Дикая охота. Предел зимы

Небо падало прямо на землю, расчерченное длинными темными полосами облаков. Над головой клубились густые тучи, налитые тяжелой ночной синевой, а впереди, над вспоротой силуэтами домов и крон линией горизонта, разливался розовый закат, волнами накатывая на холмы. Маре казалось, что она смотрит на опрокинутый океан, что почему-то, противясь всем законам мира, перевернулся со дна и полощется теперь над землей, а из мягкой воды, озаренной засыпающим солнцем, поднимаются скалами и темными подводными камнями облака. Отсюда они и правда казались жесткими хребтами гор, встающих прямо из того океана – и ведьма почти что готова была поверить в то, что дорисовывало воображение. - Словно вода, - тихий голос рядом заставил ее улыбнуться: вот так и получалось, что мир они видели едино. Она повернула голову к Даэн – женщина стояла рядом, опираясь ладонями на ветхие перила деревянного балкона, и глядела туда, где догорали последние лучи заката. Глаза ее казались двумя колодцами расплавленного темного золота, - А вон там – как птица, смотри. Ее белая рука тоже напомнила ведьме птицу – пальцы-перья мягко взмахнули, поднялись вверх, разгоняя текучий морозный полумрак, застыли… Мара проследила за ее движением: Даэн указывала на полупрозрачное облако, тонкое и легкое, свитое, казалось, из туманных паутинок – и силуэт его и впрямь походил на поднимающегося в небо кречета. Там, где перламутровые серебристые штрихи превращались в крыло, уже поблескивали первые яркие звезды. Облачная птица медленно плыла над головой, перетекая и растворяясь в темноте, что развернулась наверху, и с ее перьев осыпались искры, застывая в бархате ночного неба. И это было так совершенно прекрасно, так тихо и светло, что мир на одно мгновение замер, наблюдая за плавным течением времени, за той красотой, что пряталась в закатных тенях. Мара тоже замерла, глубоко вдыхая и наслаждаясь покоем – таким коротким моментом великой тишины, колыбельной песней земли и неба, ветром, путающимся в облачных сетях. Даэн тоже затихла рядом, задумчивая и мирная. Ощущение искристой силы, огненной и способной переплавить горы в цветное стекло, всегда идущее от этой женщины, сейчас как-то ослабло и опало – как туман, что под утро прибивался к земле, уютно ложась мягким брюхом на сонные травы. Сейчас она была не Коршуном, а обычной женщиной, что так остро едина с миром, и Мара прислушивалась к этому золотистому, тонкому чувству, как люди слушают песни скоморохов и деревенских баюнов. Иные звуки не услышишь, если только сердцем не слушать. Так и ты, моя милая, поешь, сама того не зная – всему миру поешь. Или он тебе, уж не знаю. Они стояли на ветхом балконе под старым прохудившимся козырьком, что прилепился к покосившейся башенке полуразваленного дома. Лис обитал здесь, на самых выселках Алосты, и отсюда город был виден как на ладони. Когда-то тут жил то ли знахарь, то ли травник, а потому стены и потолки впитали запахи сухих трав, рябиновых гроздьев, и в досках, проеденных временем, жили воспоминания, дорогие и сердцу лесной ведьмы. Память далеких холмов, заросших полынью и сон-травой, была живой и терпкой: Мара ощущала, как во времени здесь застыли голоса земли – теплой и щедро напоенной солнцем, ласковой и нежной. Когда-то она нашептывала корням тихое свое слово, напитывая их жизнью, заставляя крохотные зернышки разворачиваться в темной податливой почве и пробиваться сквозь толщи породы, вырастая навстречу свету и бескрайнему небу… Когда-то травы, целованные ветрами и дождями, пели миру ее песни, и серебряные колокольцы их шепота поднимались до самых звезд, растворяясь в пустоте меж мирами. А потом они легли в руки неведомому Маре знахарю, и тот