Дикая охота. Предел зимы

Пока Лебедь, фыркая и кривясь, полоскала волосы в деревянной кадке, от которой вверх поднимался пар, госпожа Кеарата тихонько сидела в кресле у камина и не издавала ни единого шороха. Атеа чувствовала взгляд матери неимоверно остро, однако заводить разговор не торопилась. Во рту жгло и болело, отдавало кровью, и Птица то и дело хмурилась, проходясь языком по губе изнутри – сколько пройдет времени прежде, чем она наконец поумнеет? Стоять было невозможно, и девушка тяжело наваливалась на пахнущий мокрым деревом бортик кадки, сжимая покрепче зубы. Завтра будет еще хуже, ну конечно, на следующий день всегда хуже, а рядом нет ни лесной ведьмы, ни белобрысой эльфийки, и лечить ее никто не станет. Вместе с теплом помещения боль, отступившая на морозе, вновь возвратилась и с удвоенной силой впилась в мышцы, но Атеа только морщилась – сама виновата. Получила – терпи и не жалуйся. Локоны ее потемнели от воды, встопорщились, отяжелели. Атеа выкручивала копну, отстраненно думая о том, что все звуки сейчас почему-то стали невероятно звонкими, резкими… Треск огня на сухих поленьях, тихое шипение, когда пламя вползало в узкие трещинки в древесине и вытапливало из них пузырящуюся смолу. Капли воды, дождевым потоком стекающие с темного золота ее волос и опадающие обратно в кадку. Тихий вой ветра в печных трубах. Прерывистое дыхание Кеараты где-то за спиной. - Что с тобой случилось? – голос ее был напряжен, он едва заметно дрожал, и Атеа не знала, от чего же на самом деле – то ли от волнения, вызванного их встречей, то ли от страха за дочь… Дочь ли? Ты давно уже не ее дочь – с тех самых пор, как она продала тебя. Жестко усмехнувшись, Птица набросила на голову мягкое полотенце, выпрямилась и обернулась к матери. Та сидела в кресле у камина, развернувшись к ней лицом, и в глазах ее плескалось столько чувств, что Атеа не могла прочесть их все – по крайней мере, сразу. - Упала, - угрюмо бросила Атеа, улыбаясь уголками губ. Выглядело это, скорее всего, донельзя паршиво. Кеарата сморгнула: - В смысле… упала?.. – судя по всему, женщина была окончательно сбита с толку. - Да-а, - чуть растягивая слова, кивнула Лебедь, по-прежнему не мигая и не отрывая взгляда от материнского лица, - Несколько раз. В этом городе больно скользкие дорожки повсюду. Хожу и думаю, как бы не оступиться – а все равно оступаюсь, - она, пошатываясь, направилась ко второму креслу, усаживаясь напротив Кеараты, - Впредь буду умнее. - На тебя напали? – тихо спросила Кеарата, чуть наклоняя голову и опуская ресницы. Атеа не стала сразу отвечать ей – слишком много всего она ощущала сейчас, слишком странно и остро переживала этот момент, и сама не знала, что именно чувствует. Особой радости Птица не испытывала: было что-то другое, совершенно иного рода и вкуса, и меньше всего оно походило на теплое счастье, какое люди переживают, когда встречаются после долгой разлуки. Кеарата мало изменилась – по крайней мере, хоть и смутно, Атеа помнила ее такой: утонченной женщиной, чьи жесты и движения были долгими и плавными, а взгляд – и кротким, и властным одновременно, в зависимости от обстоятельств. Сейчас, правда, от ее уверенности не осталось ни тени, хоть она и не заламывала тонкие пальцы, не тряслась и не рыдала, нет. Но в ней по-прежнему было то неуловимое ощущение силы, стать – порода, как говаривали в Гильдии, и Атеа видела это ясно. - А ты беспокоишься? – Атеа вернула ей вопрос, хлестко и резко, и Кеарата вздрогнула, поднимая на нее взгляд. Лицо ее, словно выточенное из самого светлого, почти прозрачного алебастра, оставалось спокойным, но по нему пробежала едва заметная тень. - Беспокоюсь, - через некоторое время ответила Кеарата. Стоило отдать ей должное – глаз она не опускала. Напротив: взгляд у нее был ищущим, жадным, и в нем Атеа ощущала почти что