, — Они придут во второй половине дня, а где им постелить, не нашла.  — Посмотри в той, крайней, — равнодушно бросаю совет, мгновенно теряя интерес к происходящему. Опять новички! Новички — это всегда опасность потерять работу. Я не доверял новичкам, да, по сути, и старожилам тоже.  — А, точно. Питти ведь от воспаления лёгких умерла, — говорит об этом так спокойно, точно Питти была хомячком, а не человеком. Я, честно, уже и привык к этому, — Ну, одно место есть. А второго где поселить? И вообще… — она вдруг засмущалась, — Хорошо бы в одном месте обоих поселить. А то мало ли…  — Близнецы, что ли? — не понял я проблемы. Эльза неожиданно покраснела — а делала она это редко и только в особых случаях:  — Нет… Ну как сказать. Они пара.  — Оу, — не знал, что проституты отношения строят. Тем более между собой. Не очень-то приятно целовать человека, которого перед этим ебали в рот чужие мужики. Видно, всякое бывает, — Так может, их на одной койке?..  — Опять ты со своими шуточками, Цвен! — Эль укоризненно шлепнула меня по руке и засмеялась, — Да уж, представляю, как они поместятся в одной кровати!  — Что, не поместятся?  — Ну, может, и поместятся, а вот остальным придётся освободить свои койки и тесниться на полу.  — Неужели так ужасно храпят? — не понял я. Эльза хмыкнула:  — Не-е-ет, просто один из них одним взглядом может согнать с соседней кровати кого угодно. Я немножко подумал и выдал:  — Гипнотизёр?  — Нет, просто он огромный, сильный и очень пугающего вида. Этого только мне не хватало! Дум, наши жуткие вышибалы, ещё подозрительного вида непонятный чувак! Прелесть!  — А его пара? — продолжал я допытываться, пока Эльза, подняв тазик, неторопливо вышагивала к дверям, наслаждаясь последними вдохами свежего воздуха. Эль опять заулыбалась в ответ на мой вопрос, на этот раз ужасно хитро:  — Ой, так он тоже парень. Они милейшая пара, не волнуйся. Геи? А чему удивляться? «Милейшая пара», блять. У меня сразу испортилось настроение. Отчего у кого-то отношения, любовь, даже в таких условиях, а я, восемнадцатилетний лоб (в июне стану девятнадцатилетним), до сих пор без девушки? Эль просто подруга, а больше никого у меня и нет. Ещё тут эти… образцовый пример любящей однополой пары. Бесят. Я моментально возненавидел их, хотя ещё даже не увидел. Вот возненавидел и всё! Целый день я маялся всякой фигней, учился петь (с весьма и весьма переменным успехом, как вежливо сказал слушавший мои страдания Флаке), а к вечеру примчалась как на крыльях счастливая и обеспокоенная Эль и потащила меня встречать гостей. К тому времени я уже был в курсе некоторых подробностей относительно этой парочки — они разительно отличаются друг от друга (правда, я ещё не знал, как именно), считаются отшельниками (то есть зарабатывают нехилые бабки в Rosenrot и ещё парочке «избранных» борделей по стране, а потом, поднакопив деньжат, сваливают отдыхать чёрт знает куда на несколько лет), везде ходят вместе, а ещё тот, который амбал, защищает своего возлюбленного от некрасивых посягательств и вообще работает на него вышибалой и охранником — в оплату за доминирующее положение в их отношениях. Короче, ахуенная парочка. В переносном смысле, ю ноу. Я упрямо не согласился выходить на улицу и изображать радушие, и остановился у окна, из которого хорошо было видно дорожку к главным дверям. Эль махнула на меня рукой и побежала сама. Я из своего наблюдательного пункта уже через пару минут сумел разглядеть пару: карлика и великана. Я аж глаза начал протирать, размазывая подводку, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает. Нет, всё верно! Два парня — один не выше Эльзы, то есть ниже меня на несколько сантиметров, а второй — не менее двух метров высотой! Вот клянусь! Наверное, мне придётся запрокидывать голову, чтобы говорить с ним! Это был не конец различиям: великан оказался совершенно лысым, худым, но с идеальной мускулатурой, у меня аж слюни потекли от вида этих