принес их в свой дом, и их память так и осталась здесь, среди разрухи и старья – и почему-то ведьме виделась в этом жизнь. Ветхий покосившийся деревянный дом, больше и впрямь походивший на темную лисью нору, хранил в себе воспоминания иного рода, пряные и солнечные, и Мара слышала их и видела все, что вплелось за долгое время в фундамент и лозой расползлось по стенам, цепляясь за доски и покривившиеся лестницы. Даже здесь, в этом фальшивом городе, есть место для истинного волшебства. - Идем, - тихо позвала ее Даэн, мягко вытягивая из колыбели мыслей, - Мороз крепчает. Мара не замечала холода – даже несмотря на то, что теплый плащ остался в узкой тесной комнатушке, продуваемой насквозь всеми ветрами. Однако Птицу послушалась и, бросив последний взгляд на закатное небо, следом за Коршуном развернулась к приоткрытой темной дверце, ведущей на лестницу. За спиной остался синий небосвод, наливающийся темнотой, золотое марево фонарей, замершее над городом, и растаявшая во тьме облачная птица – только след ее крыла медленно уплывал на запад за ветром. Лис, как выяснилось, был в немилости у Соборников уже несколько лет, а потому играл с ними в прятки. Мальчишкой он рос в Алосте, в семье простого кожевника, учился ремеслу и готовился стать преемником отца – до тех самых пор, пока не выяснилось, что энергии мира подчиняются ему. Как всегда и бывает, произошло это случайно, и Лис устроил настоящий переполох. Отец сразу же поволок его в Собор, уверяя служителей Светлого, что мальчик-де талантлив, что у него дар… да только храмовники выяснили, что Дайрен – так Лиса звали по-настоящему – с восторгом ребенка тянулся вовсе не к тем источникам, которые были предписаны законами бога. В его руках доверчиво распускались цветы, оживали птицы с перебитыми крыльями, а мальчишки из соседских дворов не решались обидеть его – стоило ему бросить янтарный взгляд на камни, зажатые в чужих руках, как жесткая порода превращалась в песок и просыпалась сквозь пальцы. И ничего общего с Криницами Леор эти силы не имели. Лису рассказали, что так нельзя – что ворожба должна быть иной. Даже показали, что есть верно и истинно. Да только ему было абсолютно все равно. Способности у Дайрена оказались немалые, а потому Соборники долгое время пытались переделать мальчишку, заставить его видеть мир так же, как видят и они – но все было тщетно. В Небесный Город его отправлять не стали: слишком уж дерзкие речи он высказывал, слишком сильно отрицал систему, навязываемую служителями Светлого, а потому мог подточить веру в сердцах остальных. Выпускать его из рук они все равно не хотели – да только тот и сам все прекрасно видел, все понимал, и по итогу в какой-то момент решил собрать вокруг себя единомышленников и учиться всему с ними самостоятельно. И удивлению его не было предела, когда он узнал о том, что по всему Эллоину такие люди сбиваются в стаи, скрываясь за пестрыми одеждами и цветными рисунками на лицах. В семнадцать лет он ушел из Алосты вместе с труппой бродячих артистов – ведунов, на самом-то деле. Хозяин труппы, человек мудрый и чуткий, заприметил Дайрена сразу же – люди к нему тянулись, он умел разжигать сердца, прилежно учился. Долгое время Лис скитался вместе с другими скоморохами, и нити судеб и жизней переплетались: мальчишка знал чуть ли не всех подпольных ведунов в лицо, и многие из них стали ему добрыми и надежными товарищами. Вместе они переживали радости, попадали в переделки, уходили от травли Соборников – и это было славно. Лис научился не делить мир на черное и белое, не обращать внимания на рамки, стены, цепи… Он просто жил, творя истинное волшебство. Одним из первых он почувствовал, как замер мир, одним из первых