Побеждает не сильнейший

Ночь царствует над небом, над землей, укрывая все плотной черной тенью. Мурашки пробегают по плечам Джессики, и та угрюмо шмыгает носом. Голова кружилась от выпитого, уже начинало тошнить, но руки сами тянулись к еще недопитой бутылке. Виски стоит приличных денег, и Джессика понимала, что ей нужно вернуться к делам как можно скорее. Пока алкоголь не успел кончиться… Она так и не открыла ту тетрадь. Дело в том, что это не простая записная книжка, не дневник из детства с глупыми каракулями на полях… Эта вещица долгое время принадлежала Килгрейву. Двести с лишним страниц густо исписаны синими чернилами, и каждое слово принадлежит ему. Правильнее было бы сжечь ее, так и не открыв, но Джессика понимала, что не сможет себе этого позволить. Пальцам словно стало больно от соприкосновения с обложкой. Джессика медленно отняла руку. Тетрадь лежала на столе, прямо перед ней, словно нашептывая Джессике гадкие мысли. Внутри нее скрывались тайны, мысли и желания Килгрейва. Внутри нее таилось слишком многое. Наверное, даже хорошо, что Джессика была слишком любопытной для того, чтобы просто сжечь порочную вещицу. Когда бутылка оказалась допита, отвлекаться стало не на что. Девушка вновь положила руку на тетрадь, не решаясь открыть ее. Это же так легко… Перелистнуть одну из страниц и начать читать. В голове снова появится его приятный голос, и мысли унесутся далеко-далеко, следуя за Килгрейвом в суматоху прошедших дней. Набравшись смелости, Джессика все же открыла тетрадь, в очередной раз удивившись аккуратности его круглого почерка. «22.05. – не самый скверный денек. Не то, чтобы жарко, но я все же взмок. Стоит, наверное, купить тот костюм, что мы с Джессикой видели вчера. Красный. Кричащий цвет, яркий. Я знаю, что Джессике яркие цвета нравятся, да и сам я их люблю. Планируя завтрашний день… Надо бы еще раз прихватить с собой пару студенток, когда будем возвращаться с покупкой». Джессика прикрыла глаза. Он, кажется, пишет так, как мог бы писать вполне нормальный человек, не наделенный такой силой. И все же сквозит в его словах доля превосходства. Джессика вспомнила все его «похождения». Килгрейв часто звал с собой молоденьких девчонок, частенько приглашал их прямо на пути из института к дому, перехватывая в дороге… Перед глазами снова предстал образ прожитого дня. Вот она, ее тело – стянутое пурпурным платьем, сидит на скамье, ждет. Часы тикают, стрелки, словно чугунные, с громким треском двигаются по кругу. Килгрейв в соседней комнате, и дверь его закрыта. Изредка слышны взрывы хохота, тихие шорохи простыни и скрип нового пухового матраса. Он снова привел с собой девчонку. Молоденькую, ей и девятнадцати нет. Длинные рыжие волосы, веснушки на округлых щеках и маленькие аккуратные глазки. Ничего интересного, но что-то яркое в ее внешности было. В такие моменты Джессика не знала, что ей думать, что чувствовать. Облегчение или боль? За стенкой – не она, не ей сегодня угождать ему, пресмыкаясь, не ей предстоит целая ночь унижений. Почему же от этого не становилось легче? Чувство облегчения сменялось тяжестью сожаления. Она не должна радоваться чужому плену, не должна наслаждаться свободой, полученной такой ценой. А шум деревьев, движимых ветром, ничуть не успокаивал слух. Он просачивался сквозь окно мутной жижей, витая в воздухе. Джессика сжимала кулаки, глядя прямо перед собой. «Сиди здесь», – скомандовал Килгрейв пару часов назад. И Джессика сидела. Как собака, преданная своему хозяину, как животное, что боится праведного гнева. Она вздрогнула, когда дверь распахнулась. Та с резким стуком ударилась о стену, и девчонка с рыжими всклоченными волосами нервно глянула на Джессику. Она не остановилась, только прибавила шагу. И Джесс понимала, что сейчас творится в ее голове, какие слова звучат в этой тишине сбитых в кучу мыслей. «Хорошо, что не я на ее месте»… Джессика криво усмехнулась. Он отпустил ее. Прогнал, сказав: «Можешь быть свободна». И студентка убежала, поспешив накинуть майку в движении и словно стряхнуть с себя его запах. Она даже не притормозила у зеркала, с шумом распахнув дверь. Джессика понимала, почему… Она бы тоже ушла вот так: быстро, не оглядываясь… Если бы ей