ахуенных икр и бицепсов; у малыша, напротив, высветленные волосы торчат в разные стороны и смешно спускаются почти до плеч, он тоже худенький, но болезненно, как Флаке, и совсем, кажется, лишен мышц, точно девочка. Великан весь из себя хмурый и задумчивый, точно медитировал, только изредка робко приподнимал уголки рта, глядя на Эльзу со своего припотолочного роста; его любовник, совершенно наоборот, ярко, открыто и искренне улыбался, заливисто смеялся и крепко обнимал Эль, в то время как его спутник просто стоял рядом каменной глыбой и явно не знал, куда себя деть. Я с подозрением наблюдал за этой обменивающейся любезностями троицей, а кулаки сжимались всё крепче и крепче. Ногти у меня обгрызены уже очень давно, и на ладонях не оставалось следов.  — Цвен, знакомься, это Ларс и Хайко! — показывая поочередно на высокого и низкого, радостно представила мне новоприбывших Эль, счастливая, что я не ушёл, а дождался гостей. Я хмуро смотрел попеременно то на неё, то на коротышку, то на великана, не зная, чего мне сейчас больше хочется — презрительно фыркнуть и гордо уйти или дать кому-то в морду и позорно сбежать, — Ларс, Хайко, это — Цвен, он здесь уже почти три года, — кажется, Эльза нарочно не замечала моего отношения к новичкам, и в итоге добила меня возгласом, полным искренней радости, — Надеюсь, вы подружитесь! Я просто развернулся и ушёл. Не стал ни фыркать, ни как-либо ещё показывать своё недовольство. Просто ушёл, показывая презрение, полное отсутствие интереса и желания общаться. Просто пусть знают: я с ними дружбу водить не собираюсь. Пусть не надеются. Эльза поселила парочку в комнату, соседнюю с моей, но я не успел даже обрадоваться, что легко отделался: оставив ненаглядного разбирать вещи, коротышка, он же Хайко, решил сразу после вселения навестить меня и выяснить, отчего я был при первой встрече так недружелюбен. То есть я сидел себе спокойно на кровати, пересчитывал свои скудные запасы деньжат, и тут мой покой нарушает улыбающийся во все тридцать два зуба карлик со смешной причёской. И как нарушает! Он влетает в нашу общую комнату, хлопнув расшатанной дверью о стену, и с порога прыгает, аки гепард, на мою кровать! Матрас заскрипел как никогда, и кажется, ещё чуть-чуть, и я вместе со своими деньгами и выпученными глазами провалюсь сквозь торчащие во все стороны пружины в херову Страну Чудес, которая располагалась у меня под кроватью, а это маленькое чудовище преспокойно уселось на моей подушке, скрестив ноги по-турецки и положив ноги в кедах прямо на моё одеяло, радостно смотрело на меня и улыбалось.  — Чё как? — с интересом спрашивает он у меня. Я молчу, обтягиваю пересчитанные купюры красной резинкой и медленно убираю деньги себе в карман, не сводя с парнишки пристального тяжёлого взгляда, — Молчишь? А я Пауль, но меня все называют Хайко. А ты Цвен, да?  — Да, — нехотя отвечаю, неприязненно отодвигаясь подальше. От него пахло нормальной жизнью, тоже уличной, но более приятной — бродяга-турист, а не бродяга-нищий, как я. Мне стало завидно, по-настоящему, по-чёрному, — Сойди с моей подушки. Я имел в виду «слезь с моей кровати вообще», но Хайко воспринимал всё слишком буквально; он пожал плечами и переполз с подушки чуть ниже, следовательно, ближе ко мне. Я совсем сместился к краю, стараясь отстраниться от него:  — Ты ничего не знаешь о личном пространстве? Уйди от меня!  — Ты странный, Цвен, — сказал мне Хайко, сочувственно улыбаясь. Этого мне только не хватало — чтобы меня жалели! Я окончательно возненавидел его и был готов вышвырнуть из комнаты за шиворот, но Пауль продолжал говорить как ни в чем не бывало: — Тебе желают добра, а ты отталкиваешь людей от себя. Эль с тобой по-хорошему, а ты даже через себя переступить не можешь, чтобы её не расстраивать. Знаешь, как она переживала, что ты отвернулся и ушёл? А мы тебе что сделали? Ты ведь нас даже не знаешь, а уже такое отношение. Ну? Что молчишь? Вообще без пауз. То есть он ожидал, что я начну отпираться уже через секунду после его последнего слова? Блять, как он меня бесит: и манера эта, и вечная тяга лезть куда не просят.  — Никого я не отталкиваю, — бурчу в ответ, желая поскорее от него отделаться. Хайко комично скрещивает руки на груди и натурально дует губы, как ребёнок. Я едва не заржал, когда увидел это, а он продолжает мне что-то втолковывать:  — Ты решил отгородиться ото всех, уж мне-то не доказывай! Даже не пытайся отпираться! Понял?  — Понял, — благодушно отвечаю ему, — Можешь сваливать.  — Ничего ты не понял, — вздыхает Хайко и опять придвигается ближе. Хитрый, зараза, видит же, что мне отодвигаться некуда, — В таком месте нельзя без друзей и связей. Если они сами идут к тебе и предлагают дружить, не отказывайся и не сопротивляйся. А то попадешь в ситуацию, когда…  — Мне не нужны твои советы.  — Почему? — искренне огорчился Хайко. Я даже не сразу нашёлся, что ответить — в такую ситуацию с такими тугодумами я ещё не попадал, и похватав ртом воздух, выпалил:  — Я и сам могу решить, как и с кем мне себя вести. А ты, если такой умный, встань с кровати и уйди прочь — глаза мозолишь. На этот раз до Пауля дошло. Он понимающе кивнул и спрыгнул на пол. Проходя мимо меня, он вдруг резко протянул руку к моему туловищу и тут же её отдернул. Я бросил на него ненавидящий взгляд и обомлел: он держал в руках аккуратно свёрнутые купюры, перевязанные красной резинкой. Мои деньги! Я хотел было рвануться и сломать ему шею — но Хайко не пытался убежать, он лишь протягивал их мне и улыбался:  — Никогда так не прячь деньги. Сделай себе внутренний карман — в этом районе выйти наружу не успеешь, как тебя оберут вщент.  — Знаю, — отрывисто рявкаю в ответ и вырываю бумажки у него из рук, — Если хоть одно евро пропало…  — Ты меня убьешь, — кивнул Пауль, оборачиваясь уже у двери, — Знаю-знаю. Короче, не поладили мы с ним с самого начала. Вернее, он поладил как раз-таки, а вот я нет. Ну, как всегда, впрочем. Я, так уж и быть, обдумал его слова, но никакого скрытого смысла в них не узрел. Свою вечную недружелюбность я всегда объяснял тем, что мне просто не встретились ещё нужные люди и судьба оберегает меня от ненужных, а порой и опасных знакомств, но что не так в таком случае с Эль, с Флаке, с Хайко? Ларс, понятное дело, меня пугал своими габаритами и зловещей молчаливостью, а вот его парень (забавное сочетание слов, к которому я, впрочем, успел привыкнуть) — напротив, воплощение жизнерадостности и оптимизма, он тянется к людям и его не отталкивают. Неужели он знает какой-то секрет подхода к каждому человеку, такой, которого не знаю я? Runnin, runnin… Я бежал от этого человека, но на самом деле выходило, что я становился к нему лишь ближе. Runnin, runnin, runnin from my heart. Слухи оказались самой настоящей правдой: куда бы ни пошёл Хайко, Ларс везде ступал за ним тенью, глядя на остальных задумчивыми, пугающими серыми глазами. Я слышал, он избил одного клиента, когда тот пьяным грубо полез к его любовнику, но это было неточно; хотя, если взглянуть на этого двухметрового парня, можно понять, что эта сплетня недалека от правды. Поэтому я не мог сказать ничего колкого, по обычной своей привычке грызться с соседями, — просто боясь за собственную шкуру. А так хотелось! Я придумал кучу обидных прозвищ, шпилек и едкостей в адрес коротышки, начиная его ростом и заканчивая характером, но ни один приём не удалось мне испробовать на прямой его цели — не отступая от Хайко ни на шаг, рядом непременно рассекал воздух широкой грудью его личный охранник, который мог вырубить меня одной левой, стоит мне открыть рот на его возлюбленного. И что они нашли друг в друге? Вместе они выглядят донельзя комично, даже можно сравнить с двумя братьями — одному размеры достались, другому подвешенный язык. «А младший вовсе был дурак». Интересно, как они трахаются? А трахаются вообще? Им это необходимо при их роде