мольбу. Почти, - Твоя безопасность оказалась под угрозой, и… - Вынуждена тебя расстроить, матушка, - перебила ее Лебедь, - Моя безопасность оказалась под угрозой в тот самый миг, когда вы с отцом решили – как бы это сказать? – обеспечить мне надежное будущее при дворе, - губы сами собой растянулись в хищную улыбку – слишком долго затаенная обида лежала камнем на сердце, - Что ж, обеспечили, как видишь. Все эти шестнадцать долгих лет – ну ладно, тринадцать, чтоб не лгать – я была в абсолютной и полной безопасности. При дворе Келерийской Гильдии – немного не при том дворе, о котором вы для меня грезили. Ты знала об этом? Вопрос прозвучал вкрадчиво. Атеа ждала, полностью сосредоточившись на этом разговоре – хоть и в камине трещал огонь так звонко, и на поленьях плясали женщины в алых шелках, в золоте и багрянце. Пламя всегда напоминало ей женщин. - Знала, - тяжело выдохнула мать. Плечи ее напряглись так, словно она сдерживала себя, чтоб не броситься к Атеа, - Нам сообщили, что ты погибла в горах, под завалом… - голос ее дрогнул, но Кеарата быстро взяла себя в руки, - А позже пришло два письма: от госпожи Виалы одно, а другое – из Келерийской Гильдии. Оно подтверждало, что тебя приняли на обучение. Я… я писала в Гильдию, Атеа. Пыталась с тобой связаться хоть как-то, хотела забрать тебя, но мне отказали. Не знаю, сколько писем я отправила прежде, чем мне пришел ответ. Мне сказали, что теперь ты – под опекой Гильдии, что я не имею к тебе никакого отношения, и что теперь тебе должно учиться, - взгляд ее стал невидящим, словно женщина вспоминала, а затем губы ее разомкнулись, и она тихонько прошептала, - «Для всего мира и для вас девочка умерла – теперь она отдана Хартанэ. Не тревожьте детей Богини». Мать замолчала, опустив голову. Лебедь вдруг поняла, что не ощущает ни ненависти, ни злости – это все осталось в далеком прошлом, у самого порога Келерии, на тренировочном плато, залитом ливнями, в холодных кельях и скалящихся ущельях, что зарастали вереском по весне… Любви тоже не было – она вся осталась в Эглеире, под васильковым небом, в комнате с лазоревыми занавесками, где пахло ее далеким детством. И не было больше ничего, кроме спокойной, молчаливой глади озерной воды – так Атеа ощущала саму себя. И хотелось колоться, хотелось оцарапать побольнее, хотелось отомстить за все годы молчания и тишины, за всю боль, за то, что она считала предательством – да только Птица не могла. Потому что это все не имело значения. - Я писала и позже, через несколько лет, - продолжила Кеарата. Ей, наверное, тоже тяжело было молчать все эти годы, и теперь она говорила – подбирая слова, запинаясь, набираясь храбрости, но говорила, - Просила, чтобы мне хоть одним словом ответили, жива ли ты. Сколько всего страшного я слышала об этом месте, - она покачала головой, и Атеа впервые заметила болезненную морщинку меж ее бровей, - И письмо пришло – единственное с тех пор, как мне сообщили, что больше мы с тобой не связаны ничем. В нем говорилось, что ты больше не считаешься… птенцом? – она вопросительно взглянула на Атеа, и девушка кивнула. Мать чуть заметно улыбнулась, - А еще – что ты получила первое Крыло. Я не знала, что это значит. Мне рассказал Ровенн. Как же я плакала тем вечером. Для меня это было немыслимо – моя девочка стала воином. Моя Атеа, птенчик… Глаза ее блестели - влажные, напоминающие два озера. Атеа по-прежнему не испытывала ничего, кроме какого-то странного бесконечного покоя, затопившего ее целиком, с головой. Кеарата украдкой смахнула слезинку, и это даже не укололо Птицу. - Больше я не отправляла писем – поняла, что бесполезно, - собравшись, выдохнула Кеарата. Пальцы ее чуть заметно дрожали, - Впрочем, у Старшей твоей Гильдии оказалось сердце: последнее письмо пришло в Эглеир после того, как ты получила второе Крыло. Тебя нарекли