Runnin

Я прошу прощения у читателя за свою несобранность и за некоторые несостыковки в тексте моей автобиографии. Многие детали стерлись из моей памяти, начиненной болью и наркотиками, многое приходится подолгу восстанавливать по частям, а порой и попросту додумывать. Мне тяжело говорить обо всём произошедшем со мной за мою короткую жизнь, мне неприятно вспоминать подробности своих неудач и злоключений. Я слишком самолюбив для того, чтобы признать собственную вину, да ещё написать об этом незнакомым людям, но эти бумаги — единственное, что останется после меня, и что, возможно, спасёт многие жизни и судьбы людей, решивших, как и я, связать свою жизнь с Rosenrot. Посему я продолжу. После разговора с Хайко в «Счастливой птичке» (так ли вообще называлось то кафе?.. Не суть важно, пусть будет так) он на некоторое время затих — касательно меня перестал лезть не в своё дело и давать ненужные советы. Ходил под прикрытием своего молчаливого парня, улыбался друзьям, но как меня замечал — аж отворачивался, и улыбка моментально сходила с его лица. Меня это немало коробило, но я оставался доволен: главное, что больше не пристает. Я даже грезил от том, что вскоре он вместе с Ларсом вновь уедет и исчезнет из моего поля зрения хотя бы на пару лет, и, лелея мысли о том, какой спокойной станет жизнь без него и его личного охранника, старался не обращать внимания на коротышку и вел себя так, словно его вообще нет. Так было проще. До поры до времени — было. А потом один мой клиент возжелал попробовать, что такое — оказаться между двух молодых тел мальчиков по вызову, и для такой утехи он выбрал тех, кто ниже, моложе и слабее его, жирного потного вонючего пятидесятилетнего мудака. Дум, нюхом чуя хорошую наживу, предложил ему несколько подходящих экземпляров, среди которых был и я. Разумеется, он выбрал меня, ведь он мой постоянный клиент, а я его любимая послушная игрушка, которая громче других пищит и сильнее выворачивается, чем даже более опытные ребята. А затем — о этот злобный рок! — он указал пальцем — представьте на секунду мои глаза в тот момент! — на Пауля. Я сразу заявил, что участвовать не буду. А плевать я хотел на удивленные взгляды сотоварищей и укоризненные цоканья языками в мой адрес! Дум сразу всполошился, как курица-наседка, и, косо поглядывая на растерянно забегавшего глазками клиента, отвел меня в уголок и принялся увещевать, по-своему, оплеухами и ругательствами сквозь зубы, но я всё равно продолжал отпираться. Чихать мне на деньги, чихать на клиента, я не хочу работать в одной связке с человеком, которого ненавижу! Хайко глупо пялился на нас, словно не понимая причины моего поведения, а стоявший рядом с ним Ларс из-за спины Дума прожигал меня тяжёлым мрачным взглядом, скрестив руки на груди и недвусмысленно постукивая костяшками по своим предплечьям. Короче, я попал меж двух огней, что говорится. Ларс и Дум терять такой заработок не хотели; Пауль — дело десятое, но эти двое меня бы на пару в клочья порвали, продолжи я отпираться. Потому, разумно взвесив все «за» и «против», я с дичайшим зубным скрежетом согласился, при этом даже не поднимая глаз и разглядывая трещинку в полу. Дело прошло хорошо, но не для меня. Да, клиент остался доволен, да, Ларс не переломал мне кости, да, мы оказались под настоящим денежным дождём. Но моей гордости в который раз сломали хрупкий стебель — и этим неосторожным вновь был Пауль. Проклятый Хайко! Как я ненавидел его! Его светлая макушка была прямо подо мною — клиент пожелал оказаться между нами, и Хайко согласился быть нижним, — и я едва сдерживался, чтобы не вцепиться в его волосы ногтями и не оттянуть назад, потрепать, как треплют игрушки собаки, выдрать с корнями высветленные пряди, услышать, как он вскрикивает — и не от удовольствия! Я хотел причинить ему боль — я желал этого больше всего на свете. Я хотел душить его, сдавливая его горло пальцами до синяков, хотел кусать, рвать на части собственными зубами, заставлять его кричать и молить о пощаде. Хотел замучить его до смерти. Мне нужно было, чтобы кому-то здесь было больнее, чем мне. Я хотел сорваться. Но затем мое желание приобрело немного другие оттенки, углы смягчились — хоть и не намного. Не хочу его убивать, пусть живёт, на моей совести достаточно смертей (один мой клиент однажды умер прямо на мне от сердечного приступа. Или это не со мной произошло?). Хочу, чтобы ему было больно, хочу видеть страх в его глазах. Знаете… у него такие интересные глаза. Зелёно-карие, как мои, но темнее. Мне кажется, выражение ужаса и страданий сделает их ещё прекраснее. Я хотел съесть его. Хотел торопливо глотать его горячую солёную кровь, терзать зубами его мясо, ломать ему кости, выворачивая наружу суставы, разрывать его кожу руками, слышать его крики, услаждающие мой слух… Голод, злой голод — но не потребность в еде родила его. Я хотел обладать кем-то. Хотел ощутить власть. Я хотел Хайко. Я столько всего хотел с ним сделать… Организм человека вынослив, его надолго хватит. Я хотел играть с ним, играть его телом и жизнью. Хочу привязать его. Избить, а затем искусать до кровавых колец на коже от моих челюстей. Хотел трахнуть его, без жалости и снисхождения. Наказать за всё. Хочу обладать им. Но потом, когда мы уже одевались после дела, я понял вдруг, что не злюсь на него, ни капельки. Что-то внутри меня, оставшееся из прошлой, нормальной жизни, не убитое героином, успокаивало мой воспаленный мозг, согревало, оправдывая Хайко — и мне, вопреки всему, становилось так спокойно… хорошо… А он улыбался, поглядывая на меня. Улыбался по-доброму, как всегда. В то мгновение единственное, чего я хотел, это поцеловать его — по-человечески, с нежностью, а не со злым желанием власти. Хотел целовать его, как сделал бы это раньше, в