деятельности? Однажды я зашёл в комнату, где жили они, когда приносил свежее постельное бельё, и увидел одну пустую кровать со смятой простыней, а справа от неё в одной постели уютно свились в живой клубок спящие любовники. Чёрт, это выглядело так по-родному, так мило… Я специально громче хлопнул дверью, чтобы разбудить их. Зависть заставила меня запустить пустое ведро через весь коридор, чтобы хоть как-то выместить свою бессильную злобу. Почему у них есть всё, а у меня ничего?! Ведро бряцнуло о стену и со стуком покатилось по полу, вторя грохоту моих шагов. Они обнимались во сне. Хайко ещё закинул на него ногу, прижимаясь плотнее к крепкой груди, а Ларс положил подбородок ему на макушку, оберегая своими огромными руками, и лицо у него при этом было такое, что только во сне не порыкивал, как старый верный пёс у ног хозяина. Я так хотел оказаться на месте одного из них! Я хотел обнимать кого-то по ночам! Я мечтал об этом и только об этом! Это чувство — единственное, чего меня не лишил героин, и я цеплялся за него, как за последнее, что связывало меня с землёй и жизнью! Хайко же как ни в чем не бывало шастал по борделю со своей широкой искренней улыбкой, нетипичной для этого места, иногда из кабинета Дума и специальных комнат для уединения (кабинет — для элиты, комнаты же — для клиентов попроще) доносились его страстные стоны, а у дверей обыкновенно дежурил с каменным лицом Ларс. С великаном мы так ни разу не перемолвились ни единым словом, впрочем, это ничуть не напрягало ни меня, ни его: он, сколько я видел, разговаривал только с Хайко. Даже на вопросы Эль он отвечал неохотно и отстранённо. Странный человек, подозрительный… А вот Хайко норовил чуть не при каждой встрече вытащить меня на разговор, и я не лупил его за приставучесть и надоедливость только из страха перед Ларсом. Может, потому он и таскает этого лысого авторитета всюду с собой — вопросы задавать любит, а получать за них не хочет. Мне приходится отвечать односложно и как можно скорее сваливать от него, стараясь не обращать внимания на его обиженную и удивленную мордашку. А однажды он вовсе с загадочным видом прошёл мимо, пропев несколько строчек, которые явно адресовал мне:  — If they could love like you and me, imagine what the world could be… Я немного удивился, что этот болван слушает Nickelback, да ещё вот так, от нечего делать, цитирует строчки их песен, но моё вроде бы поначалу приятное изумление (ну там типа схожие музыкальные вкусы, вроде как хорошо должно быть) мгновенно превратилось во возведенную в новую степень ярость, едва я припомнил перевод: «Если бы они любили, как ты и я, представь, каким бы стал мир». Я просто ахуел. И разозлился. В смысле — любили как ты и я? Ну ладно, положим, он имел в виду себя и Ларса, но это опять долбанные намёки, что я любить не умею! Я тут же припомнил наш первый разговор, о том, что я не должен отталкивать от себя людей, и просто замер на месте от злого потрясения. Вот тварь! И тут успокоиться не может! Я же ясно выразился — не нужны мне его советы! А потом я сел и задумался. Всё-таки когда стоишь, не так хорошо думается, как на любимом скрипучем стуле, единственном в коридоре. И додумался: таки этот парень прав. И Адам Ламберт прав, и Чед Крюгер. Все правы, а я опять в дураках остался! Я не доверяю людям, а значит, я их не люблю. Я никогда не скрывал свою неприязнь, часто позволял себе резко критиковать Эльзу и прочих, с презрением относился к тем, кто ниже меня, и чурался тех, кто выше. Да, нелюбовь. Но не мог ли этот коротышка подумать, что я такой именно от недостатка любви?! От того, что я никому здесь не нужен? Неужели так трудно просто взять и любить меня по-человечески?! Чувствуете, с каким скрипом старший я набираю эти слова? Ненавижу себя за эти эгоистичные слова и мысли. Два с половиной года меня ничему не научили. Меня пугал Хайко. Откуда он столько знает обо мне? А он всё рвался заговорить со мной, приходил