Лебедем, значилось в послании, и теперь ты – полноправная Птица. Я не знала, увижу ли тебя однажды, не знала… ничего не знала. Мне хотелось приехать к тебе, но Ровенн призывал меня не глупить. Быть может, и не напрасно. - Не напрасно, - кивнула Атеа, и женщина встрепенулась, - Ты верно сказала: нас отдали Хартанэ – всех, кто переступил порог Гильдии. И для тебя как дочь я действительно умерла, - она притихла, как-то странно ощущая себя – ломко и остро. Кеарата тоже замерла, дернувшись, словно от пощечины, и Лебедь качнула головой, - Не думай. Я не хочу тебя обвинить в чем-то. И зла не держу на тебя. Хотя, - девушка ухмыльнулась, вскидывая подбородок, и мать судорожно втянула носом воздух – видимо, синяк все-таки налился еще сильнее. Она и позабыла о нем сейчас… - Некоторое время назад я бы даже говорить с тобой не стала. Считала, что ты поступила низко. - Ты даже не знаешь, как я корила себя все эти годы, - Кеарата покачала головой, устало вздыхая. Теперь она выглядела изможденной женщиной, утратившей весь огонь, что когда-то горел в ее сердце. Атеа пожала плечами: - Ну, я тебя не корю теперь, если тебе станет от этого легче. Кеарата вскинула на нее глаза, и Лебедь ощутила себя неуютно. Так на нее никогда не смотрели, и от того стало как-то и хорошо, и одновременно с тем больно. - Ты говоришь это, чтобы успокоить меня? - Уж прости, но нет, - хмыкнула Птица, замолкая. Нужно было озвучить все, что должно, а Атеа не думала, что этот разговор однажды произойдет – а если и думала, то линию поведения в своей голове простраивала совершенно иначе. Однако жизнь, как всегда, творилась сама по себе, без оглядки на планы и расчерченные ходы, а будущее наступало внезапно – и, пожалуй, даже это было славным. Поведя плечами, Атеа взглянула на мать настолько открыто, насколько вообще могла, и спокойно проговорила, - Послушай. Давай обманывать друг друга не будем – я не испытываю к тебе никаких чувств. И в моей жизни ничего не изменится: как только все закончится, я вернусь в Гильдию. И не будет ни писем, ни встреч – ничего. Твоей дочери больше нет, - Кеарата вдруг всхлипнула, пряча лицо в ладонях, и Атеа тихонько продолжила, стараясь, чтобы голос звучал максимально мягко, - Ее не стало тринадцать лет назад. Есть просто Птица Атеа из Эглеира, прозванная Лебедем, и у нее нет иного дома и иной семьи, кроме Келерийской Гильдии. И иной матери, кроме Хартанэ. И мне не хочется, чтоб ты сейчас сердце себе бередила. Все отболело давным-давно и осталось в прошлом. Вот пускай там и будет. - У тебя, может, и осталось, - тихо ответила Кеарата. Сейчас она казалась очень хрупкой и болезненно тонкой, - А я живу с этим все это время. Я отдала единственное свое дитя… - Ты отдала его Светлому, - улыбнулась ей Атеа, и мать наконец взглянула на нее – как-то недоверчиво, словно прислушиваясь, - Разве это плохо? - В моем сердце ты так и осталась маленькой девочкой. Моей девочкой, - в голосе ее послышалось отчаянье. Кеарата больше не плакала, но смотреть на нее было немного больно. Лебедь усмехнулась чуть шире: - В этом-то и вся соль. Мы постоянно хотим присвоить себе кого-то, сделать его своим. Потому боги и смеются нам в лицо, забирая этого кого-то прямо из наших рук. Никто никому не принадлежит. Знаешь, - Птица задумчиво посмотрела на нее – хотелось рассказать этой женщине хоть что-то такое, чтобы та наконец поверила ей и перестала цепляться за нее в попытке вернуть все, - Этому тоже в Гильдии учат. Во время Второго Посвящения ты должен отдать все, чем жил до того, потому что ничто значения не имеет. Мы безымянные – так говорят у нас, да… Даже от имени нужно отречься – от дома, что когда-то был, от всей жизни. От всего, что мы когда-то звали своим. И это правильно, мне кажется. Поэтому не считай меня своей – никто, кроме Хартанэ, не имеет на меня