Лучший из моих снов

      Виктория Серас спускалась в подземелье. Она не любила приходить во владения Хозяина, хотя он никогда и ничего не имел против её присутствия здесь, и она знала об этом. Она всегда старалась избегать «почётной миссии - пойти и передать что-то Алукарду». Хотя обычно с ним общался Уолтер, а и того чаще он вообще появлялся как бы внезапно сам там, где надо, когда надо и даже, когда не очень надо. Ей сразу же вспомнилась первая встреча с Бернадотте и его командой: шоковая терапия от самоуверенности и скептицизма для крутых мужиков-вояк.       В общем, подвал этот она не любила. Даже не «не любила»: её приводили в трепет размеры подземелья, а ещё на неё наваливалось здесь чёткое ощущение Силы, той силы, которой она пока не обладала. Её смущало это – ощущение себя маленькой девчонкой, а не взрослым офицером полиции, уж тем более, не могущественным и почти бессмертным вампиром. Честно говоря, она частенько так себя чувствовала в «новой жизни»: не помогали ни явная забота и помощь Интегры, ни опека и поддержка со стороны Алукарда и Уолтера. Разве что Бернадотте… Уж вот кто-кто, а удалой наёмник ближе всех был к тому, что в голове Виктории укладывалось в понятие «нормальный человек», рядом с которым можно попросту быть собой, ничего не стесняясь. Да, и он ей нравился. И чем дольше и больше она общалась с ним, тем больше нравился. Чего уж там – приходилось признать, что её возмущения сексуальными домогательствами были, скорее, данью той Виктории, которая была где-то там, а та, которая была теперь здесь, наверное, не стала бы возмущаться? Но признать это она пока могла только вот так – наедине с собой, да и то, когда надо было отвлечься от мыслей о подвале Хозяина. Нет, Серас не умела долго и мучительно анализировать происходящее и произошедшее с ней, а уж тем более - погружаться в недра собственного подсознания, что крайне помогало ей в работе оперативника ещё в той жизни, на службе в полиции. Решения она принимала быстро, реагировала на всё просто и прямолинейно. Кто-то бы назвал её слишком наивной. Кто-то – простушкой. Кто-то попросту – глупенькой. Наверное, да. На это она никогда не обращала внимания. Сейчас же для неё и вовсе важнее было то, что в её силы верил обративший её высший вампир, которого она называла не иначе как Хозяин, а теперь вот ещё и Бернадотте. Да, подтрунивал, да, лез с поцелуйчиками, бесил дурацкими песенками и скабрезными шуточками, да, называл «детка», но верил в неё, и даже рассчитывал на неё, и она это знала. В той жизни она умерла девственницей. У неё не было возлюбленных, да её даже не привлекал никто. Она, вообще говоря, об этом и не задумывалась. Хотя дружба с мужчинами ей всегда удавалась, но стоило только кому-то проявить явный сексуальный интерес к симпатичной фигуристой полицейской, как она переставала быть милашкой с широко распахнутыми голубыми глазами, и незадачливый ухажёр рисковал получить вовсе не пощёчину, а приличной силы удар кулаком - совсем не по-женски. Но появился этот зеленоглазый бесшабашный француз, и внутри начало расцветать, а потом просто полезло наружу что-то новое, незнакомое, настолько волнующее, что ей порой даже трудно было справиться. Иногда она думала о том, что жаль, наверное, что они не встретились раньше, в той жизни. Но, с другой стороны, они никогда бы, скорее всего, не встретились, если бы не началась эта, другая жизнь. И это невозможно было не признать. Осознание того, что она больше не человек, не было постоянным. Пока не было. Накатывало волной в пылу битвы или приходило, когда нужно было нечеловеческое зрение и приходилось сосредоточиться, но потом уходило так же, как и появлялось. Она уже знала, какая она, их жажда, хотя всячески отрицала для себя неизбежное, порой доходя до исступления, тошноты и мерзкой слабости. Но рано или поздно она станет пить кровь – так они все говорят? И что тогда? Как могут быть вместе человек и вампир? На этом вопросе она, по обыкновению, прекратила бесплодные размышления о «том, что могло бы быть, если бы…», и одновременно мысли о капитане Бернадотте были прерваны тем, что лестница вдруг закончилась: Виктория вошла в подвал.       