ко мне в комнату, но на кровать ему сесть я не давал, а почти сразу выгонял. Он вызывал во мне беспокойство. Слишком много улыбок, слишком много доброты в глазах, слишком добрые слова. Не могу терпеть! Чужак! Чужак! Он всегда говорил так спокойно, рассудительно, но с мягким юмором, который, будучи умело использованным в процессе разговора, не позволял погружаться собеседнику в тягостные мысли. Его слова всегда были полны оптимизма и понимания; он слушал и запоминал, он поддерживал и улыбался, он… Да всего не пересчесть! Но не со мной. Все эти выводы были извлечены из моих наблюдений за его разговорами с Ларсом и соседями. Он бросил попытки заговаривать со мной, а ведь я к тому моменту все понял (так мне казалось, по крайней мере), созрел и жаждал диалога с ним. Наедине. Хотел выяснить, чего ещё мне не хватает для такой жизни, как у него. Конечно же, исправлять отношения с остальными даже после такого глобального переворота в сознании я не стал. Я был слишком самолюбив и эгоистичен для этого. Ах, время. Отчего ты так сурово? Ты похоже на непостоянного врача, который может вылечить, а может загубить. И никогда не знаешь, чего и когда ожидать от тебя. Меня время рубило на части и превращало в фарш. Я бился, как пойманная рыба на дне рыбацкой лодки, барахтался на мелководье Rosenrot, к которому так стремился два года назад, и от которого теперь стараюсь удалиться как можно дальше. Я твёрдо стою на ногах (если не считать повернутых на голову клиентов и наркотиков), у Дума нахожусь на хорошем счету, но теперь это всё мне не нужно. Я хотел любви, хотел отношений и ласки, хотел уверенности в завтрашнем дне. Некоторые люди меня ласкали, играя со мной, но этот было не по-настоящему. Не нравится. Хочется реальности! А Хайко и Ларс, эта сладкая парочка, одним только своим видом будят во мне чёрную зависть и ненависть, заставляя беситься, срывать злость на окружающих и совсем по-звериному драть во все щели достаточно дружелюбных соседок, желающих мне помочь (разумеется, не бесплатно, но всё-таки). Я честно пытался вырваться из борделя наружу! Я уходил на несколько недель и возвращался — находить наркодиллеров прямо на улице я тогда ещё не умел, а значит, долго протянуть без дозы не мог. Ну ладно, будем довольствоваться отпущенным — я стал искать себе пару среди женщин в доме. Присматривался, приглядывался — не тянет что-то. Эльза мне как сестра, перебрались мы уже через рубеж влюбленностей, тем более она почти на десять лет старше меня. Майя глуповата, Тёмная Ночь стервозная, Крис стремная, Ника садистка, Таша мусульманка (и что она, чёрт возьми, тут делает?). Да это же… погодите-погодите… да это же удачливость Рихи Круспе собственной персоной! Я был взбешён. Мой Тилль видел это и иногда даже спрашивал, что не так, а я огрызался, за что по отработанной схеме тут же получал оплеуху. Я злился, носился по коридорам здания и по улицам то ли в гневе, то ли в панике; лез в драку по поводу и без повода, ширялся как не в себя, докупая дозы, бил в ярости зеркала, в которых видел своё медленно разрушающееся и теряющее молодость и привлекательность тело. Да ещё Пауль, чтоб его!.. Ходит тут. Советами разбрасывается. Надо тебе, Цвен, пару, говорит. Я не постеснялся Ларса и накинулся на мерзкого коротышку, едва не удушив, но нас растащили. Пару мне надо, видите ли! А тебе надо рожу начистить, чтоб не умничал, тварь! С пеной у рта я орал на него, вырывая руки из хватки вышибалы Марка, и, кажется, высказал на глазах у всего борделя, наверное, всё, что думал о Хайко, о соседях, о Думе, профессии и вообще всём мире. Я не помню, честно. Помню только боль в локтях от сжимающих меня пальцев Марка и огромные зелёные глаза Пауля, глядящего на меня в страхе. Какое злобное удовлетворение я получал, вспоминая этот испуг в его взгляде! Лишь потом я понял, чего на самом деле он боялся. Не меня, а за меня. Не моих слов, а того, что заставило меня произносить их вслух. Пауль боялся за меня, за мой взрывной характер. Потом, выждав два дня, Хайко пришёл ко мне сам. Привычно он стал возле кровати, привычно я поднял на него неприязненный взгляд. Он выглядел озабоченным и смущенным, кажется, даже немного виноватым:  — Цвен, тебе плохо, да? Я сел на кровати и оттолкнул его. Не нужна мне твоя помощь, уходи. Но он не ушёл, только сделал шаг назад, чтобы я не мог дотянуться до него.  — Цвен, я могу помочь. Хочешь, давай поговорим? Когда-то в детстве мама таскала меня по психологам, классе в восьмом — из-за моей несговорчивости в плане попыток завести друзей. Психологи задавали те же вопросы, и было видно, насколько же им в глубине души наплевать на меня. Я врал им, что мне без друзей лучше, и вскоре сам поверил в это. Тем не менее я с четырнадцати лет ненавижу психологов. Они не помогают, они лишь заставляют тебя выплескивать внутренние переживания и после записывают наблюдения — и всё, ты остаешься один снова, но теперь ещё и опустошенный и снова брошенный.  — Не хочу, — отвечаю на вопрос Пауля и плотнее заворачиваюсь в одеяло. Помолчали.  — Хочешь, пойдём поужинаем? — осторожно предлагает он, — Я знаю тут, неподалёку, недорогое кафе с хорошей кухней.  — Я не голоден, — гордость во мне сильнее чувства голода. Я не ел со вчерашнего вечера, и явно останусь голодным до утра, если сегодня же вечером не подцеплю клиента.  — Пойдём, сказал! — он вдруг бесцеремонно сдергивает с меня одеяло, я круглыми глазами наблюдаю, как на его лице расплывается хитрющая усмешка, — Я угощаю! Какой дурак отказывается от халявы? Мысленно убеждая себя, что иду с ним только ради еды, а не ради разговора по душам (который я одновременно хотел и боялся), я, спору нет, спрыгнул с койки и принялся торопливо обуваться. Старые ботинки давно уже развалились, и мне пришлось у того же человека, что и в прошлый раз, покупать поношенные кеды, старые, но очень удобные. Стиль, он такой. В моей детской душе я так и остался панком, по крайней мере внешне. Кафе, куда меня привёл без остановки рассуждающий о еде Пауль, называлось «Счастливая птичка». Если бы не умопомрачительные запахи супа и булочек, я бы в жизни не зашёл в заведение с подобным названием. Под такой вывеской даже стоять стыдно. Наверное, большинство людей разделяло моё мнение — кафе пустовало, и мы беспрепятственно заняли столик на двоих у стены. Подбежавшая официантка даже не удивилась нашему встрепанному, измученному, грязному внешнему виду и моим подведенным глазам (не редкость здесь, видно, проституты), а просто приняла заказ на две тарелки какого-то рагу и умчалась снова. Я оглядывался кругом, чуть не подпрыгивая на месте, и преследуя при этом две цели: жадно впитать в себя каждый миллиметр нормальной жизни и не встречаться глазами с Паулем. Хайко не мешал мне — он давно замолчал и теперь просто вертел в руках запаянный в пластик листок меню, стараясь отковырять от него какие-то давно застывшие пятна и прилипшую грязь. Но едва перед нами опустились на столик две тарелки с большими порциями ароматной смеси овощей, мяса и специй, как мы оба позабыли о своих делах, похватали вилки, хлеб и набросились на еду. Пауль не обманул: такой вкусной пищи я не употреблял с того момента, как сбежал из дома. Мне стоило огромных сил не есть руками и тщательно пережевывать хорошо протушенные кусочки, а прекрасный вкус обволакивал моё нутро, успокаивал довольно урчащий желудок и вселял уверенность, что всё будет хорошо. Пауль был тонким психологом: он знал, какое действие оказывает на истосковавшийся по вкусностям организм качественно приготовленное блюдо, именно потому он выбрал это место и это время, чтобы вытащить меня на разговор. Я порядком уже разомлел от всего съеденного, и теперь довольно отвалился на спинку стула, прикрыв глаза в блаженстве. Я понимал, что вот-вот состоится ненужный мне диалог, и должен был бы немедленно ретироваться, чтобы избежать его, но господи, как лень… Пусть говорит, что хочет, сегодня он мой спаситель.  — Так что ты чувствуешь, Цвен? — наконец спрашивает он у меня, внимательно глядя на меня, сцепляя между собой кончики пальцев — жест, ужасно похожий на оный одного особенно отвратного моего психолога. И я неохотно отвечаю, ежась от неприятных воспоминаний:  — Много чего.  — Что, например? Я вскидываю на него глаза и зло щурусь:  — Сейчас? Ненависть по отношению ко всяким приставучим карликам.  — Как по-детски, гордиться своим ростом, — ни капли не смутился Хайко, — И всё-таки, что тебя беспокоит? Ранил, убил. Про рост и гордыню я и сам часто говорил в адрес всяких там старшеклассников, причём с таким же выражением и даже порядком слов. Нда.  — Я проститутка и наркоман! Вот что меня беспокоит! — с пафосом выдаю в ответ и смеюсь — хрипло, рвано, невесело. Пауль не улыбается. Жалость и интерес на его лице сменила задумчивость.  — Нет, это следствие, — говорит он, — А с чего всё началось? Что лежит в корне этих проблем?  — То есть с чего всё началось? — я невольно заинтересовался его позицией. Он кивает и выжидающе смотрит на меня. Я повторил ему заученную тру-стори про избивающую меня мать и про отчима-педофила, причём очень даже сносно, но знаете, что он мне ответил?  — Нет, — усмешка, — Я хочу знать правду, Цвен.  — Это правда, — отпираюсь я, надеясь, что он просто вслепую шарит по дну, стараясь заставить меня заговорить.  — Легенды Думу будешь рассказывать, — резко отвечает он, — Ну, хочешь, я сам всё скажу. Я тоже был таким, как ты, и я замечательно помню себя в таком возрасте. Что, свободы захотелось от родительской опеки? Или новый айфон не купили? Я аж съежился, не столько от этих разоблачающих слов, сколько от выражения, с которым они были произнесены. Где обычная мягкость, уступчивость, доброжелательность? Он во мгновение ока превратился в жёсткого обличителя, в неподкупного и беспринципного судью. В инквизитора, в руках которого — моя жизнь.  — Я…  — Может, наругали из-за двойки и ты сбежал, «не в силах больше это терпеть»? Или романтики на панели в плохом районе душа недоразвитого странника возжелала? — продолжал издеваться надо мной Хайко, пристально глядя мне в глаза и не давая вставить ни слова, — Не такой как все? Избранный? Жаждущий свободы? Что, Цвен? Что случилось у тебя в семье?  — Замолчи! — обрываю его растерянно, но он уже откидывается назад, отводя взгляд. Я тяжело дышу, прожигая взглядом столешницу, — Думаешь, я не осуждаю себя? Я ненавижу себя за это!  — Видишь, чтобы понять эту истину, тебе нужно было ощутить себя здесь, — его голос совершенно изменился. Опять мягкий и добрый. Я изумленно поднимаю на него глаза, — А я тебе сколько уже толкую, что к людям попроще надо относиться? — мягко пожурил он, — Хочешь и правда остаться один? Ведь, как я понял, только тогда ты поймешь, насколько сильно ошибался, да, Цвен? Я молчу. Смотрю на него и ищу зацепку, чтобы остановить его и швырнуть вниз, но ничего не нахожу, кроме сострадания.  — Мне не нужна твоя жалость, — говорю ему тихо и поднимаюсь на ноги.  — Ты не понял суть… Постой! — огорченно качает головой Хайко, протягивая ко мне руку.  — Стою, — скептически морщусь, желая поскорее выбраться отсюда, — Говори быстрее.  — Цвен, я не жалею тебя, — говорит он грустно, — А если и жалею, то это чисто человеческое, что, боюсь, тебе чуждо. Что, блять? У меня помутилось в голове. Вот какого ты обо мне мнения, тварь?  — Я просто стараюсь быть искренним, ведь все этого хотят, — развел руками Хайко, словно извиняясь. Жаль, нельзя ему врезать — Ларс заметит и мне непоздоровится. Я молча содрал со спинки стула куртку и вышел прочь, ощущая спиной виноватый взгляд моего врага. Я убежал, читатель. Со временем я назову этот побег «Runnin from my heart», как в своё время существовал «Brich aus». Со всеми вытекающими оттуда последствиям, которые вы, жители домов, называете любовью и страхом перед нею.