Дикая охота. Предел зимы

Ближе к вечеру, когда голова Атеа уже гудела, словно котел, о чугунный бок которого кто-то остервенело колотил громадной поварешкой, метель снова улеглась. Ветер разогнал облака, и над городом повисло прозрачное небо – холодное, насыщенно-синее над головой и рыжее-рыжее на западе, там, куда катилось солнышко. На улицах фонарщики зажигали огромные фонари, и меж домов стояла золотистая дымка, прореженная глубокими синими тенями, что ползли по стенам, прятались в садах и путались в ногах прогуливающихся горожан. Звенел детский смех легким колокольчиком, свет отражался в витых боках сосулек, свисающих с желобов вдоль самого края крыш, уютно поскрипывал снежок – Лебедь слышала сквозь приоткрытое окно это тихое похрустывание, что казалось таким приятным. На ветвях глубоко в садах висели цветные эльфийские фонарики, переливающиеся волшебными красками, и создавалось впечатление, что где-то там, среди крон, обитают сказочные духи, чьи прозрачные крылья подобны весенним радугам. Очередная ночь медленно наваливалась на Расфаль. Сидеть на одном месте больше не было сил. Атеа неспешно застегивала на груди теплое пальто с глубоким капюшоном, под которым было так удобно прятать золотистую тяжелую косу – все же слухи уже ползли по городу сорной травой, а нынче ей не хотелось посторонних взглядов и излишнего внимания. К тому же, длинные полы скрывали ножны на поясе. Лебедь совсем недавно пропорола изнутри глубокие карманы, чтоб иметь возможность быстро и легко вынуть оружие в случае чего, а потому могла совершенно свободно разгуливать, где ей вздумается, не опасаясь толков за спиной. Город за окном манил, сказочный и звонкий, и девушка, покончив с петлями и пуговицами, вышла из покоев, запирая тяжелую дверь на ключ. Если матушка все-таки явится сегодня, стражники, охраняющие городскую стену, направят ее к Виале – женщина оказалась умнее, чем Атеа показалось на первый взгляд, и вчера пожаловала к восточным вратам, чтобы переговорить с одним из защитников Расфаля. Подкрепив слова золотом, Виала попросила, чтобы госпожу Кеарату, которая со дня на день прибудет в город, заботливо проводили к ее особняку – дескать, они старые друзья, еще Хартанэ знает что… В любом случае, скитаться по улочкам и мерзнуть маменьке не придется, а свою дочурку она может и подождать. На улице пахло колкой свежестью, и Атеа с наслаждением вдохнула полной грудью. Людей было не так уж и много – горожанки неторопливо прогуливались с детьми, шумными и визгливыми, пекари выставляли последние свежие кренделя на прилавки, ожидая, пока весь товар разойдется по рукам, и уже готовясь закрыть свои лавчонки до следующего утра, трактирные служки зазывали на ужин прохожих. Жизнь Расфаля ленивой рекой текла у самых ног Атеа, и она шла по самому берегу этой реки, наблюдая за ней, но не входя в ее воды: ей привычны были другие потоки. Усмехнувшись своим мыслям, Птица неспешно побрела в сторону городских кварталов. Там всегда все было ярче, острее, искреннее – даже несмотря на то, что Атеа считала Расфаль средоточием лжи, как и всякую столицу. Только тишина кварталов знати, их чопорная кичливость была еще неприятнее, чем самые темные закоулки, в которых постоянно дрались местные пьянчужки, и Лебедь предпочитала смотреть на жизнь обычных людей. Да, все они тоже слишком уж гордились тем, что живут в Расфале, в самом сердце Тиннереда, гордились красотой своего города и его положением среди прочих – но человеческую природу трудно было изменить. Да и Атеа не могла судить их: она бы, наверное, тоже задирала нос. Только ей дали иную судьбу, за что она и по сей день благодарила всех богов – Хартанэ уберегла, и она не стала придворной дурой набитой с пустыми глазами и набором жеманных улыбок на все случаи жизни. Вместо этого пояс приятно оттягивала такая привычная тяжесть