было позволено уйти. Кевин вышел из спальни, закинув руки за голову. В темных глазах виднелась усталость, но не насыщение. О, когда Килгрейв «наедался», он всегда выглядел по-другому. Искорки в глазах, плотно сложенные губы, снисходительно-добрый взгляд победителя… Нет, сейчас его лицо выражает только усталость и раздражение. Джессика поспешила отвернуться, почувствовав, что мужчина обратил на нее внимание. – Хорошенькая, – шепнул он, прикусив губу. – Но я видал и получше. – Мммм… Джессике пришлось промычать, кивнув головой. Несколькими часами раньше он велел ей отвечать на каждую его фразу, предназначенную ее ушам. Можно даже не произносить слов, только звуки, дающие понять: я слышу. Унизительная доля, но отвертеться от нее все равно не получится. – Как думаешь, ей понравилось, Джессика? Ответь мне честно. Честно. Каждый раз, стоило ей ответить честно, выражение лица Килгрейва резко менялось, и мужчина громко выдыхал, ощущая легкое жжение в животе. Он злился. Злился из-за того, что его подопечная ненавидела «щедрого» мужчину каждой клеткой своего тела, каждой частью разбитой на тысячу осколков души. – Я думаю, что она благодарит Бога за то, что все кончилось, и она, возможно, больше никогда этого не переживет. – Как мило. Странно. Вместо озлобленного молчания, поджимания тонких губ, Килгрейв только пожал плечами. На них был наброшен дорогой халат из темно-фиолетового шелка. Пояс не стягивал талию, пуговицы не лежали в петлях. Джессика могла видеть все, стоит только поднять глаза. Но она намеренно рассматривала пол. Какой же длинный был ворс у этого белого ковра… – Знаешь, Джессика, мне вот не так повезло, как тебе, – немного подождав, заметил Килгрейв. – Я не могу понять, на что люди соглашаются добровольно, а на что идут только потому, что я так велел. Девушка слышала злость в его голосе, но Килгрейв старательно подавлял ее. Он убрал с блестящего от пота лба прядь волос, предварительно потерев руки друг о друга. Джессика сглотнула слюну, собравшуюся во рту. Она слышала шаги, краем глаза видела ноги Килгрейва. Он приближался к ней. Осторожно, точно пробуя землю, что в любую минуту может уйти из-под ног. – Разве я не несчастен, Джессика? Я же… Тоже жертва обстоятельств. – Нет… – тихо ответила Джесс. Она бы и рада промолчать, но… Он же сам просил. Отвечать каждый раз, отвечать честно, не заставляя его ждать. Девушка почти слышала, как напряглись в ту секунду его нервы, и даже сейчас ощущала его дыхание на своей щеке. Килгрейв оперся на скамью, на которой сидела Джессика. Так, чтобы руки его тесно прижимались к телу Джессики, заключая ее в тюрьму не слишком приятных объятий. – Смотри на меня, Джессика. – Как скажешь. Она подняла глаза. Голос Килгрейва стал жестче, и взгляд его не сулил ничего хорошего. Если подумать, то он никогда не предвещал ничего хорошего. Разве что для него самого… Вещи, которые Килгрейв находил приятными, забавными или интересными, в основном, не нравились никому, кроме него самого. То ли вседозволенность превратила его в фетишиста, то ли это было в нем с самого начала… Теперь никто правды не вспомнит. Ни он сам, ни родители, потерянные в песках времени. – Знаешь, ведь грубить мне – крайне глупо. – А ты заставь меня замолчать. В воздухе повисла тишина. Словно тысячи ледяных игл, что стремятся к земле слишком быстро, угрожающе поблескивая на свету. Джессика втянула носом воздух, и ей показалось, будто он стал заметно холоднее, более липким и неприятным на ощупь. Хотелось встать с места, оттолкнуть Килгрейва и убежать отсюда вслед за теперь уже счастливой рыжеволосой девчонкой, что еще долгое время будет пытаться осознать, что с ней случилось. – Встань, Джессика. Пройди в спальню. И можешь не отвечать. И ей пришлось повиноваться. Пол гадко скрипнул под ногами девушки, и Килгрейв чуть отошел в сторону, давая ей место для поворота. Ноги болели, мышцы ныли, словно моля повернуть в другую сторону. Но тело двигалось само, что-то в мозгу дергало за нужные ниточки, и Джессика шла вперед, хорошо видя свою цель. Она остановилась у кровати, ожидая следующей команды. Килгрейв молчал, и Джессика слышала, как его босые ноги мягко касаются ковра. Джессика глядела вперед, а