права. Кеарата не перебивала ее – лишь смотрела, и в глазах ее столько тоски было, столько острой тянущей нежности. И Атеа знала, что ей наверняка хотелось бы изменить все, хотелось услышать совсем иное. Однако важна была лишь степень искренности – и мать, пожалуй, эту искренность действительно заслужила. - Но ты ведь вернулась, - это напоминало последнюю попытку. - Вернулась. Потому что это мой долг. Гильдия приказала мне привести войско – и я приведу его. - Зачем Келерийской Гильдии понадобилось войско? – нахмурилась Кеарата. Атеа вздернула дугой бровь и, не сдержавшись, язвительно протянула: - С учетом того, что настал Излом – вопрос, конечно, интересный, и я даже не знаю, что тебе ответить, матушка… Быть может, за тем, что скоро нам придется обороняться от армии взбесившихся темных духов, а в одиночку Келерийская Гильдия не справится? Лицо Кеараты побледнело, и теперь она еще больше походила на тонкую-тонкую фарфоровую статую. - Но… но ведь этот регион за сотни верст отсюда! И… - И поэтому все уверенны, что «до нас не дойдет», - Атеа криво ухмыльнулась, тут же морщась, - И подобное убеждение будет стоить жизней тысячам. Мне того не хотелось бы. Именно поэтому меня сюда и направили – как у законной наследницы, у меня гораздо больше шансов, чем у обыкновенной рядовой Птицы. Ту бы сразу со двора погнали. Но в любом случае, времени у меня не так уж много – мне нужно поскорее решать все здесь и выдвигаться. Пляска уже началась, и промедление дорого обойдется нам всем. Я могу рассчитывать на вашу с отцом помощь? - На любую, какую мы сможем предоставить, - кивнула Кеарата. Выглядела она все еще потерянной и явно не осознавала до конца все то, о чем ей сообщила Атеа. - Хорошо, - Лебедь кивнула, - Тогда… хотя нет, это подождет чуть-чуть. Вот что мне крайне интересно, матушка, - голос ее вновь стал вкрадчивым, и Кеарата, судя по всему, догадалась, о чем пойдет речь. Мать вся как-то подобралась, невольно расправляя плечи, и Атеа ощутила, как в груди разливается приятное тепло предвкушения. Жмурясь, словно кошка, Птица промурлыкала, - Вот как же так вышло, что вроде как родители мои – простые дворяне, а я вдруг наследницей престола получилась? Кеарата подняла голову выше, и Атеа усмехнулась – этот жест она неоднократно видела в зеркале. Мать, видимо, собралась отстаивать свою честь, или еще Небо знает что, до чего Лебедю дела никакого не было. Из всего многообразия чувств сейчас в ней осталось лишь спокойное любопытство, немного ехидное, однако беззлобное. - Атеа, ты уже взрослая… - О боги, - девушка хохотнула, - Вот только не надо вот этого всего! Не мне тебя судить, так что можешь опустить сцены доблестного сражения за свои решения. Честно говоря, мне на это плевать. Кеарата чуть приподняла бровь, и в выражении ее лица проскользнуло что-то неуловимо знакомое. Судя по всему, в былые годы матушка тоже не особо-то держала себя в руках и могла острым словом кого угодно зацепить. То ли жизнь в браке сделала ее смиренной, то ли время несколько умерило ее норов – однако искорки в ее глазах все равно промелькнули, пускай и на миг. Кеарата сидела прямо, как истинная жена правителя, и всем своим видом выражала достоинство и уверенность в себе и в правильности собственных поступков. - Хорошо. В таком случае, и впрямь стоит обойтись без долгих прелюдий. Ты, наверное, помнишь, что образование свое я получала на родине матери, в Верданоре, при дворе ее родителей – хоть ее они и видеть не желали, а я была рождена уже здесь в Тиннереде, - Атеа нетерпеливо кивнула. Кеарата продолжила, - Собственно говоря, в Верданоре я повстречалась с Ровенном – он приехал согласовывать торговые договора Эглеира с Общиной мастеров. Я не была причастна к делам, и столкнулись мы с ним буквально на улице, абсолютно случайно. На тот момент мое обучение уже было