Крыльев, у сердца мягко золотилась искорка Дара, а мышцы ощущались жесткими, напряженными и литыми, и это безумно ей нравилось. Лебедь спрятала руки в карманы, ухмыляясь себе под нос: прохожие даже не смотрели в ее сторону – здесь никому ни до кого дела не было, а потому едва ли кто-то мог заподозрить, что под одеждами тонкая изящная девушка прятала смертоносное железо. Мимо пронесся мохнатый пес с куцым хвостом и колокольчиком, тоненько позвякивающем на плотном ошейнике, а следом за ним – целая ватага мальчишек. Снег летел из-под лап, из-под сапожек, и Птица снова усмехнулась – вот уж кто всегда радовался миру всему. По правую руку тянулся городской сад, и свет, струящийся сквозь цветные стекла фонарей, падал на спины беломраморных статуй, в их протянутые к небу ладони. Ноги сами повели ее по расчищенной дорожке в тишь, замершую среди скованных инеем деревьев. Горожане, негромко переговариваясь, смеясь, прогуливались по саду, любуясь красотой тихого зимнего вечера. Декоративные пруды, промерзшие до самого дна, в сумерках казались черными, а глубокие трещины в громаде льда отсвечивали цветом фонарей, висящих над ними. Атеа замерла у самого края одного из таких прудов – чернильно-черного, пропоротого золотистыми прожилками: это свет их выкрасил так… Будто золото в черном бархате – или молнии летней ночью. Фонарь тихонько покачивался на ветру, и трещины чуть заметно переливались, блестели. Так красиво. Она видела однажды подобное – золото в замерзшей воде, застывшие пойманные в вечность грозы. Есть неподалеку от Птичьего Городка озеро, разливающееся широко в низине и зимою промерзающее целиком. Вода в нем чистая, синяя-синяя, словно васильковые лепестки, и белые трещины прорезают его вдоль и поперек. Все знают – гулять по льду можно, не провалишься, но морозные разломы почему-то всех страшили. Всех, кроме нее. Атеа могла часами стоять над узором трещин и просто глядеть на них, думая о чем-то своем, вспоминая, мечтая… Закатное солнце выкрашивало лед, и казалось, будто в нем застыли настоящие молнии, что вот-вот прорежут насквозь жесткую структуру и вонзятся в крохотную девочку, стрелами прожигая кожу и норовя достать до маленького трепещущего птицей сердца. Иногда она почти что ждала этого. У Хартанэ глаза тоже были с молниями на донышке. В плавленом золоте они купались, эти грозы, эти штормовые копья, от которых во все стороны искры рассыпались, и Атеа не могла долго смотреть в глаза своей Богине, когда Та приходила, чтобы Танцевать вместе с ней. Пожалуй, эта женщина была единственной, перед кем Лебедь испытывала некоторую кротость – насколько вообще могла ее испытывать. Мысли текли лениво. Иногда вспышками мелькали обрывки схемы, начерченной на пергаменте, слова и идеи, связанные с Верданором, с Шедавар, еще с чем… Однако это все Атеа гнала прочь – хотелось хоть минутку оставить это в той самой комнате, что сейчас была заперта. Лопатками она чувствовала чужие взгляды – они накатывали ей на спину, скользили вниз по ткани пальто и опадали к ногам, словно мокрый снег. Дольше секунды никто на нее не смотрел – не принято в больших городах глазеть. Разве что украдкой, исподтишка, но кому интересна какая-то девчонка, что стоит себе да таращится на замерзший пруд? У всех них были теплые дома, где ждал светлый очаг, у всех была жизнь – совсем иная, совершенно не похожая на быт Атеа, и дела им до чего-то иного не было. Ночь становилась тяжелее, все ощутимее давила на высокие светлые башни. Флюгеры напоминали крохотные клинки, с помощью которых город пытался защититься от глубокого мрака – ими Расфаль вспарывал черные крылья, что накрывали собой всю землю, однако безуспешно: только звезды мерцали сквозь прорехи. Люди торопились спрятаться от холода и глаз ночи в своих домах, и сад пустел, тихий и морозный, немного сказочный. Атеа лишь недавно