той жизни. А потом я ужаснулся своих мыслей. Нельзя мне так было думать, нельзя! Я мысленно хлестал себя по щекам, молча кричал, ругая себя последними словами, но не мог не признать, что мой разум отчего-то стал неравнодушен к этому маленькому человеку. Мне нравилась его слабость, его хрупкость, бледность, наивность и одновременно хитрость и вдумчивость, мне хотелось сыграть на его чувствах, заставить его испугаться, расстроиться, ощутить боль — всю ту, которую испытывал я. Мой мозг отказывался принимать простую истину, что Пауль, возможно, натерпелся даже больше моего — я дико завидовал ему, его жизни, мучался и злился. Отчего у кого-то есть всё, а у кого-то ничего?! Я объяснял свою непонятную тягу к Хайко желанием отомстить ему. Но это было не так. Я часто подкарауливал парня, когда он ходил по борделю в одиночку, зажимал его в угол и ругался с ним сквозь зубы, опасаясь, что кто-нибудь появится и настучит мне по голове. Вопреки моим «хочу», Пауль ни капельки меня не боялся и даже вполне себе достойно отвечал на оскорбления, которые я раз за разом повторял ему, пытаясь хотя бы вогнать его в краску. Знаете, как бесит, когда у соперника подвешен язык? Я едва сдерживался, чтобы не ударить его, хотя пару раз отвесил ему некрепкие оплеухи, которые, впрочем, сдачей он мне и вернул. Дико он меня злил! К счастью, как я и думал, Ларсу он не жаловался, предпочитая разбираться со всем сам, но всё-таки меня грыз постоянный страх, что сейчас явится ещё и эта лысая махина и они на пару оторвут мне башку. Хайко пытался уйти от этого постоянного бессмысленного преследования, но я упрямо шастал за ним по пятам, не сводя глаз с его белобрысого затылка и в любом разговоре ставя ему такие шпильки, что, наверное, сам сатана бы расстроился. Я хотел мучать его, этого странного Пауля, потому что сам не понимал, что мне нужно от него. Потом пост принял этап, когда ты избегаешь объект вожделения, не желая смириться и принять происходящее как должное. Теперь уже я старался покинуть здание Rosenrot и выходить из помещений, где находился Хайко. Не знаю, что он и остальные думали о моём поведении, да и не важно это. Я начинал бояться этого взгляда — взгляда человека, который был так близко, как я и хотел, и одновременно так же далеко, насколько я хотел бы убежать от него. Пауль пытался заговорить со мной, но я с ловкостью заправского ниндзя исчезал из поля его зрения, мысленно радуясь, что Ларсу дела нет до причуд его любовника и что он не пытается меня остановить, чтобы любимый мог спокойно расспросить «этого странного парня по имени Цвен» насчёт всех интересующих его тем. Тем временем мои странные желания никуда не исчезли и даже стали ещё хуже, страшней для напуганного происходящим меня. Моё тело начинало ныть, когда я вспоминал его, а сердце — бешено колотиться. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, дышать становилось тяжелей, по коже проходил мерзкий холодок. Мне нужно тепло чужого, и одновременно такого родного тела. Я хотел обнимать Пауля. Нет, не только в объятьях дело. Тогда я не мог себе признаться в том, что хотел его целиком — начиная глазами и руками, заканчивая улыбкой и спокойным, но непоколебимым характером. Хочу говорить с ним часами, хочу просыпаться рядом с ним и хоть несколько минут наблюдать за ним, сонно сопящим, лежащим у моего плеча, хочу трахать его и хочу, чтобы он трахал меня, хочу целовать его, хочу слышать его смех, хочу злиться на его глупые шутки и с трудом сдерживать улыбку, когда он будет пытаться по-своему, так же глупо и забавно, помириться со мной. Хочу чувствовать только его пальцы, утирающие мои слёзы, хочу ощущать только его дыхание на своей коже, хочу слушать только его голос и только его слова утешения. Хочу, чтобы он радовался вместе со мной, хочу радоваться вместе с ним. Я хочу любить его и только его. Признать, что так оно и есть, мне удалось далеко не сразу и с дикой внутренней болью. Работа — одно, но влюбиться в парня для меня стало настоящим шоком. Я спокойно подставлял зад старым вонючим уродам, но представить себя, целующим любимого мужчину, было невозможно. Это нереально! Невозможно! Нет! Знаете, эта ситуация… Как в My Immortal, Evanescence поёт. Жутковатая такая песня, грустная до безумия. Вообще люблю Evanescence, мой стиль — вечная меланхолия и сильный внутренний страх. Одновременно умиротворение и тоска, разъедающая изнутри. I’m so tired of being here, suppressed by all of my childish fears. And if you have to leave, I wish that you would just leave. Your presence still lingers here and it won’t leave me alone… «Я так устал быть здесь, угнетенный своими детскими страхами. И если тебе нужно уйти, я просто хочу, чтобы ты ушёл. Твоё присутствие ощущается здесь, и это не даёт мне покоя…». Прекрасные слова, не находите? Наверное, лирический герой был на том же этапе, что и я тогда. Просто уходи, Пауль, не являйся больше, точно призрак моей прошлой жизни. Просто уходи. Не держи себя возле меня — ведь это всё, чего ты хочешь — разобраться со мной. А я не хочу открывать душу, не перед тобой. Ты сразу поймешь, что я неравнодушен к тебе, и это всё испортит. Просто уходи. Не мучай меня. Уходи. You used to captivate me by your resonating light. But now I’m bound by the life you left behind. Your face it haunts my once pleasant dreams, your voice it chased away all the sanity in me… Боже мой, неужели этот куплет — моё недалёкое будущее? «Раньше ты очаровывал меня своим внутренним светом. Но теперь я привязан к тебе жизнью, оставленной тобой позади. Твоё лицо преследует меня в когда-то прекрасных снах, твой голос лишает меня разума…» Я говорил, что хочу, чтобы всё закончилось? Это наглая ложь! Нет! Я хочу, чтобы он был рядом! Не это! Нельзя, чтобы все глаголы, связанные