насторожился. Скоморохи ощущали жизнь гораздо тоньше, чем даже самые сильные ведуны, росшие под сводами Небесного Города, и Дайрен, отбросив все, возвратился в Алосту, чтобы переговорить с Соборниками. Нужно было что-то делать, и Лис понимал это – однако здесь его услышать не пожелали даже несмотря на то, что со времен его побега прошло уже пятнадцать зим. Более того, пригрозили ему, что если он будет распространять ересь в провинциях, объявят преступником и предпримут соответствующие меры. Дайрен-Лис себя преступником не считал, о чем доверительно сообщил служителям Светлого – как и все, что он думает о вере, о постулатах, законах и скрепах. Об этом Маре и Даэн рассказывал Тэлен, и, если лесная ведьма поняла все верно, из Собора ему пришлось уходить очень спешно – храмовники взбесились по-настоящему после беседы с ним. На Лиса объявили охоту, его повсюду разыскивали стражи, а он преспокойно сидел под боком у служителей Светлого, заметая и путая следы, и не обращал никакого внимания на безуспешные попытки Соборников отловить его. Впрочем, он на месте не сидел – в доме постоянно царила суматоха: приходили и уходили странные люди, чужеземцы и странники, хитроватые оборванцы, от которых волнами расходилась звенящая, поющая сила. Они в открытую насмехались над теми, кто пытался поймать их: чистая, лишенная всяческой жизни и свободы, энергия Криниц Леор, о которых рассказывал Соборник, не могла отыскать точный след иных соединений с миром. И скоморохи почти что издевались над «светлячками», прямо под носом у тех собирая ведунов, которые верили Лису и своим собственным ощущениям. Все эти люди приходили и для того, чтобы посмотреть на нее. Они не считали ее ни безумной, ни смелой, ни лгавшей – им просто хотелось узнать, как она видит мир, как чувствует его, во что верит. Вечерами во внутреннем помещении, где мебели почти что и не было, зажигались тусклые масляные лампы – их свет не просачивался сквозь заколоченные окна, и Мара говорила с ними обо всем на свете. Рассказывала им про Великую Пустоту, про Бессмертного, про то, как поют по весне духи. Она говорила, и в глазах их разливался свет, словно в подтверждение их веры, словно огонек маяка. И ведьма была благодарна миру за то, что они умели слушать. У скоморохов не было возраста – приходили и седые старики, и совсем юные дети, доверчиво льнущие к ее подолу, беззастенчиво заглядывающие под свободный рукав, чтоб поглядеть, и правда ли дикий оставил ей шрамы… Да, пожалуй, к детям она особенно привязалась: к тому, как внимательно они слушали и глядели, как показывали ей свои собственные чудеса-воспоминания, как перешептывались, глядя на хмурую Даэн, которая в их присутствии явно ощущала себя неуютно, но молчала. Дети тоже хотели сражаться – хоть Лис и сразу же сказал, что они останутся в городах, и у них будет своя миссия. Они бросались в это новое приключение с головой, самоотверженно, не осознавая, как же это страшно и опасно, не понимая, что мир замер на пороге темноты. Детям было все равно – они просто верили в игру неведомого бога и готовы были помочь ему сотворить ее такой волшебной, насколько это вообще возможно. У них, таких юных и таких живых, отсутствовали рамки, отсутствовали сомнения: если ты чего-то хочешь, почему это не может сбыться? И они, вопреки всем законам жесткого, неподатливого мира, ловили голыми руками звезды, нанизывали их на свитые из лунных лучей нити и носили на запястьях мерцающие браслеты сказок и снов. Они были готовы отдать все, что только было у них, лишь бы стать частью чего-то огромного, невообразимого, лишь бы быть золотой ниточкой на полотне божественного замысла – и ничего им не мешало. И в том, как они восторженно и в то же время