заметила – кроме нее здесь, под сенью заснеженных деревьев, не осталось никого, и только откуда-то со стороны кованой изящной решетки слышалась легкая плясовая музыка да размеренный гул голосов, волнами расходящийся вокруг. Это было славно – иногда ей нравилось одиночество и тишь, а в последнее время так особенно. Ханжой становишься, усмехнулась самой себе Атеа. Раньше она бы взвыла, коль ей пришлось бы торчать наедине с собой дольше пяти минут, и унеслась бы искать приключения. Однако нынче приключений было довольно, вполне… Снег за спиной едва слышно скрипнул – так тихо, что она не обратила бы на это внимания, если бы не годы выучки. Лебедь скосила взгляд, инстинктивно находя в правом кармане рукоять, однако позади стояла все та же тишина и пустота, наполненная силуэтами деревьев и волнами цветного света, спадающего от резных боков эльфийских фонарей. Внутрь закралось недоброе чувство, и Атеа резко обернулась, чудом удержавшись от того, чтоб выхватить Крыло. Сад окончательно опустел, задумчивый и правда какой-то нереальный, и прозрачный перезвон флейты, долетающий до сети черных ветвей, был единственным звуком, нарушающим стылую тишь. На снегу от основной дорожки отделялись лишь ее следы. Лебедь чуть нахмурилась, тихонько качая головой. Пожалуй, и правда стоило отдыхать побольше да гнать от себя непрекращающийся гул мыслей: вон уже и мерещится всякое… Оставив за спиной пруд с золотым узором трещин в черной глубине, девушка неторопливо зашагала к выходу из сада. Просвет маячил далеко впереди – там скользили силуэты людей, виднелись фасады и витражи, мелкой мозаикой переливающиеся на свету. Небо снова затянуло тонкой полупрозрачной пеленой, и трусил мелкий-мелкий снежок, остающийся на меховой оторочке пальто белоснежной пылью. Ветра почти что не было, и только снежинки чуть слышно звенели, острыми краешками царапая бока друг друга. Атеа прикрыла глаза, расслабляя тело, которое так давно не знало покоя. Наверное, ведьмы все же одарены божественной милостью. Небось, все они слышат, мир видят совсем иначе, растворяются в нем… То-то ведьма госпожи Коршуна вечно с таким видом ходит, словно кот, сметаны объевшийся. Впрочем, ей бы не хотелось такой судьбы – сколько бы чудес перед ней не рассыпалось цветным бисером. Хартанэ и так одарила ее сверх меры. Откуда-то с ветки просыпался снег – боковым зрением Птица уловила это легкое движение, почти невидимое, почти неуловимое. Вновь тихонько зашуршало, и Атеа поморщилась, когда сердце предостерегающе екнуло в груди: вот уж точно, в этом городе она наверняка наживет себе паранойю и истерично дергающийся глаз, и станет похожа на Киону, чтоб ей пусто было… Так и вернусь в Гильдию – заикающаяся и нервозная, вот Дамала обрадуется-то. А в следующий миг что-то больно врезалось под колени сзади, и горячая волна разошлась по мышцам и сухожилиям. Атеа вскрикнула, не удержавшись, и рухнула на каменную расчищенную дорожку, не в силах устоять на ногах. Время растянулось, став невыносимо долгим, вязким, словно смола. Сквозь пульсацию боли, растекающуюся вверх так быстро, Птица ощутила, как кто-то жестко фиксирует ее локти за спиной – руки из карманов она так и не вынула. И сейчас это, пожалуй, спасло ее: тело сработало само, и Атеа, сцепив зубы, ушла вниз, перекатываясь набок. Нападавший, видимо, не ожидал этого – хватка на один миг ослабла, и этого времени Лебедю вполне достало, чтоб освободить левую руку и выхватить Крыло. Правая все еще оставалась зажатой, а ноги не держали, и нужно было действовать максимально быстро, а потому Атеа, не глядя, ударила назад наотмашь, одним рывком разворачивая корпус настолько, насколько это вообще было возможно из положения на земле. Сталь свистнула, не встретив никакого сопротивления, но вторая рука теперь тоже оказалась свободной. Лебедь стремительно развернулась, с