закончено, и родители вместе со всей родней начали твердить мне, что пора думать о будущем и подыскивать жениха. Жених нашелся сам: после первой нашей встречи Ровенн пришел в дом моей семьи, переговорил с матушкиными родственниками, а спустя месяц увез меня в Эглеир. Каких-то особых чувств к нему я не испытывала, однако он был добрым человеком, и с ним я чувствовала себя спокойно. Ровенн очень… надежный, и меня любил всем сердцем. Да и до сих пор любит. И иногда я жалею, что не стала достойной женой ему, - мать чуть заметно нахмурила тонкие брови, и Атеа ощутила, что говорит она искренне, - В общем, без детей мы прожили около десяти лет – я не смогла зачать от Ровенна, но он, к чести его, не стал заводить женщин на стороне, не отослал меня обратно к родителям, хоть и вполне мог. Он знал, что я не люблю его – и все равно заботился обо мне, берег меня и хранил. Знал и то, что глаз на меня положил Гилеон. - Не только глаз, судя по всему, - вновь не сдержалась Атеа. Все-таки что-то в груди приятно екало всякий раз, когда с губ ее срывалась очередная гадость – и стыда она не чувствовала. - Атеа! – на щеках матери расцвел маками румянец, и Лебедь ощутила себя еще более хорошо. - А-а, - девушка покачала головой, лукаво ухмыляясь, - Не забывай: дочерней кротости у меня перед тобой нет, а посему есть невероятное преимущество среди всех тех, кто, прикрываясь уважением к ближним, не может им откровенно сказать, что думает о них. А это так бережет нервы, знала бы ты… Ладно. Хорошо, король положил глаз и все, что к нему прилагается. Дальше? - Тебе стоило бы поучиться следить за своим языком – в будущем тебе, как королеве, придется часто к этому прибегать, - поджав красивые губы, негромко проговорила Кеарата, вновь надевая на лицо каменную маску спокойствия и достоинства. Атеа уловила невысказанный укор на дне медовых глаз матушки и оскалилась еще шире: - О, поверь, за языком своим я прекрасно умею следить – несколько в иных ситуациях, матушка. Я могла бы поделиться с тобой подробностями, но думаю, что ты спокойно будешь жить без них и дальше. Так что я очень тебя прошу – не пытайся меня воспитывать, возможности давно упущены. Пожинай плоды и наслаждайся ими. Кеарата шумно втянула носом воздух, возмущенно глядя на Птицу. Атеа только ухмылялась в ответ, ожидая дальнейшей реакции. К счастью матери, она оказалась умнее, чем полагала Лебедь, и только склонила голову, вновь принимая бесстрастный вид: - Боги, какой кошмар… Впрочем, не о том речь. Гилеон был хорошим человеком, и… - У тебя все были хорошими людьми, - Атеа ощутила, что осмелела уже окончательно. Привычное настроение вернулось, такое же паршивое, как и всегда, а с учетом недавнего покушения – еще и усугубленное, и теперь ей хотелось поиграть. Кеарата ничем не была хуже остальных, более того, давным-давно эта женщина была ее матерью, а посему у нее были особые привилегии. Над ней Атеа могла измываться часами – опять-таки, совершенно беззлобно, но с каким-то особым удовольствием. Кеарата подняла глаза, и на этот раз в ее взгляде не было ни возмущения, ни изумления – лишь спокойная уверенность и холод, который немного утихомирил взбодрившуюся Атеа. - И я его полюбила, - это было сказано просто, легко и честно. И у Атеа был своеобразный кодекс чести – она никогда не измывалась над людьми за то, с кем их свела судьба. Истинная любовь, та, что переламывала стены и разгоралась солнцем у сердца, оставалась чем-то священным, трепетным и запретным, тем, что она не могла осквернить сказанной невпопад грубой шуткой. Поэтому девушка кивнула, выдерживая долгий испытующий взгляд матери, и Кеарата продолжила, - И все честно рассказала твоему отцу – как только узнала, что ношу тебя под сердцем. Ровенн не стал закатывать мне скандалов, не прогнал… Он тоже это пережил, смирился с этим, а позже, когда