с ним, стали для меня глаголами в прошедшем времени! Я не хочу быть для него обузой из прошлого, я не буду приставать к нему, ни за что! Он слишком добр, чтобы отбросить меня, но я не воспользуюсь этим. Я слишком горд… слишком. Ты сводишь меня с ума, Хайко. Я ни с кем не делился своими переживаниями… а никто и не спрашивал. Никому нет до меня дела. Думаете, я был рад этому? Ведь я одиночка, скажете вы, «и без друзей продержимся», тыры-пыры… да нифига! Знаете, как я хотел пожаловаться на свои неприятности друзьям по интернету? Катрин, например. Она понимающая, она бы выслушала. Но я уже столько лет не был в сети… Сколько? Четыре года? Три Пять лет? Четыре года. Хватились ли они меня вообще? Или порадовались, что из поля зрения исчез нытик и придурок?.. Как дико я хотел, чтобы Флаке, или Эльза, или Марта Майя, да хоть кто-нибудь спросил у меня, как я себя чувствую, хоть кто-нибудь сказал бы, что я неважно выгляжу и поинтересовался, что со мной случилось! Просто спросите меня! Кто-нибудь! Но нет, имидж одиночки, который в ответ на все советы и вопросы лишь огрызается, прочно закрепился за моим образом. Вот так я стал по-настоящему один. Совсем-совсем. Никого у меня не было. Только я сам и моя дурацкая любовь. Так прошло ещё пять лет. Пять. Можете себе представить? Пять херовых лет я сидел на своей жопе (а частенько — лежал ею же кверху) и ни черта не делал! Мой Пауль три раза уезжал вместе со своим Ларсом, и три же раза с дрожью внутри я, точно гребаная принцесса из сказки, встречал его на пороге Rosenrot, когда он возвращался, и старался сохранять на лице скучающее выражение и неприязнь, в то время как внутри всё на части рвалось от желания обнять его, прижать к себе, убедиться, что он в порядке. Один раз я не видел Хайко почти два года. Представьте на минуту… Если ваш любимый человек вдруг исчезает на двадцать месяцев и вы не имеете ни малейшего понятия, где он, что с ним… вернётся ли он вообще. Представили? А если ещё добавить тот момент, что этот самый ваш возлюбленный даже не знает, что его с нетерпением ждут? Что где-то на свете есть вы, любящий и ждущий, аки херов Хатико? А? Понимаете, что ощущал я? Понимаете? Я сильно изменился за восемь девять лет. Героин, сильная физическая и психологическая нагрузка и образ жизни сделали меня стариком в теле совсем ещё молодого парня. Мои органы износились, моё сердце забыло, что такое чувство, что такое бег. Постоянные боли заставляли мои конечности дрожать, даже когда боль исчезала. Ломка… О ней и говорить не приходится. Мои глаза перестали сиять. Мой мозг перестал работать. Я стал похож на остальных проститутов борделя Дума — манекен. Половая тряпка. В том году мне выделили отдельную комнату, маленькую каморку с кроватью, шкафчиком и продавленным диваном. Простите за перескоки, мне тяжело писать о чем-то определённом сейчас. На кровати я занимался делом, на диване спал. Так было проще — скрывать часть доходов от Дума, например. Да и вообще я теперь элита. Думу нравилось то, во что я превратился. Я стал послушным, перестал спорить. Я был согласен на всё. Мой Пауль. Вернись. Я должен многое тебе сказать. И знаете, он вернулся. Опять в бордель заглянуло моё солнце — и внутри меня всё пошатнулось, перевернулось и рассыпалось. Я как будто одновременно умер и воскрес. Это… это трудно передать словами. Он был так красив, он просто лучился, сиял. Я видел его улыбающуюся мордашку, самую милую и хитрую на свете, видел его яркие волшебные глаза, слышал его торопливую речь и приятный заливистый смех — и раз за разом какие-то ниточки обрывались у меня в животе, словно выпуская меня наружу, как воздушный шарик. Лети! Но когда он увидел меня и испытанные им эмоции проявились на его лице, в моей голове всё помутилось от ужаса. Он смотрел на меня, стоящего в десяти метрах от них, его улыбка, словно примерзшая, оставалась на губах, но я видел страх. Страх, опасение, затем неприязнь и горечь. А после он отвернулся. Ранил, убил. Это как прекрасная роза, Rosen, которая колет твои руки шипами. До крови. И лепестки медленно окрашиваются в красный цвет — красивый, опасный, смертельный. Краткое, жуткое слово rot. Rosenrot. Всё так просто. Он отвернулся от меня. Он исколол меня своим взглядом, сжег своими лучами и отвернулся. Он испытывает неприязнь по отношению ко мне. А я так хотел поговорить с ним. Пауль. Хайко. Мой. Знаете, как его называли клиенты? Пирожок. Вы слышали что-нибудь более пошлое и мерзкое, чем эта кличка? Даже всякие Имбирные Карамельки и Вишенки-Со-Сливками не так ужасны, как Пирожок. Все, включая Дума и Эльзу, я слышал, называли его Пирожком. Чёрт возьми, как же так? Он такой милый, и вдруг — Пирожок… В общем, стою я такой, с пронзенным насквозь сердцем, оплеванный и уничтоженный, смотрю на моё личное маленькое солнце и медленно впадаю в мысли о самоубийстве. Мне тогда было уже двадцать четыре года, и как бы мысли уже немного не присущие этому возрасту, потому я быстро перешёл от воистину тинэйджеровских размышлений о смерти к более решительным планам по захвату этой крепости. Вернее, крепостью в этом случае является скорее Ларс, а мой Пирожок — просто целью. Наградой. Призом. Правда, дальше своих своенравных «хочу» мне продвинуться не удалось. Оттого я не стал подолгу Муму водить и потащился в комнату к Хайко. Паулю с Ларсом выделили тоже отдельную комнату. Или она уже была, когда я впервые попал сюда? Не помню… Ларса в помещении, что оказалось не больше моего, к счастью, не было, так что я беспрепятственно ввалился в комнатку и даже сумел из себя выдавить короткое «привет». На большее меня не хватило. Я просто не знал, что делать дальше. Пауль сидел на кровати, у его ног стоял открытый полупустой чемодан, в руках — баллончик с пеной для бритья, щётка и флакон геля. Хайко смотрел на меня в некотором удивлении, но бóльшую долю его эмоций забрала неприязнь. Я был готов умереть. Поль, милый, не смотри на меня так. Я умру.  — Привет, Цвен, — неуверенно произносит он в ответ. Я дрожу. Я мечтал услышать его голос почти два года — но не с таким выражением. Он ничуть не рад меня видеть — всё вина прошлым моим ошибкам. Я преследовал, я унижал его. Чего стоило ожидать? Он уже давно оставил попытки подружиться со мной. Я подхожу ближе, переступив через чемодан, сажусь рядом с ним, касаясь коленями его бедра. Он смотрит на меня удивленно и с опаской. Я не сделаю тебе ничего плохого — кажется, я сказал это вслух. Не помню. А потом я придвинулся ещё ближе, наклонился и кротко поцеловал его. Он не ответил; ненужные вещи выпали у него из рук и посыпались мне на колени; я не видел выражения его лица, да и не нужно было это мне в те сладкие секунды — мягкие, пухлые, чуть солоноватые губы поразили моё воображение, я скользил вдоль его дёсен языком, прося отдачи; я лишь самозабвенно целовал его, и хотел всего две вещи тогда: чтобы он мне ответил и чтобы время остановилось. Я обнял его за талию и прижал к себе, задыхаясь от волнения и нежности. Как он пахнет! Какой у него вкус! А это тепло, такое неиспорченное и щедрое, и… и его руки неуверенно легли на мои плечи, успокаивающе поглаживая. Он осторожно разорвал поцелуй, шепча что-то про Ларса, но мне было всё равно; ловко приподнявшись над ним, я повалил Хайко на кровать, нависая сверху и вновь впиваясь в его губы, не в силах остановиться ни на секунду. Сердце гулко билось, отдаваясь у меня в висках, и для меня существовали тогда только три вещи: я, Пауль и моя горячая, страстная, всепоглощающая любовь. Но он не позволил всему зайти слишком далеко. Через пару секунд он выкрутился из-под меня, останавливая, и заставил сесть на край кровати, отодвинувшись подальше, словно прячась от меня за расстоянием.  — Сейчас вернётся Ларс, разве тебе нужны неприятности? — спрашивает он меня. Я качаю головой, затем киваю, затем снова качаю. Нет, хочу, да, не хочу. Неприятности, проблемы, драка, травмы, ненависть, месть, да хоть убейте меня, только не выгоняйте. Во мне всё бурлило, весна свела меня с ума, Пауль лишил меня рассудка, и, откровенно говоря, тогда мне было плевать даже на лысого великана.  — Ты… ты хочешь этого? — заикнувшись, задаю ему главный вопрос, который объединяет в себе миллионы других, тех, что я мысленно задавал себе на протяжении этих двух лет.  — Чего именно? — удивляется он, но я не уточняю, я вновь подаюсь к нему, вперёд, неуклюже подползаю к нему ближе по кровати, вжимаю его руками в стену, вновь оказываясь над ним и тяжело дыша, разглядывая его шею и ключицы. Да я фетишист, самый настоящий. Дико заводят эти маленькие косточки под его болезненно-белой кожей. Так и хочется впиться в них губами, пройтись языком вдоль ямочек, немного прикусить зубами, а может, даже разгрызть, чтобы так сладко захрустели у меня во рту.  — Меня?.. — поколебавшись, полувопросительно выдаю в ответ, вновь склоняясь за поцелуем, закрывая глаза, но Пауль отталкивает меня и неведомо каким образом оказывается вдруг у дальней стены, прижимаясь к ней лопатками и в испуге глядя на меня:  — Цвен, да что с тобой? Я медленно выпрямляюсь, косо поглядывая на него. Соблазнительно выгибаю спину, отставляя зад, чуть развожу ноги, словно приглашая присоединиться. Я сам не ведал, что творю: мои руки начали расстегивать пуговицы рубашки, а я всё не отводил взгляда от лица Хайко.  — Прекрати! — обрывает он меня, но очень неуверенно, — Не самый подходящий план для мести. Мне стало просто совершенно похер: на Ларса, на то, что дверь всё ещё открыта нараспашку, на неприятие происходящего Паулем. Я хотел его сейчас, и ничто не могло остановить меня. Сбрасываю с себя рубашку, изящно протягивая руку в его сторону:  — Иди сюда. Я знаю, что он не выйдет из комнаты, и дело не в том, что он разделял мои желания, как я думал сначала. Нет, потом я разобрался и понял, что ему не хотелось оставлять меня, сумасшедшего, один на один со своими мыслями, да ещё в чужой комнате, да ещё когда сюда в любой момент может войти Ларс. Он считал меня больным на голову, и я не могу сказать, что он был не прав.  — Цвен, оденься и уйди отсюда, — твёрдо отвечает он мне, не сделав ни единого движения ни прочь, ни навстречу мне, — Мне не нравится, когда надо мной издеваются.  — Я не издеваюсь, я хочу тебя, — этими словами я ещё больше усугубил своё положение. Мои пальцы потянулись к ширинке на джинсах, — Или хочешь посмотреть стриптиз в моём исполнении?  — Цвен… А я уже раздеваюсь. Когда-то обтягивающие джинсы теперь болтаются на мне, как на скелете, и сексапильно стянуть их с бедер для меня не составляет труда. Чуть приподнимаюсь на коленях, перетягивая жесткую ткань, и снимаю их полностью, следом неторопливо проведя пальцами по икрам. Отшвыриваю джинсы на пол, переступив на смятом одеяле, поворачиваюсь к нему лицом, всё так же выгнув спину и широко расставив ноги. Дыхание прерывается, становится трудно сфокусировать взгляд, но я доведу дело до конца. Маню его к себе пальцем правой руки, левой же поглаживаю себя по животу, спускаясь всё ниже с каждым движением. Он смотрит на меня, но на лице нет эмоций — вожделения, страсти, хотя бы просто удовольствия от лицезрения меня практически обнажённым. Он смотрит мне в глаза, и выглядит в точности как моя мама, когда я случайно обронял ругательство при ней — с укором, с упрёком, одновременно даже с какой-то жалостью. Только что руки в бока не упёр.  — Неужели не нравится? — говорю с придыханием и до ужаса пошло — перед этим не смог устоять ещё ни один мой клиент. Пауль не реагирует, лишь доза неодобрения увеличилась в его взгляде. Почему ему не нравится? Всех заводит моя пошлость и сексуальность… Что с ним не так? Меня осенило. Он не клиент — вот в чем разница. Для меня он любимый человек, а не клиент. Он чувствует эту загвоздку, видит всё моё лицемерие и притворство — и не верит. Мгновенно решаю сменить маску, но не знаю, что должны видеть в такой ситуации любящие и любимые люди. Может, он меня просто не хочет?  — Пауль, — неловко произношу, впервые за сколько лет вдруг смутившись своей нагости. Тянусь к рубашке, торопливо натягивая её на себя. Парень молчит, — Ну что я опять сделал неправильно?  — Я же сказал, мстить не за что, — наконец он отлепляется от стены, подходит ближе и перебрасывает мне мои джинсы, — Слишком много времени прошло. Почему бы просто не забыть обо всех терках и опять перестать общаться? Так будет лучше всем, согласись.  — Мстить? — я засмеялся, — Чтоб мне так мстили, Пауль! Ты правда думаешь, что я в качестве расплаты попрошу трахнуть меня? Ну Па-а-ауль… — вновь в мольбе тяну руки к нему. Он шлепает меня по пальцам и вновь ускользает от прикосновений. Я обиженно поджимаю губы, натягивая джинсы полностью. Пауль даже не смотрит на меня — отошёл в сторонку и пялится в стену, точно там Мона Лиза, блять, нарисована. Такого облома у меня не было с момента brich aus.  — Я хочу тебя, хочу дружить, — неловко и невпопад признаюсь ему, поднимаясь на ноги. Голова одурманена — точно, я же как раз тогда дозу принял. Вот откуда вся эта смелость и пошлость. На трезвую голову я бы в жизни не пошёл умолять Хайко трахнуть меня. Пауль переводит на меня внимательный взгляд. Молчит.  — Пуговицы неправильно застегнул, — тихо говорит он после долгой, почти бесконечной паузы. Подходит ближе и начинает исправлять мои старания, перезастегивая пуговицы по надлежащим им местам. Я не мог не воспользоваться моментом, немедленно наклонился к его волосам и вдохнул пряный запах смеси наших, уличных ароматов: пыли, пота, путешествий, сигарет, алкоголя, секса. Эту не очень приятную гамму с весьма переменным успехом забивали запахи его крепких приятных духов и дешевого мятного шампуня, и весь этот странный винегрет для меня заключал целый мир — мир бродяг и странников, мир Пауля. Пока я кайфовал от запаха его волос, который, впрочем, кому-то бы показался отвратительным, Хайко успел нормально застегнуть мою рубашку и теперь подталкивал меня к выходу. Я сердито упирался, обиженно скуля:  — Ну что тебе не нравится? Я так скучал, так готовил своё тело, а ты что? Давай поговорим, а?  — Я не расположен к беседам, и вообще, сейчас вернётся Ларс, — Паулю явно не хватало силенок, чтобы выставить меня в коридор, и я, пользуясь этим, ухватился рукой за дверной косяк:  — Поль, давай поговорим.  — Не называй меня так!  — «Пирожок» разве лучше? Он хмурится. Это невероятно прекрасно — он такой ребёнок ещё, такой милый, не умеющи по-настоящему сердиться. Я в умилении глупо заулыбался, вдруг поднял руку и неожиданно для нас обоих потрепал Хайко по щеке:  — Ты та-а-акой очаровашка…  — Руки убери, — вдруг доносится до меня холодный металлический голос откуда-то с потолка. Пауль вздрагивает и виновато смотрит на меня, чуть заметно передергивая плечами. Я медленно так оборачиваюсь, ловя на себе взгляд неумолимых немигающих серых глаз, которые взирали на меня с двухметровой высоты. Идеально выбритый череп блестел на свету, почему-то создавая ассоциацию с яркой лампочкой.  — Убираю, убираю, — не стал спорить я и, криво усмехаясь, ничуть не боясь нового персонажа этой сцены (героин делает невообразимые вещи с людьми), отступаю в сторону, прочь от Пауля, вытянув руки ладонями вперёд, как будто сдавался. Ларс проскальзывает мимо меня в комнату и покровительственно занимает своё законное место за спиной возлюбленного, всё ещё пронзая меня взглядом, полным едва сдерживаемой ярости. Я всё ещё ухмыляюсь, оценивающе оглядывая тело смущенно сжавшегося Хайко. Боже, милый, ты проститут и гей, что вообще тебя может смутить? А ты такой аккуратный, аппетитный… Не отдавая себе абсолютно никакого отчёта в том, что я делаю, делаю шаг вперёд и захлестываю руки на его шее. Ларс аж пошатнулся от потрясения, но быстро взял себя в руки, Пауль в ужасе рванулся назад, вырываясь из моих наркотически пьяных объятий, в то время как я уже пытался прижаться губами к его рту. Секунда — и я на полу, медленно соображая, что мгновение назад я удостоился оттакенной оплеухи от имени возмущенного моим поведением и наглостью Ларса и что голова неторопливо, как всё, замедленное наркотиком, но верно наливается гудящей болью. Ещё, кажется, ударился затылком…  — Иди нахуй отсюда! — грозно повторяет Ларс то, что донес до меня одним своим ударным посланием всего пару секунд назад. Ты смотри, не потрудился ни ругательство позаковыристей выдумать, ни хоть оскорбить — немногословие во плоти, даже тогда, когда «руки убери» — я бы непременно добавил «урод» и ещё пару, а то и не одну, ласковых. Ох и странный он. Поспешно поднимаюсь на ноги и спешу покинуть комнатку, хватаясь руками за все поверхности, за какие только можно было удержаться, мысленно ругаясь с самим собой. Не, ну правда, каким надо быть мудаком, чтобы начать приставать к самому Хайко? Ну не самому, прям уж там, но у него есть тот самый Ларс. Это должно было остановить меня, да? Да уж, теперь лысый меня не оставит. Впрочем, я ничуть не жалел об этом. Вот только с тех пор, как я узнал вкус и мягкость губ Пауля, мне стало совсем тяжко. Знаете, наверное, что я имею в виду — когда объект вожделения недостижим и бесконечно далёк. Сон совсем исчез из моей жизни как понятие: я просыпался посреди ночи в холодном поту, и долго в темноте шарил руками по одеялу, ища что-то, что я потерял в кошмаре, разбудившем меня. Что-то важное. Мне было