огромным усилием поднимаясь и стараясь дышать спокойно, не обращая внимания на обжигающую пульсацию в связках. Боль была внутренней, и крови не ощущалось, что уже радовало – сухожилия ей не подрезали. Рыча сквозь стиснутые зубы, Атеа выпрямилась, хрипло дыша и глядя на замершего чуть позади человека, в ладонях которого, ловя свет на заточенные лезвия, застыли короткие кинжалы – из тех, какими пользовались убийцы. - Ты должна быть мертва, - тихо проговорил человек. В темноте Атеа не видела его лица, сокрытого черным капюшоном, однако судя по комплекции, перед ней был именно человек – не эльф или еще какая погань. Ярость клокотала в горле, и Лебедь криво ухмыльнулась: - Тогда ты не с того начал. Кто тебя вообще принял в гильдию твою, лапушка? Чему вас там вообще учат – или это ты один такой, особо одаренный? Резать сначала надо сухожилия, чтоб наверняка, а потом уж дальше развлекаться. Ноги ее дрожали, а дыхание то и дело срывалось, и огромных усилий ей стоило просто удерживать тело в вертикальном положении. Боль была такой, что первые несколько мгновений перед глазами плыло, но сейчас Атеа уже концентрировалась на другом, заставляя огонек у сердца проснуться и впустить в себя Хартанэ. Холод тоже немного притуплял ощущения, и если нападавший ошибется еще раз, она выстоит и справится. - Тебе и того достаточно будет, - так же тихо ответил мужчина. Больше он не тратил времени на разговоры – Атеа сквозь подрагивающие веки успела заметить его плавный шаг, занесенную для удара руку, а затем весь мир затопило золото. Богине, в общем-то, было все равно, зачем Ее дочери обращались к Ней. Когда угроза была реальной, Хартанэ знала это наверняка – независимо от того, кто той угрозой становился: дикие, ведуны, обычные люди… Вот и сейчас Она пришла, златоглазая и хищная, эфемерная и такая живая одновременно с тем. В эти моменты все мысли всегда уходили из головы, и Атеа уже не ощущала себя собой – она становилась чем-то совершенно иным, оружием в чьих-то жестких сильных ладонях, мягким длинным пером, с которым игрался ветер над склонами, заросшими пшеницей и рожью. Любая битва становилась не битвой – Танцем, что вершился по воле неба. Наверное, потому их и прозвали Танцующими… Отстраненно, словно издалека, сквозь толщу прозрачной воды, она видела его движения. Мужчина был быстр, ловок и силен, однако скорости ему не доставало – в общем-то, Танец имел преимущество над другими формами боя. С другой стороны, перебитые сухожилия отвлекали ее, и полностью войти в связь с Хартанэ Атеа не могла – это несколько уравнивало шансы противника. Образ Шестикрылой мерцал, то проступая под веками явственнее, то почти что исчезая, и Лебедь старалась не отвлекаться ни на что, прогоняя от себя ощущения тела. Потом можно будет пожалеть себя, а сейчас концентрация была слишком важна. Убийца не особо заботился о том, чтоб уклониться – скорее, он старался побыстрее достать ее, обезоружить, а потом уже довершить начатое. Он жалил, словно змея, резко выбрасывая тело вперед и так же резко возвращаясь в исходное положение, но короткие клинки неизменно встречались с лезвиями Крыльев. Боль осознавалась тоже издалека, хоть любой рывок и отзывался в каждом нерве, что из-за единения с Богиней ощущалось особенно остро. Атеа знала, что пора заканчивать игры – времени держаться у нее оставалось не так уж и много, а если он достаточно вымотает ее, то сможет перерезать ей глотку, словно беспомощному щенку. Этого Лебедь просто себе не простила бы, а потому, поймав образ Хартанэ, перехватила поудобнее Крылья и, не уклоняясь, шагнула ему навстречу. Этого мужчина явно не ожидал, однако не растерялся, зеркально повторяя ее движения и изворачиваясь боком. Метил он куда-то в район предплечья – наверняка хотел сначала оставить ее без Крыльев, чтоб добить легко. Атеа видела траекторию