обыденно говорили о новом Изломе, Мара тоже видела что-то очень правильное, очень красивое. В ладонях детей времени перемен лежит весь мир, а из глаз их смотрит сам бог. Вот она, истинная красота. Пообщавшись с Марой и узнав от нее все, скоморохи уходили – крохотными группками они шли к Железному Тракту, собираясь держать оборону в пограничных городах. Пока что их было слишком мало – Тэлен явно погорячился с армией ведунов, только и ждущей слова Лиса, однако все-таки не солгал. Скоморохи готовы были идти за своим предводителем хоть за край мира, а потому, согласовав с ним все вопросы, без лишних пререканий уходили туда, куда он говорил. Мара тоже давно хотела уйти – время шло, текло так стремительно, и сердце ее беспокоилось и места себе не находило. Однако Лис настойчиво просил ее задержаться: каждый вечер он пропадал куда-то, возвращаясь потом бесшумно, как дикий зверь, и каждый день убеждал ее повременить еще немного. Он что-то искал – что-то, что по его словам должно было помочь им с Даэн, однако ничего конкретного упорно не говорил. Коршуну это тоже не нравилось – ведьма частенько видела, как женщина оборачивается куда-то и глядит сквозь стены далеко на север, и в глазах ее разливается темная тревога. Однако они условились, что дадут Дайрену еще три дня, и лишь по истечению последнего отправятся дальше. Куда – Мара представляла пока что смутно, очень смутно… Но сидеть на месте она больше не могла. Сегодня в доме стояла тишь – утром только-только ушла еще одна группка ведунов, и теперь гостей Лис ждал лишь завтра. Где-то среди темных пустых комнат бродил Тэлен – хотя Мара почти не сомневалась в том, что он снова варил на кухне какую-нибудь жуткую кашу. Мужчина решил, что возьмет на себя роль местного повара, а потому каждый день «баловал» постояльцев дома – и даже Даэн, привыкшая к жестким полевым условиям, не могла есть то, что он наваривал. Мара усмехнулась, вспомнив, как Птица около недели назад буквально взашей выгнала Тэлена из крохотной закопченной кухоньки, больше напоминавшей каморку, и в тот вечер они впервые ужинали нормальной стряпней. Тэлен тогда жутко обиделся на Птицу и целый вечер дулся, то и дело бросая на нее сердитые взгляды – однако Коршун на это не реагировала, а потому довольно скоро он утихомирился. Вообще за то время, пока они находились здесь, Мара успела понять, что он не отличался ни тактом, ни вежливостью, ни особой сообразительностью – а потому его пребывание здесь тоже оставалось загадкой для нее. Однако Тэлен искренне хотел сражаться, хотел бороться, он готов был швырять себя под ноги судьбе, и никто бы не смог разгадать, было ли это безрассудством или же геройством с его стороны. Мара понимала – она-то, по большому счету, никто, чтоб решать, кто и на что горазд, а потому на него не реагировала. Если Бессмертный дал ему роль в своей игре, что уж теперь… Они спустились вниз по темной лесенке – под ногами поскрипывали ступени, а под кончиками пальцев ощущались шершавые бока стен: приходилось идти на ощупь, чтоб ненароком не свалиться. На втором этаже, к которому лепилась ветхая невысокая башня, было слышно, как в сердце дома где-то внизу кто-то грохочет посудой. Маре не хотелось спускаться на первый этаж – она не была голодна, да и общаться с Тэленом желанием не горела, а потому тихонько позвала Даэн, уже направлявшуюся к лестнице, ведущей еще ниже. - Ты иди – я в комнате тебя подожду. - А как же почтить вниманием нашего великого борца с несправедливостью? – в голосе Даэн промелькнули ироничные нотки, и Мара почти увидела, как женщина выгибает дугой бровь. Птица частенько звала так Тэлена – не то что бы насмехаясь над ним; скорее, она относилась к нему со снисходительностью, с