ты родилась, относился к тебе, как к родной дочери. Атеа вспомнила завтраки своего детства – кажется, только за завтраками она отца и видела, и вся его нежность ограничивалась холодным «Доброе утро, дочь». А еще однажды он похлопал ее по голове – так хлопают по холке породистых кобыл. - У Гилеона не было детей в законном браке – и он подозревал, что ты станешь единственной. В один из своих визитов он привез в Эглеир семейную драгоценность своего рода – те гребни, с янтарем, помнишь? - Еще бы не помнила, - пробурчала Атеа. Эти самые гребни, с приезда в Расфаль спрятанные в складках перетягивающего грудь полотна, с завидной регулярностью впивались в самое дорогое, и как раз сейчас Лебедь ощущала каждый зубчик нежной кожей. - Он хотел, чтобы их получила его дочь, - Кеарата, не обращая внимания на Атеа, смотрела куда-то вдаль, как-то мягко и ласково, - А потому оставил их в нашем доме. Гилеон уже не был молод, а потому это должен был быть один из последних его визитов. Ты между тем росла, и в какой-то момент мы с Ровенном задумались о твоей судьбе. Я оказалась недальновидной матерью – твое будущее я видела относительно простым и ясным: муж из знатных, наследники и покой поместья. Ровенн же предложил мне совершенно другой вариант, от которого я сначала отказалась… - Но потом согласилась, - подхватила Лебедь. Хартанэ, спасибо тебе, что уберегла от матушкиной заботы! А то не было бы у Тебя Твоей лучшей дочери – при первом удобном случае удавилась бы, при муже-то и наследниках. - Да, - кивнула мать, - Хоть мне и казалось, что Ровенн слишком высоко замахнулся. Было решено отправить тебя на обучение ко двору, к девицам самых высокопоставленных лиц государства, чтобы ты росла во дворце. С течением лет король должен был признать тебя – а если не тебя, то собственный дар. Заодно не возникло бы вопросов, откуда ты взялась: воспитанная при дворе девочка вызвала бы куда меньше толков, чем пришедшая нежданно-негаданно со стороны. Можно было обставить это как угодно… Мы заплатили Виале – для того, чтобы она следила за тобой и берегла от излишне пристального внимания королевы. И она добросовестно помогала нам – мы регулярно получали весточки от нее, и именно она быстро среагировала, когда жена Гилеона, заприметив тебя среди остальных воспитанниц, заподозрила неладное. Когда нам пришло предупреждение от Виалы, я думала, что с ума сойду – королева, конечно, едва ли решилась пойти на убийство ребенка, однако подстроить несчастный случай вполне могла. Еще около месяца мы не находили себе места – вестей от Виалы не было, а наши люди в Расфале сообщали, что она вывезла тебя и еще несколько девочек из города. Это могло значить все что угодно, но в ее верности Ровенн не сомневался. Вскоре все подтвердилось: ты осталась жива… Правда, мне не хотелось для тебя такой судьбы, - голос Кеараты стал чуть тише, и женщина тяжело опустила плечи, - Не такого будущего я тебе желала. - Как же славно, что оно сложилось именно таким, - прищурившись, выдохнула Атеа, и мать удивленно приподняла брови в немом вопросе. Птица пожала плечами, поясняя, - Если бы все сложилось по твоему завету, я бы, наверное, годам к тридцати вздернула бы себя саму на суку. Такая скука не по мне, и рано или поздно я бы сбежала – тем или иным путем. - Что? – ахнула Кеарата, совершенно опешив. Несколько секунд она глядела на Атеа, широко раскрыв глаза, а затем, старательно подбирая и взвешивая каждое слово, нарочито медленно произнесла, - Ты не знала ничего, кроме Гильдии – возможно, поэтому считаешь обычную жизнь скукой. Быть может, ты была бы куда счастливей… - Это вряд ли, - усмехнувшись, Атеа прикрыла глаза. Под веками один за другим пронеслись образы: Меред с небом под ресницами, горы – хребты спящих драконов, женщины, буквально плавящиеся под ладонями, словно воск, длинное