его лезвия, вспарывающего воздух, а потому молниеносно заблокировала удар, отбивая его резко, как учила Дамала – так, чтобы клинок противника по инерции ушел далеко. Это сработало, однако убийца, как и она сама, был двуруким, и оставалось мгновение короче секунды, чтобы успеть обезвредить второй удар. То ли кипящая в крови ярость, то ли благоволение Хартанэ спасло ее, но Лебедь сумела выбросить руку снизу вверх, полосанув его наотмашь прямо по запястью. Мужчина коротко вскрикнул, и один клинок, сверкнув на свету, упал в снег. Атеа поймала его взгляд из-под капюшона – горящий ненавистью, злой и жгучий, а в следующий миг осознала, что подошла слишком близко. Нападавший резко поднырнул вниз, подсекая ее ноги, и второй раз за вечер Лебедь оказалась в снегу. Вспышка боли прошила тело куда острее, чем раньше, и Атеа едва ли не потеряла связь с Шестикрылой, ослепленная физическим ощущением. Мужчина навалился сверху, придавливая ее к земле и силясь выбить Крылья из ее рук – только Птиц учили держать оружие крепко и не выпускать до последнего, а Лебедь, гортанно рыча, не поддавалась. Свободной рукой он коротко, хлестко замахнулся и ударил ее под подбородок. Из глаз едва ли искры не посыпались, а во рту стало солоно и горячо. Атеа вскрикнула, ударившись затылком о булыжник и на миг потеряв из виду практически весь мир, а затем Хартанэ снова возникла под веками, и из последних сил девушка потянулась к ней, практически вслепую повторяя движение Богини. Рука двигалась тяжело, и Атеа знала, что ее удерживали, но смерть уже скалилась ей в лицо, стояла совсем рядом, а потому она не могла проиграть. Совершив еще один рывок, она ударила Крылом вверх – и ответом ей стал сиплый крик. Мир вернулся, буквально свалившись на нее целиком, и Атеа, хрипло дыша, оттолкнулась от земли, перекатываясь со спины, и придавливая всем весом тело противника. Нож все еще оставался в его руке, и в тот самый миг, когда лезвие уже пропарывало ткань ее пальто, норовя вонзиться куда-то под ребра, Лебедь вбила Крыло в его руку, пригвождая ее к земле, сквозь промерзлые камни. Сил, на удивление, достало, и мужчина вновь закричал, роняя оружие и корчась от боли. Капюшон откинулся с его головы, и Атеа видела его темные глаза, гримасу, исказившую жесткие черты, и длинный шрам, пересекающий левую щеку. Он дернулся было вверх, пытаясь вытолкнуть корпус, но Птица с силой пнула его в колено, и тот, судорожно втянув воздух сквозь зубы, прекратил выворачиваться. Атеа склонилась над ним, скалясь ему в лицо: - Ты не смог меня достать, мальчик. Шанс у тебя был, но я тебя одолела. Так что смирись – свой контракт ты провалил. - Ты все равно умрешь, сука, - прошипел мужчина, щуря темные глаза и кривясь, - Думаешь, я один? Думаешь, умные люди не позаботятся о том, чтоб убрать тебя? - Мне плевать, сколько вас, - она подалась в сторону, коленом прижимая его травмированную руку и приставляя свободное Крыло к его горлу, - Говори мне: что за Гильдия за тобой стоит? - Не твоего ума дело, - огрызнулся неудавшийся убийца. Атеа надавила на лезвие ощутимее, когда на глаза попалась бронзовая фибула, скрепляющая горловину его плаща: голова пса, ощерившего острые клыки. Лебедь хмыкнула: - Вот оно что… перед кем же на задних лапках бегают шлюхи Железного Клыка? - Я вырежу тебе язык, девка, если ты еще раз посмеешь оскорбить мою Гильдию! – взвизгнул мужчина, побледнев от ярости. Атеа еще сильнее нажала на Крыло, и тот захлебнулся криком – по коже под темный ворот рубахи побежала струйка крови. - Кто тебя нанял? – не реагируя ни на что, резко спросила Атеа. Убийца расхохотался – лающе, словно пес. - Так я тебе и сказал, девка. Что ж ты медлишь, что со мной лясы точишь, а? Давай, прирежь меня здесь, давай!.. Иначе мы скоро снова встретимся, и на этот раз ты живой не уйдешь, тварь, клянусь тебе кровью своего