какой относятся взрослые к детским затеям. Мара покачала головой: - Нет уж. Мне тишины хочется, покоя. С миром поговорить, послушать его – в шуме тяжело уже. - Хорошо, - мягко ответила Птица, - Я приду совсем скоро. С этими словами она сбежала вниз по ступеням – только темный силуэт мелькнул да скрылся впереди. Мара еще некоторое время глядела ей вслед, а затем неспешно побрела в сторону их комнаты, которую они с Коршуном и делили. Здесь было тихо и темно – все так же пахло травами и золотой дорожной пылью. Комнатушки в доме знахаря оказались совсем крохотными: вдвоем они едва ли могли развернуться здесь, но Мара не жаловалась. Ей нравился этот тихий, скромный быт, теснота, которую они, вопреки всему, не замечали, и частенько ей снился иной дом, ныне опустевший и заметенный снегами. Вряд ли сейчас к нему наведывался хоть кто-то – хотя, быть может, кошка и приходила, если не нашла себе нового дома. Ширра не пропадет, Мара совершенно точно это знала – однако иногда ей не хватало пушистого теплого бока под ладонью, утробного мурлыканья и дремотной мягкости кошачьих шагов, что тихонько шуршали по полу. Да и вообще – сейчас она часто вспоминала свой быт с какой-то нежной тоской, ласковой и тянущей грустью. Точка невозвращения была пройдена, Мара откуда-то знала это. Она осталась далеко позади в тот самый миг, когда солнце родилось в ее груди, разрезая тяжелую мглу Мертволесья, и даже еще раньше, в ее родном лесу – после встречи с немертом. Она не имела права сделать шаг назад, отступиться, уйти в тень. Да ведьме и не хотелось отступаться, по большому счету – однако иногда во снах она видела тень на крыльце, залитом закатным солнечным светом, и что-то в груди больно обрывалось. Может быть, все сложилось бы совсем иначе, и не было бы сейчас ни долгой дороги этой, ни сомнений, ни седой неизвестности, что накрывала весь мир – а Даэн бы сама пришла к ней, так или иначе, ведь Бессмертный того хотел… И всякий раз Мара гнала от себя эти мысли. Дорога вилась сложными петлями, зависела от каждого шага, и не случилось бы ничего, совсем ни-че-го, если бы она осталась там же. И пришла бы вьюга с севера, сметая на своем пути все живое, и ее крохотный домик в тихой сонной чаще накрыла бы черная волна – и Даэн бы рядом не было. От одной мысли об этом становилось холодно и стыло в груди, как-то страшно и пусто, и в том ощущении не было Великой Пустоты. Только какая-то мертвая пустыня, иссушенная до самых недр, растрескавшаяся и серая – только холодный ветер перекатывался меж устеленных пеплом дюн. Пожалуй, иначе быть не могло. Правда, не могло. Мара усмехнулась: выбор был сделан ею еще осенью, звенящей и густой, сладкой осенью, щедро пересыпанной начавшими золотиться листьями и костровым дымом. Откровение, явившееся ей у Криницы Бессмертного, растаяло в сумерках той ночи, да только из крови его уже было не вытравить, не прогнать. Уже тогда она приняла решение, изменившее все, уже тогда отдала все, что у нее было. Устами древнего духа говорил бог, который тогда сказал ей – грядет буря. Она поверила ему искренне, как верят лишь дети и безумцы, и по крупице подносила ему всю свою жизнь. Вот тебе, Бессмертный, мой дом, весь мой быт, все, чем я дорожила… Вот тебе лес, взрастивший меня, его тишь и покой, впаянный в сердце мое… Вот тебе вся моя жизнь – веди меня, я верю тебе всей собой, я себя отдаю тебе. Он забирал, взамен даруя ей, обыкновенной лесной ведьме из тех, какими детей малых пугают, дивные чудеса. Он подарил ей память веков, что отпечаталась на внутренней стороне век. Подарил ей солнце в груди и тишь всего мира, глубокую, словно океан, и высокую, словно изрешеченное звездными тропами небо. Забрав все, он вернул ей