красная стена смотрела на нее в ответ. Тишина свистела в ушах, слышался стук собственного сердца, звон пульса где-то у виска. – Сними платье, – громко скомандовал Килгрейв. – Медленно, Джессика. Сначала одну бретельку, потом другую… Ее пальцы делали свою работу, слушаясь не ее, но его команд. Девушка чувствовала стыд. Она столько раз стояла перед ним голой, столько раз делала разные… Мерзости… Но чувство стыда, отчаяния – никогда не покинет, не обернется дурной привычкой действовать именно так. И вспоминая этот эпизод сейчас, столько времени спустя, Джессика снова чувствует себя сломленной, ощущает вкус поражения на губах, вкус досады от содеянного. Это жаркое чувство гнева все бушует в ее душе, пламенеет и искрится… Платье яркой пурпурной лужей растеклось по полу. На Джессике остались лишь кружевные трусики, которые не могли прикрыть ровным счетом ничего, и стайка мурашек, что периодически пробегала по ее животу, по ее спине, по рукам и ногам, превращая кожу во что-то колючее с виду. – Хорошая девочка, – снисходительно пробубнил Килгрейв. – Ложись на кровать. Животом вниз. И она легла. Ничего не оставалось. Сил к сопротивлению не было, и желания оказать отпор было слишком мало для действий. Джессика слышала тихий скрип кровати, и все, что она могла в этот момент: стиснуть зубы, притвориться, что она находится не здесь… Джесс прикрыла глаза. Но всего на секунду. Уже устроившись так, чтобы ей было удобно, не двигаясь, девушка снова услышала знакомый ей скрип. Матрас издавал удивительно большое количество разнообразных звуков, что раздражали ее все сильнее и сильнее… Килгрейв примостился сзади. Он даже не стянул с себя халата. Мужчина осторожно провел рукой по спине Джессики, пальцем очерчивая одну из маленьких родинок на ее пояснице. Он знал расположение каждой, и частенько умилялся их обилию. Бледная кожа словно становилась мягче под его касаниями, и Джессике казалось, что на этом все и кончится, на ласках, что не выльются в страсть… Пока она не почувствовала его напряжение. – Знаешь, девчонка была… Неплохой, – скучающе протянул Кевин. – Не то, чтобы я был в восторге… Джессика, ты же знаешь, что я не люблю быть не в восторге, правда? – Знаю. Его пальцы остановились там, где не должны были. Один из них неосторожно коснулся туго сжатого колечка, и Джессика тихо прошипела что-то невнятное. Таких «ласк» она еще не испытывала. О, проведение знает, сколько раз Килгрейв думал об этой разновидности плотских утех, сколько раз он пробовал ее с другими женщинами… Кевин знал, что Джессике анальный секс не казался затеей приятной, но ему было совершенно наплевать на ее мысли по этому поводу. В тот момент. Он входил медленно. Просто не смог совершить все одним резким рывком, как бы ни старался. Джесс ерзала под его руками, но не могла уйти. Он же велел ей лечь на кровать, и нужно было лежать до тех пор, пока он же не прикажет что-то другое… Джессика закусила губу, стараясь не кричать. Нет, такого удовольствия она ему не доставит. Пусть рвет ее на части, пусть издевается так, как захочет… Красная стена смотрела на нее, пока Джессика комкала руками простынь. И девушка глядела в ответ, считая царапины, оставленные неизвестно кем. Горничными? Предыдущими посетителями? Девушке и хотелось бы подумать об этом, чтобы отвлечься, да только пытка не отпускала ее. Резкие толчки стали приносить еще больше боли, и Килгрейв упивался тем, что может продолжать, не опасаясь ничего, кроме чувства стыда, что появится завтра. «Я сожалею о том, что натворил вчера, но это будет уроком и мне, и Джессике. Конечно, я немного погорячился. Та девчонка не дала мне ничего, в сущности, совсем ничего. Она была миленькой, не спорю, только вот умела крайне мало… Не знаю, стану извиняться перед Джессикой или нет. Слова мало что изменят», – писал Килгрейв. И правда. А она ненавидела красный цвет. Он словно впитал в себя всю ту боль, что осталась на кровати дорогого номера, все то, что Джессике пришлось пережить. Да, это – лишь крупица в океане пройденного ею пути, маленькая песчинка на пляже из боли и страдания, что подарил ей Килгрейв. Но из таких вот частей и состоит теперь ее память, и каждый кусочек имеет огромный вес… Каждый.