отца… - Да хоть сиськами своей матери, - осклабилась Атеа, - Чем угодно, лапушка. Только вот что: прирезать я тебя не буду – руки марать не хочу о такую грязь, как ты. Возвращайся к тому, с кем подписал контракт, и передай пламенный привет от меня. Скажи, что таких вещей я не прощаю. А потом – беги в свою Гильдию: пускай посмотрят, что Железный Клык ничего не стоит против Келерийской Птицы. Пусть посмеются – ты не смог убить слабую девушку! На твоем месте, я бы сама сбросилась с какой-нибудь башни, чтоб со стыду не умереть, и чтоб надо мной не потешалась вся Гильдия. С этими словами она резко выдернула Крыло, вонзенное в его руку, чуть провернув кисть так, чтоб наверняка лопнули сухожилия. Мужчина взвыл, зажмурившись и дернувшись вверх, а Лебедь, пошатываясь, поднялась на ноги. Снег вокруг был изрыт, и алые пятна крови темнели повсюду. Мышцы, напряженные и болезненно сжатые, гудели и горели огнем, словно их шил по-живому неумелый лекарь-самоучка. Атеа прищурилась: убийца лежал, раскинув руки, и снег вокруг его ладоней медленно окрашивался красным, будто кто-то пролил на него вино. Судя по всему, запястья она ему действительно перебила, и теперь ближайший месяц он едва ли сможет пальцем шевельнуть. Мстительно ухмыльнувшись, Лебедь еще раз окинула его взглядом, и мужчина, заметив это, грязно выругался. - Ты заплатишь мне за это, сука, слышишь меня?! Где бы ты ни была – я найду тебя. - Попробуй, - кивнула Атеа. Улыбка слетела с лица, словно ее и не было, и девушка отступила на шаг назад, глядя прямо ему в глаза, - Только обещаю: в следующий раз, если он свершится, живым ты не уйдешь. Не оглядываясь назад, так быстро, насколько мог двигаться человек в ее состоянии, Атеа направилась к выходу из сада, не слушая ругань убийцы и не глядя по сторонам. Кроме них двоих, здесь никого не было – иначе церемониться бы с ней не стали и добили ее сразу же, как только Железный Клык оказался на земле. Горячо пульсировали сухожилия под коленями, во рту отчетливо ощущался привкус железа, и Лебедь сплюнула в снег, кривясь и морщась. Зубы, к счастью, все остались на месте – и то, хвала Хартанэ. А вот челюсть завтра будет переливаться всеми цветами радуги, и Атеа возблагодарила Богиню за то, что никаких визитов в ближайший день не предвиделось. Надвинув капюшон на лицо, хромая и тихонько ругаясь сквозь зубы, Лебедь вышла из сада, щурясь на яркий свет. Горожане все так же прогуливались по мощеным улицам, снежок все так же трусил с неба. Ногам было горячо и так больно, что слезы едва на глазах не выступили, но Атеа все равно старалась шагать широко и быстро. Вряд ли сегодня кто-то еще покусится на ее жизнь, однако сейчас стоило подстраховаться. Хотя щенок из Железных Клыков оказался слабаком, и таких она могла бы уложить еще с десяток, если бы ее разозлили… Эй, полегче. Он почти достал тебя, не хорохорься. Ни о каком десятке речи-то не идет, детка, так что возвращайся-ка ты в клетку и засунь клюв в задницу, пока не накликала еще беды. На этот раз внутренний голос оказался весьма убедительным, и Атеа решила прислушаться к нему. До дома Виалы она добралась спустя полчаса. Огонь растекался вниз до щиколоток и поднимался вверх, до середины бедра. Атеа кривилась – удар был сильным, и наверняка убийца хорошенько повредил ей связки. Сучий потрох. И как тебя только земля на груди своей носит, скотина… Стражник, дежурящий у ворот, заметил ее и сунулся было к ней, открыв рот, но Лебедь рявкнула ему в лицо что-то крайне неприятное, и тот отшатнулся назад, тихонько бормоча ей вслед «Но я… там…». Атеа было абсолютно плевать, что там он и что у него там, и единственное, чего ей хотелось сейчас – так это содрать с себя одежду, смыть кровь с волос и придумать, как поскорее залечить ноги. У двери тоже дежурили стражники, но на них Лебедь даже не взглянула, с силой