Птицу Даэн, разделившую с ней этот путь – и откуда-то Мара знала: не для того вернул, чтоб потом их пути расплести. Дикая Охота всегда казалась ей страшной легендой, прячущейся в ночных тенях, кошмаром, нависающим до поры над миром – и тем, что никогда не случится на ее памяти. Ведьмы жили долго, не считая лет, однако Излом по всем законам мира не должен был произойти на ее веку. Впрочем, игра Бессмертного не имела правил – все творилось так, как Ему хотелось, и звездоглазый бог смеялся где-то в вечной пустоте, пластичной и живой, не знающей ничего, кроме жизни внутри себя самой. В этом тоже заключалась красота и бесконечность. В угрозе, нависшей над миром, тоже застыла его воля, неотвратимо приближающая то, что должно было сбыться – и Мара часто думала, что же это… Чего ты хочешь от нас, Бессмертный? К чему нас ведешь? Что будет после? Покуда ей оставалось лишь идти, по крупице собирая свет в самой себе, чтобы совсем скоро стать оружием в руках бога – и никакой чести в этом не было, никакого великого снисхождения. Мара не чувствовала себя ни выбранной, ни особенной – лишь защищенной. Кто-то берег ее, берег совершенно точно – иначе бы они не зашли так далеко. Женщина с глазами змеи все так же снилась ей, пробираясь в ее сны – но Мара всякий раз тянулась к тихому сердцу мира, и она исчезала ни с чем, и лицо ее искажалось от бессильной злости, а в глазах разгорался яростный пожар. Она пела ей до хрипоты страшные колыбельные, пытаясь внушить, что все бессмысленно, что она слаба, что миру ее давным-давно должно спать, ибо так предначертано. Да только лесной ведьме было все равно. Та женщина не была Синеокой – лишь ее помощницей, той, что вела диких духов. А значит, и слова ее – пыль, сухие травы, вырванные ветром из почвы и ныне носящиеся клубками по голой пустой дороге. Все сомнения тоже на самом-то деле были лишь только пылью, дымом над закопченными фитильками старых свеч, тенями на стволах в ночном лесу. Мара помнила: вот бредешь себе безлунной ночью в чаще, а тебя обступают со всех сторон страшные, бесформенные существа – только и видишь острые ломанные линии, крючковатые пальцы, когти, сияющие провалы глаз… А упадет звездный свет на землю, соскальзывая с веток и темных листьев, и видишь уже, что ничего страшного и нет, что это – всего лишь ночь балуется, играет. Так и тут – лишь тени, ничего более. Дети боятся ночи, но дочь Бессмертного помнила густую мглу, пронизанную светом новых солнц, что только-только зарождались в коконах золотого тумана – и потому знала, что страшиться темноты не нужно. Ведь всегда самый темный час бывал перед рассветом. Прямо сейчас где-то далеко отсюда, там, где черный лес вгрызался в белое безмолвие Гарварны, поднималась страшная волна – волна, смерть несущая, сметающая на своем пути города. Ее разбег еще не начался, и Мара чувствовала, как мир замер на тонкой-тонкой грани, и вот-вот должен был рухнуть. Но еще прямо сейчас что-то происходило на всех сторонах света – она почти видела, почти слышала, почти ощущала, почти… Просыпалось что-то такое знакомое и родное, серебряное, звонкое, как песня лиреаны летней пьяной ночью, как сполохи болотных огней над прозрачной рябью у корней старого дерева. Оно уже открывало сонные глаза с лунными бликами на донышке радужек, и взгляд его искал Мару – и кажется, нашел, и глядел теперь так внимательно, звал. Обернись, найди меня, догадайся! Ведьма чуяла зов этого безымянного, странного ощущения, искала – и пока что оно ускользало из рук, словно смех духа в дремучем ночном лесу. Но одно знала: оно было добрым и искренним, светлым, чистым, до боли родным. Где-то творилось и иное – иногда, стоило ей закрыть глаза, волнами на нее накатывали