Алукарда в подземелье не было. Хотя присутствие его она почувствовала где-то с полчаса назад: в особняк он вернулся. Куда он исчезал, было совершенно не её делом. Хозяйка знала, не могла не знать, и это было её, Интегры, дело. Странным сегодня было то, что его не было днём: обычно днём он был здесь и только здесь, за исключением каких-то выходящих из ряда вон ситуаций, с парой-тройкой из которых она уже сталкивалась лично. Дневной свет он ненавидел, это точно. Днём предпочитал спать, причём, там, где, собственно, ему было положено и было комфортнее всего. А вообще, всё это, опять же, было не её делом. Почему Интегра сегодня послала её сюда, ей тоже не сильно было понятно. Нужды особой, если подумать, не было. Ей иногда казалось, что хозяйка, так же, как и Алукард, подталкивала её, помогала, принуждала всеми мыслимыми и немыслимыми методами становиться уже той, кем ей суждено было стать. Рано или поздно… Почему? Не важно: приказали – исполняем. Приказы она исполняла беспрекословно, это было известно всем.       И вот Виктория шла по подвалу (ну, и здоровенное же подземелье!) к хозяйскому трону. По-другому это кресло назвать было нельзя ну никак. Тут, вроде бы, всё было неизменно: стоящий рядом с троном небольшой столик, на нём бутылка красного вина, два бокала, очки Хозяина. Вроде бы. Кроме одного, совершенно нового «элемента интерьера». То, что она увидела аккуратно расстеленным на спинке трона, привело её сначала в оторопь, а потом к горлу стало подступать очень неприятное чувство. Она не хотела бы верить своим глазам, с большой радостью признала бы она обман зрения в данном исключительном случае, но глаза (как назло) не подводили её: на троне лежала светлая мужская рубашка такого размера, что принадлежать она могла, по разумению Серас, только одному из всех существующих во вселенной людей, и никто другой на ум не приходил категорически. Даже Хозяину она была бы велика. Виктория застыла в оцепенении. Не подвело её и новое, обострённое чутьё: эти флюиды, этот запах, эта энергия были знакомыми до дрожи в коленях. Воспоминания о первой встрече с этим человеком окатили её ледяной волной ужаса. В голове была только одна мысль: «Откуда здесь могут быть его вещи?» Ответа не было. Разумного и рационального ответа, по крайней мере. Ей показалось, что она разрыдается сейчас от страха, но появившийся откуда-то прямо перед ней (она даже не заметила – когда) Алукард прервал её состояние невозможности пошевелиться. Она подняла на него огромные от ужаса глаза, обнаружила знакомую и, как ей показалось, абсолютно довольную ухмылку на его лице и вопросительно прошептала, указывая пальцем на ужасный предмет одежды: «Х-х-хозяин?..» Алукард достал пакет с кровью (за ним, видимо, и ходил), приложился к нему, сделал пару больших глотков, легко потрепал Викторию по плечу, подошёл к трону, ещё раз глотнул из пакета, потом провёл рукой по ужасной рубашке и, наконец, с какой-то ласковой интонацией (или у неё уже разум помутился от страха?) сказал: «Трофей», - подтвердив тем самым самые страшные подозрения. Глаза у Виктории распахнулись ещё шире. Говорить она не могла, дар речи пропал напрочь. Мысли заметались. Алукард повернулся к ней, посмотрел на занимавшие пол-лица глазищи, расширенные от страха и недоумения, и расхохотался, абсолютно беззлобно. Над ней он никогда не смеялся так, как мог смеяться над врагами - высокомерно и холодно. Но сейчас её не привёл в чувства даже его смех.       - Полицейская, всё в порядке. Я никого не убил, ни с кем не дрался. И даже не ограбил.       Он подошёл, положил руки ей на плечи и встряхнул:       - Ну же, приходи в себя. Говорю тебе: всё в порядке. Никому ничего не грозит. Нашему сотрудничеству – в особенности, если ты об этом. Не спрашивай меня – как, а то, боюсь, умру от смеха. К неимоверной радости всех врагов.       Викторию начало отпускать ощущение навалившегося кошмара. Она так ничего и не поняла, кроме того, что всё, видимо, действительно, в порядке: уж слишком естественно и легко Хозяин смеялся над её реакцией. Понимание, что он никогда не позволил бы себе по собственной воле и прихоти нарушать договорённости хозяйки с Ватиканом, наконец вывело её из ступора. Откуда? Всё это - не моё дело.       Алукард усмехнулся:       - Ну, наконец-то. Говори. Думаю, ты пришла ко мне не за тем, чтобы освежить воспоминания об отце Александре. Ну?

***

      Он проводил взглядом свою питомицу, допил кровь, развернулся к своему креслу, дотронулся кончиками пальцев до светлой ткани, подумал, что хорошо, наверное, что Виктория не видит сейчас его улыбки. И достал второй пакет с кровью.