распахнув перед собой створки и буквально врываясь в парадный зал. Служанки, в этот момент как раз протирающие длинные ореховые панели, которыми был отделан коридор, подскочили на месте и уставились на нее перепуганными глазами. Одна из них охнула, выронив тряпку и прижав ладошки к губам, вторая же кинулась к Атеа, чтобы помочь ей – однако Лебедь так зыркнула на нее, что та в растерянности замерла в нескольких шагах, не зная, что ей делать. Пока Атеа, тяжело дыша, распутывала застежки на пальто, они молчали, но когда девушка, хромая, направилась к лестнице на второй этаж, одна из них робко позвала ее: - Госпожа, что произошло? На вас напали? - Нет, я всего лишь поскользнулась. Я такая неуклюжая! - прорычала Лебедь. Самое меньшее, чего ей прямо сейчас хотелось – так это отвечать на глупые вопросы. Вторая служка, не смея даже глаз поднять, тихонько спросила: - Мы можем чем-то помочь? Может быть, лекаря, или… - Или вы немедленно возвращаетесь к своей работе и не докучаете мне больше, - бросила через плечо девушка, цепляясь за перила. Лестницы в таких ситуациях всегда были самой неприятной вещью, какую только можно было придумать. - Госпожа Атеа, тут… у нас гости, - заговорила вновь первая девушка, и Атеа мысленно застонала: кого нелегкая принесла в такое-то время, и почему именно сейчас?! - С ума сойти можно, - вслух просипела она, стараясь изо всех сил преодолеть дрожь в ногах. Это было неимоверно гадко: любые, даже самые глубокие раны, для нее на поверку оказывались не так страшны, как травмы связок и сухожилий – первое она еще могла преодолевать и терпеть, а со вторым пока все не складывалось, - И кому так неймется, кто же нам таким счастьем на голову свалился?! Служанки переглянулись, как-то разом бледнея, а затем обе уткнулись взглядами в пол, и одна из них тихо-тихо, едва слышно, молвила: - Прибыла госпожа Кеарата из Эглеира, госпожа Атеа. Атеа не сдержала обреченного стона: вечер выдался столь насыщенным, что она совсем позабыла о матушкином визите. И конечно, как всегда все сложилось удачно и свалилось на нее в одночасье. - Богиня, вот почему ее не могло принести чуть позже, или чуть… - Атеа?.. Глубокий грудной голос, богатый переливчатыми интонациями, остановил поток слов, срывающихся с губ девушки. Атеа обернулась, даже не пытаясь натянуть на лицо хоть какое-то подобие улыбки. На втором этаже у самого начала ступеней, придерживаясь за перила, стояла женщина, чье лицо Лебедь в детстве видела в самых ненавистных снах. Ничего в ней не изменилось – те же золотистые брови с изломом, те же локоны цвета спелой, вызревшей пшеницы, те же глаза, медовые, опушенные длинными ресницами. Только плечи, кажется, опали под тяжестью каких-то неведомых Атеа бед, да и Кеарата стала куда тоньше – словно тростинка высохшая на ветру. Когда их взгляды встретились, глаза женщины расширились от ужаса. - Боги, что… - Здравствуйте, маменька, - Атеа все же ухмыльнулась, чуть нагнув голову. Несмотря ни на что, в груди что-то приятно закололо, и Лебедь прекрасно понимала, что это – вовсе не дочернее счастье от встречи с матерью, о нет. Ей не было нужды мстить Кеарате, однако за ней тоже оставался огромный должок, и Атеа не собиралась спускать его с рук, - Я так счастлива тебя видеть, словами не передать! - Что с тобой… что с твоим лицом? – Кеарата часто моргала, и взгляд ее перебегал то вниз, на Крылья, то обратно вверх. Атеа подозревала, что синяк на подбородке уже начал распухать. - Я тебе сейчас все расскажу. Обещаю, - почему-то это прозвучало угрожающе – но Атеа, по большому счету, было совершенно плевать, как это прозвучало. Тяжело наваливаясь на перила, она направилась к матери, которая почему-то отшатнулась на шаг назад, поймав ее взгляд. И это тоже значения не имело – Лебедь не собиралась притворяться и играть. По крайней мере, по чужим правилам.