видения, размытые и неясные образы мира, что лежал за линией горизонта, разделяющей видимое пространство. Она видела маяки на прибрежных скалах, и тонкие белые тропки, занесенные песком и крошевом ракушек, вели к ним, петляя на серых камнях. Соленые волны разбивались о рваные края обрыва, взлетая пенными брызгами до самых стен – и там, за этими берегами, начиналась бескрайняя горькая синь, не засыпающая ни на секунду, а еще дальше разливался молоком туман, и в нем ведьме чудилась беда, а еще – секрет, истина, которой до того никто не ведал. Она видела чьи-то лица, незнакомые, но светлые, видела белые ступени из залитого солнцем и истертого временем камня, видела страницы древних книг под тонкими аккуратными пальцами. Видела окна и свет в них, алые листья, взрывающиеся в синем вечернем небе, видела весну – далекую и чужую, пахнущую почему-то осенью. Эта круговерть хватала ее, словно сухой лист, швыряла прямо в водоворот образов и снов, предчувствий – и она не знала, что из того по-настоящему имеет значение, а что оставалось лишь только образом, схваченным ею где-то на грани между сном и явью. Но во всем этом тоже была красота, и вечность, и то, почему люди так легко поверили ей. Когда Тэлен привел ее к Лису, она не знала, кто из них согласится идти за обыкновенной ведуньей-самоучкой, до того только ветрам ворожившей, собирающей травы да хватающей теплые летние ветра за пушистые крылья. Кто из них станет на сторону безумной ведьмы, которая заявляла, что пойдет в назначенный час против Королевы Зимы – хозяйки диких темных духов, чья кровь была отравлена, а изначальная чистая суть навсегда исказилась, превратившись в саму смерть? Тогда в тесной комнате их собралось не так уж много, и их цепкие взгляды впивались в нее стрелами – кто же ты, безмолвно спрашивали они, кто ты и что ты можешь противопоставить силе, неподвластной ни одному смертному? И она просто рассказала им все, как есть. Мара раскрыла перед ними ладони и сердце, обнажая его так, как обнажают перед богом и небом, показала им свои сны и видения. Поведала о том, как говорили с ней духи в нынешнюю осень, о том, как они уходили, и как их прощальная песня озаряла всю Гарварну. О том, как она шла к Мертволесью, обо всем, что там произошло – ничего не утаив. И эти люди, незнакомые, совершенно чужие ей люди поверили ее слову – потому что тоже знали правду. Они поверили ей так, как верили Лису, и Мара знала: они тоже пойдут до конца и сделают все, чтобы хоть как-то помочь миру проснуться. Звездное Колесо, Колесо мира, замершее где-то в обители богов, видели и сами скоморохи – и что еще нужно было им, кроме того, что в мире есть те, кто не хочет сидеть сложа руки? И они шли. Просто потому, что не могли не идти. Им хотелось жизни – если не для себя, то для тех, кто придет после. И Мара была счастлива стоять рядом с ними в этой борьбе – пожалуй, единственно верной борьбе, какая только могла существовать. С каждым днем она все больше ощущала связь мира, переплетения жизней и судеб. Словно она и вправду была ниточкой где-то в сердце великого полотна, и со всех сторон ее окружали иные нити, благодаря которым узор держался, а ткань не рассыпалась ворохом цветных обрывков. И ведьме так это нравилось: она чувствовала, как отзывается мир, отказываясь быть покорным неотвратимости и смерти, как с каждой секундой нарастает это немыслимое давление – и в ответ ему возрастает и сопротивление тех, кто не хотел уходить во тьму. Чем сильнее их обступала мгла и страх, тем теснее они сбивались, тем сильнее становились их плечи, тем мощнее бились их сердца – и в этом заключалась великая молитва, великий зов. Так в предрассветный час одинокий росток наконец пробивает