бесконечно плохо. Клиенты не клевали на мою кислую рожу, как я ни старался, деньги постепенно испарялись, я целыми сутками лежал на диване и смотрел в потолок, думая о чем-то чужом для меня, о чем-то ином… я не помню, о чём. Я перестал есть, перестал пить. Только героин поддерживал некоторое тепло в моём организме, только благодаря ему моё сердце всё ещё проталкивало вязкую кровь в мои сосуды, только благодаря ему в моей голове всё ещё текли какие-то мысли. Моё существование полностью потеряло для меня интерес. Я понимал: тот случай был первым и последним. Больше Ларс не позволит мне ни на шаг приблизиться к Паулю. Значит, я опять один. Один. Эль беспокоилась, но у неё и самой хватало забот: столовая, где она мыла посуду, бордель, много каких-то ещё дел. Она пропадала где-то часами, и вскоре тяжелые мысли вовсе вытеснили её из моего сознания. А больше никому я и нужен не был. Выход нашёлся сам. Депрессию, как утренний туман, вдруг развеял солнечный лучик — думаю, вы уже догадались, кто это был. Я впервые за столько времени дремал, беспокойно и тревожно, но потом меня потрясли за плечо — раз, другой.  — С днём рождения. Мне послышалось? Я снова дома? Дома?! Открываю глаза — но это всего лишь Пауль, никакого дома нет… Ничего себе — «всего лишь Пауль»! Пауль! Мой Хайко! Дергаюсь, резко сажусь на диване, будя снова двухнедельную мигрень, но мне всё равно. Я в ужасе и восторге смотрю на него, стараясь убедить себя, что никакой это не сон, а самая настоящая явь. Хайко улыбался, робко, но так знакомо. Он поздравлял меня с днём рождения. День рождения… Я не праздновал этот день почти девять лет. Честно, я даже дату забыл… Хотя нет, вроде помню. Неужели уже июнь? Как успели пролететь два месяца? Да уж, два месяца героинового запоя — это тебе не два года ожидания его.  — Откуда ты знаешь? — только и произношу я. Он хитро подмигивает мне:  — Разведка донесла. Он снова потащил меня в «Счастливую птичку», повторяя, что такое дело нужно отпраздновать. Не каждый день тебе исполняется двадцать пять лет… Двадцать пять. Это было для меня настоящим шоком. Девять лет я провёл здесь, в Rosenrot. Четверть жизни прожита, а с моей зависимостью — едва ли половина. Как больно… Каждый шаг был пыткой, немым вопросом, упаду ли я, вскрикну ли. Но я молчал и покорно следовал за Паулем — за ним хоть на край света. Это была настоящая сказка. Я бы хотел, чтобы он держал меня за руку. Но, к сожалению, вокруг были люди. Да и мы не пара… Оттого мне приходилось просто истекать голодной слюной, глядя на его маячущий чуть впереди белобрысый затылок, и стараться нагнать спутника, да так, чтобы при этом не наебнуться прямо посреди улицы. Веди куда хочешь, делай со мной, что хочешь, я не уйду. Ни на шаг не отойду. Мы остановились под жестяной вывеской — давно знакомое маленькое кафе нисколько не изменилось: те же крошечные столики, те же умопомрачительные запахи, то же отсутствие посетителей у бара и на стульях. Даже салфеточки остались, как девять лет назад. Пауль не спешил заходить: спрятавшись под краем навеса от солнца, он торопливо шарил по карманам, и наконец с победным видом выудил пачку сигарет.  — Будешь? — протягивает её мне. Я качаю головой, — Зря, помогает расслабиться, — сунув сигарету в рот, Пауль старательно щелкает зажигалкой перед своим лицом, прикрывая её ладонью. Наконец наполняет лёгкие дымом, и со вздохом облегчения выдыхает его, позволяя мгновенно рассеяться в пронизанном летним солнцем тёплом воздухе, — Никакие проблемы не страшны, если в руках есть сигарета.  — Мне ко всем проблемам вот только этой зависимости не хватало, — мрачно отвечаю я, чуть отворачиваясь, чтобы не дышать мерзким дымом, и смотрю на тихую ленивую улицу, — Денег и так слишком мало, чтобы я их ещё тратил на подобную ерунду.  — Ясно. Тогда подождешь пару минут — я докурю. Я кивнул в ответ и отошёл чуть в сторону, полностью повернувшись в сторону Хайко и не сводя с него пристального заинтересованного взгляда. Что случилось за всё это время — с тех пор, как Ларс выгнал меня из комнаты, до моего пробуждения от его слов — поздравления с днём рождения? Два месяца мы не смогли перемолвиться ни словом, два месяца я сидел на таком дне, что думать страшно. Ларс не отходил от своего парня ни на шаг, с ещё большим напряжением следя за мной и, кажется, был готов в любую секунду избить меня до полусмерти, сделай я хоть один неосторожный шаг. И вдруг, ни с того ни с сего, Пауль вырывается из-под неуспыного надзора Ларса и летит прямо ко мне, чтобы снова угостить меня вкусной едой — в то самое место, где мы поссорились из-за правды, которую я не хотел признавать. Какая ирония, а! Всё это время мне было больно. А теперь — я не знаю. Да, Пауль рядом, но он не мой. Просто присутствия недостаточно — вы, наверное, меня поняли, если, конечно, хоть раз за всю свою жизнь влюблялись. Мне нужен был Хайко. Он в последний раз выдохнул сизый дым и бросил окурок в урну. Оглянулся на меня:  — Идём! Нужно ведь отпраздновать, верно?  — Погоди… Пауль, — тяжело вздыхаю, — Тут такое дело… У меня совсем нет денег. Хайко удивлённо склоняет голову на бок, а затем вдруг на его лице расползается широкая улыбка:  — Ты думал, я?.. Да ты глупый, что ли? Я угощаю! Другое дело. За столько времени в подобных условиях я научился принимать предложения чуть не с полуслова. Во второй раз предлагают только полные идиоты — значит, нужно брать всё и сразу, не скромничая и не выпендриваясь. Потому я радостно киваю и вслед за ним прохожу на крытую площадку. Садимся подальше от выхода, в прохладной тени, где слабо продувает изредка ветерок.  — Откуда у тебя деньги? — с подозрением спрашиваю у него. Дебильный вопрос — ответ ему полусамоироничный-полуиздевательский — «из жопы», причём в самом прямом смысле, но Хайко не стал отвечать, и было видно, что этого вопроса он боялся. Через несколько минут раздумий я вспомнил, что на этот раз вчера, в общий банный день, что проходил раз в две недели, Хайко в «ванной» (на самом деле это была пустая каморка с тазом и несколькими ведрами) я не видел. Медленно до меня начала доходить неприятная истина:  — Ты что, душем ради меня пожертвовал?  — Да Ларс мне добудет воду, не переживай, — торопливо говорит Пауль, подтверждая мои догадки. Тут все мои принципы «не отказывайся от халявы, всеми силами борись за неё» вдруг дали сбой. Я вскакиваю со стула, в возмущении и изумлении глядя на молча смотрящего на меня Хайко:  — Зачем ты это сделал? Совсем ебнулся? Как так — выходит, аж месяц без душа?! Для меня, так и оставшегося домашним чистюлей, это было просто непостижимо. Конечно, моя любовь к шампуню и воде не переходила границы разумного, чтобы я прям уж голодным на несколько дней оставался ради душа, но всё-таки, если вообразить ситуацию Пауля… для меня это казалось чем-то чуть ли не ненормальным.  — Я же сказал, Ларс разберется. Сядь и перестань прыгать, — резковато одергивает он меня. Я на дрожащих ногах опускаюсь на сиденье, не сводя с него непонимающего взгляда, пока Пауль вертит в руках меню. Зачем он это сделал?  — Что будешь? — спрашивает он меня, протягивая мне листок. Я тут же прячу свои бесстыжие глаза и робко принимаю запаянный в пластик лист с текстом. Взгляд мгновенно зацепился за одно наименование и у меня сразу потекли слюнки.  — Пирожок… — неловко произношу я. Пауль поднимает брови:  — А? Что?  — С вишней… — чувствуя себя невероятно глупо, договариваю я, не решаясь даже взглянуть на него. Ну вот зачем у него кличка такая? Аж мерзко. Но пирожок с вишней — это другое. Сто лет их не ел, а ведь когда-то в детстве любил их до одури и даже думал, когда вырасту, открою пекарню и буду продавать эти вкусности. Конечно, мне следовало послушать негодующе бурчащий желудок и выбрать что-нибудь более питательное, пользуясь случаем, но в данный момент мне вдруг захотелось просто съесть пирожок с вишней, вспомнить детство, поговорить с Паулем, раз представился повод. Хайко тоже недоумевал, почему я так скромно выразился насчёт своих гастрономических предпочтений, но спорить не стал, и вскоре официантка принесла нам две чашки чая и два пирожка на тарелке. Пауль взял себе с ванилью, а мне принесли с вишней. Он оказался достаточно большой, не как те наперстки, которые за сумасшедшую цену продают на улице, и очень вкусным — тесто мягкое, свежее, начинки предостаточно, а о запахах и говорить нечего. Я ел, закатывая глаза от удовольствия, горячий чай, вкус моей прошлой жизни, обжигал мне горло и язык, а я сходил с ума от наслаждения и был готов есть и есть без остановки этот несчастный пирожок — несмотря на весь ассортимент разнообразных блюд, указанных в меню. Мой Пирожок, который Пауль, ел весьма сдержанно и неторопливо, я бы даже сказал, степенно; когда я уже закончил, он едва добрался до половины. Заметив мой как бы невзначай брошенный в его тарелку взгляд, он сразу предложил поделиться со мной, и я, конечно, с радостью согласился… В общем, после такого обильного обеда я просто почувствовал себя рожком мороженого, который оставили на солнце — так же лениво растекся о стулу, откинувшись назад и чуть не мурлыча от удовольствия. Мы говорили, много говорили: о борделе, о соседях, о местах, где бывали Пауль и Ларс, о наших прошлых жизнях. К тому времени я уже полностью смирился со своей судьбой и уже не реагировал так резко на обличающие слова тонкого психолога Хайко, так что беседа завязалась душевная и в меру эмоциональная. Но на этом сюрпризы в день рождения не закончились. Когда мы вернулись в Rosenrot, Пауль почему-то не стал прощаться со мной в коридоре, чтобы направиться в их с Ларсом комнату — он пошёл за мной, продолжая рассказывать о лесах и болотах на севере Германии. Я не очень внимательно его слушал, потому что моё сердце дико трепыхалось в груди — что сейчас будет? Что будет? Он не уходил; упрямо топтался рядом со мной у дверей в мою комнату, уже не зная, о чем ещё поговорить и как потянуть время, и мне пришлось его впустить. Он прошмыгнул первым, а когда я, как обычно, запирал дверь на замок, вдруг приблизился ко мне сзади и крепко обнял со спины, уткнувшись носом мне куда-то в шею. Я просто замер от потрясения, сжимая обеими руками ручку двери, и не смел шевельнуться, размышляя, под кайфом я, или же это реальность. Он часто дышал, обдавая мою кожу тёплым дыханием; на его тихий шепот «Запри дверь» моё тело отозвалось табунами мурашек; приятная ноющая тяжесть внизу живота вдруг стала действительно приятной — не как раньше, с клиентами. Пауль… В тот день я мог просто быть с ним — быть настолько близко, насколько это вообще возможно. Он был со мной совершенно добровольно, и от одной только мысли об этом внутри меня становилось так спокойно и хорошо. Два месяца назад он не хотел ничего подобного; теперь он страстно стонал подо мной, расцарапывая мне спину, и его тонкие ноги обнимали мои бедра, прижимаясь крепче, заставляя рассудок помутиться, а все мысли улетучиться. Я просто дурел он его запаха, голоса, тепла. Всё, что мне было нужно, в одном флаконе.  — Цвен… Цвен! — донельзя глупо звучала эта кличка из его уст. Слишком кратко, ни выкрикнуть, ни протянуть, как стон… И я в новой судороге удовольствия вдруг произнёс, закатывая глаза:  — Рихард.  — Что? — обдает меня снова тяжёлым жарким дыханием, кажется, даже не особо задумываясь над смыслом моих слов и своего вопроса. Я слегка замедляюсь, давая ему время привести мысли в порядок хоть чуть-чуть, иначе все мои объяснения пойдут прахом.  — Это моё имя. Называй меня так.  — Рихард, чёрт тебя возьми, быстрее! — требовательно выкрикивает он, выгибаясь дугой в моих руках. Я, кажется, улыбался; но неважно, — Риха-а-ард!.. Под эти его крики я отдался в лапы бурного оргазма, позволяя шуму стучащей в висках крови заглушить даже голос Пауля, стонущего мне на ухо… и всё закончилось. Мои мечты исполняются; я лежу, положив голову на грудь Хайко, слушая грохот его сердца, прямо под щекой, обняв его ногу своими и обвив руками его талию. Какой он худенький… слабый… Ему нужна защита. Я.  — Я люблю тебя, Пауль, — произношу совершенно искренне, но он в ответ лишь смеётся, все ещё пытаясь восстановить дыхание:  — Профессиональная привычка?  — Нет же! Я правда… — теряюсь, не зная, что сказать на это. Вскидываю на него растерянный взгляд.  — Ой, Цвен, перестань. Ошибся и ошибся, с кем не бывает, — отвечает он, глядя в потолок. Смысл мне спорить? Нет смысла… Он мне не поверит. Каким бы знатоком людей он ни был, с какой точностью ни угадывал бы мысли, мои слова для него — ложь. Ну, или профессиональная привычка. Пока что я могу лишь насладиться его телом и его дыханием, что касалось моего лба, и представлять себе нашу возможную жизнь вместе — где-то в будущем, где нет Ларса, нет Тилля, нет Дума. Где есть только мы и всё. Ну, может, ещё пирожки с вишней. Но все сказки рано или поздно заканчиваются. Вскоре Хайко начал собираться обратно: он с некоторым трудом выбрался из-под меня и принялся торопливо собирать свои вещи с пола. Я сидел на краю кровати и наблюдал за ним, стискивая в ладонях потрепанное покрывало, испорченное стиркой при высоких температурах. Он говорил опять — на этот раз о Ларсе. Он уходит к Ларсу. День рождения — просто целая жизнь, полная радостей и разочарований. В один день я умудрился потерять Пауля, обрести и снова потерять. Он был со мной — и теперь уходит. Просто… разворачивается ко мне спиной и уходит. Это был лишь подарок, Цвен… Ты же хотел этого… А если я задержусь, Ларс будет волноваться… Да не бойся, я ничего ему не скажу… Не этого я боялся! Героин отбил напрочь все мои страхи и опасения, оставив только одно мучение — имя этому мучению Пирожок. И он не с вишней. Я не боялся Ларса, даже если бы он узнал, что я трахал его парня, даже если бы Пауль специально наплел ему какую-нибудь чушь, которая наверняка разозлила бы великана! Я боялся именно того, что Хайко уходит прямо сейчас! Сейчас! Прямо сейчас! Не могу я его держать. «Я привязан к тебе жизнью, которую ты оставил позади» — нет, до этого не дойдет. Я не буду вешаться ему на шею, точно восторженная японская школьница. Я буду рядом, готовый подставить плечо в любой момент, но останусь на расстоянии. Лето будит во мне грустного вечернего философа… День ещё не закончился, а я сижу разбитый в опустевшей комнате и думаю обо всех плюсах и минусах жизни в Rosenrot и на панели. Минусов, конечно, было больше, но это не важно. Я вспомнил главную свою проблему. Кажется, я не упоминал ещё ничего подобного. Но, так как моя история стремительно приближается к концу десятого года существования бок о бок с проститутками, мне следует назвать причину моего нахождения здесь. До сих пор я не понимаю смысла тех слов, что ненароком слышал от Дума, Эль или Хайко, и могу лишь догадываться, что всё-таки вся эта мозаика недосказанностей и загадочных фраз может значить для меня. И для Тилля. Я не знаю, кто Тилль Линдеманн на самом деле. Он никогда не распространялся на эту тему, да и остальные таинственно умалчивали о его роде деятельности. Но я уверен, что это нечто незаконное. Не представляю, с какой стороны подступиться к этой мысли: терроризм? мошенничество? наркотики? незаконная торговля органами на чёрном рынке? торговля оружием? — не знаю; впрочем, я уверен, что это что-то очень крупное и опасное. Мой клиент был известен почти каждому жителю нашего района, а здесь плохие вести долетают быстро. Эль спросила у меня однажды, не замечал ли я чего странного в поведении Тилля. Что можно было заметить странного в извращенце и откровенном психе? Действительно. Я ответил, что не заметил, и начал допытываться, что возбудило её интерес. После долгих отнекиваний со стороны Эль, уговоров и обещаний никому-никому не сказать, она вздохнула, поспешно оглядываясь, обеспокоенно теребя край туники, и наконец наклонилась ко мне, шепотом произнеся всего одну фразу:  — Ты здесь живой только благодаря ему. Больше я ничего узнать у неё не смог. Одно мне было ясно: Дум боится Тилля, не просто опасается, а именно боится. А значит, не может ничего плохого сделать мне, любимой игрушке Тилля. А знаете, отчего у него на меня зуб был? Я не уверен, но мне кажется, что это из-за моего прошлого. Как и Пауль, он вполне мог смутно догадываться, что с историей о своей семье я ему наплел, а значит, он дико трясся за свою шкуру, чтобы не дай бог мои родители не оказались влиятельными или очень умными людьми, которые нашли бы меня и по пути, конечно, прикрыли бы его лавочку, засадив его самого и его «рабочую силу» в самые тёмные и сырые камеры тюрьмы Берлина. Вот так. Все девять лет я здесь жил — не тужил только благодаря Тиллю, которому уж сильно нравилась моя задница. Комнату мне выделили только чтобы Тилль худого не подумал. Дум перестал придираться только из страха перед моим постоянным клиентом. Ну и, как вы сами наверняка уже поняли, главной моей проблемой теперь стала жизнь Тилля. Если его убьют — а при его роде деятельности это должно случиться не сегодня завтра, — Дум моментально избавится от меня. Может, даже при помощи того самого маленького ножа, которым едва не зарезал меня в часы моего ужасного beim ersten mal tuts immer weh. Уйти я не могу — здесь Пауль и моя ежедневная доза. Остаться страшно — впереди поджидает неминуемая смерть. Я в тупике, господа. А потом… Потом это случилось.