землю, преодолевая последние сантиметры жесткой породы, заставляя камни растрескиваться, и ничто в мире не может навредить нежному, молодому, тонкому листочку только что проснувшейся жизни. Потому что это правильно. Потому что единственным законом мира, его единственной правдой была жизнь – и ничего, кроме этого, Мара не знала, и иной правды у нее не было. Как и у тех людей, что согласились идти вместе с ней. За стенами ветхого дома на гребнях холодных ветров зимы носились белохвостые снежные псы, и с их невидимых лап осыпались снежинки – Мара слышала тихий звон вьюги, что начинала разыгрываться с наступлением ночи. И где-то в заоблачной вышине таяла птица, с чьих перьев опадали звезды, каплями серебряной росы застывая в бархате неба. И где-то Бессмертный пел своим детям колыбельные песни, а женщина с глазами речной воды рисовала на камнях новые миры, закручивая их в тугие спирали и зажигая в их сердцах молодые совсем солнца. И по звездным садам гуляли сны и сказки, и со звездных деревьев гроздьями свисали божественные истины, легко опускающиеся в подставленные ладони вишневыми лепестками. И Мара тянула к ним руки, всей собой прося – расскажи мне. Веди меня. Помоги мне. И ей отвечали – она даже не сомневалась в этом. Во всем, что творилось с ней и вокруг нее, она видела улыбку Бессмертного и Его волю. Он был рядом с ними, незримо стоя прямо за плечом, и Мара верила Ему. Дверь отворилась, и в густом полумраке комнаты возник изящный силуэт. Мара готова была поклясться в том, что видела, как блеснула золотая искорка ее сердца – быть может, и взаправду, а быть может, лишь для ее глаз. Даэн тихонько подошла ближе, присаживаясь рядом с ней на грубое шерстяное одеяло, устилавшее старый тюфяк. Птица не задавала никаких вопросов, она молчала, и за эту тишину Мара была бесконечно благодарна ей. Вокруг них постоянно что-то происходило, мир пел на все голоса, и ни минутки покоя у них не было – до этого часа, до этой крупицы времени, такой дорогой и важной. Совсем скоро шум снова затянет их, заберет, совсем скоро будет много дел, и голоса поглотят тишину, заглушая ее, заслоняя от них – а потому сейчас ведьме хотелось пить ее большими глотками, не отвлекаясь ни на что. Теплая рука Даэн мягко легла в ее ладонь, и это было так чисто и естественно, так правильно. Они сидели в темноте и тишине, и Маре казалось, что нету больше ничего. В крохотной комнате расплескалась черная ночь, в которой зарождались новые миры – Мара знала это. Каждую секунду, каждый миг просыпалось где-то новое сердце, и отзывались ему иные, связанные и сплетенные, перевитые живыми лозами и вьюнковыми стеблями сердца. Так они и сидели вдвоем, прикрыв глаза и слушая тихую песню мира, поющего даже на самой грани между жизнью и забвением, и пел он прекрасно, как никогда. - Я вижу звезды, - тихо сказала Птица, и что-то в Маре откликнулось тонкой струной, разливаясь нежностью по венам от сердца, - Прямо здесь, в комнате. Так бывает? - Бывает, - Мара ответила ей так же тихо, чуть дернув плечом и улыбнувшись уголком рта, - Нет ничего, Даэн, что не могло бы сбыться. Кто мы такие, чтоб запрещать чудесам случаться? Даэн в ответ лишь промолчала – но в словах нужды и не было. Откуда-то Мара знала: новый разбег начнется совсем скоро, и покуда им давали минутку тишины, прозрачную хрупкую вечность вкладывали в колыбель их сплетенных пальцев – и за это она была так благодарна… Место для света и тишины оставалось даже в самый темный час, перед самой страшной битвой. Оставалось только слушать его, дышать им, наполнять им сердца – Маре это казалось важным. Пожалуй, только это и могло спасти мир – да еще и сплетенные руки тех, кто готов был идти до конца и до конца быть верным.