лезвие, ловящее на сталь солнечные лучи. Жизнь ее была в этом, и менять ее на фальшивый уют домашних стен, пожалуй, было бы величайшей глупостью из всех возможных, - Давай уясним до конца, еще раз: не учи меня. Не пытайся растить меня. Я ничего от тебя не требую, ничего не прошу – только помощь, которую ты можешь предоставлять мне, либо не предоставлять, это уж как захочешь. Помощь даже не мне, а сотням, тысячам живым существам, которые не смогут никак защититься в час беды. И единственным щитом станет объединенное войско, часть которого могу привести только я. Для этого мне нужна поддержка Востока, и я прошу тебя не как мать, но как человека: помоги мне. Если ты прибыла для того, чтобы заново обрести свою потерянную дочь – ты не найдешь ее здесь. Прости – это, быть может, совсем не то, что ты хотела услышать, но смысла юлить я не вижу, - Атеа внимательно смотрела на Кеарату, наблюдая за ее реакцией. Женщина молчала, слушая ее, и в глазах ее отражался блеск огня, - Мне нужно знать наверняка. - Я уже сказала тебе, Атеа – мы с Ровенном сделаем все, что в наших силах, - через некоторое время ответила Кеарата, и на этот раз голос ее не дрогнул, а морщинка меж золотистых бровей с красивым изломом разгладилась, - Ты упоминала в письме, что тебе понадобятся связи отца – он уже встречался с Хагардом и убедил его поддержать твою кандидатуру на Совете. Кроме того, Хагард заранее нанесет визит в южные земли, к Ливарну. Неизвестно, будет ли он артачиться или нет – однако Ровенн убежден, что Юг тоже встанет на твою сторону. Он хорошо разбирается в таких тонкостях, и я верю его слову. - Как вы все обставили? – Атеа пытливо взглянула на нее, - Что, Ровенн просто так взял, пришел к Хагарду и сказал ему: эй, ты знаешь, моя дочь на самом деле наследница престола, давай-ка подсобим ей прибрать к рукам королевство? - Нет, - Кеарата чуть заметно поморщилась, - Вовсе нет. Ровенн сказал ему правду… Почти, - добавила она, устало потирая висок, - Якобы он изначально знал, что я – любовница короля, и просто взял меня под свою опеку по просьбе его величества, чтобы я была защищена. Королеву в Тиннереде никто не любит – эта женщина расточительна, сварлива и славится отвратительным нравом, потому Хагард даже одобрил то, как Гилеон обманул женушку. Тебя же, как истинную наследницу, он поклялся поддержать – и поддержит: он слишком зависит от Ровенна, чтобы пытаться как-то обмануть его. - По-прежнему? – Лебедь изогнула бровь дугой. - Да. Отец пообещал вернуть ему часть земель – не настолько большую, чтобы тот обрел полную независимость, но и не малую. Поэтому у Хагарда связаны руки, и выкрутиться он не сможет. - Хорошо, - Атеа поднялась из кресла, едва не застонав в голос: боль, туго свернувшаяся в мышцах, тут же хлестнула волной заново, и Птица тяжело оперлась ладонями на высокую спинку. По лицу Кеараты заново пробежала тень тревоги, но Лебедь не дала ей задать вопрос, - Мне понадобится золото Ровенна – уж не знаю, в каком состоянии казна Тиннереда, однако боюсь, что мне придется изрядно потянуть средства из Эглеира. - Она в твоем распоряжении, Ровенн предвидел это. Через некоторое время он прибудет сюда, и ты сможешь переговорить с ним обо всем сама. Я повторюсь, Атеа – любую помощь, какую сможем, мы предоставим, - Кеарата склонила голову, опуская длинные ресницы. Птица кивнула: - Хорошо. Надеюсь, это не затянется… - она бросила взгляд на мать – та выглядела изнуренной и усталой. И вовсе не похожа она на ту тварь, которую ты себе все время рисовала в собственной голове. Обыкновенная женщина со своей жизнью, от которой ты давным-давно уже отошла. – Нам обеим стоит отдохнуть – и тебе, и мне. Ты проделала долгий путь, а я за день что-то замаялась малость. Поэтому давай остальное обсудим завтра. Женщина не стала перечить, и слова не сказала – только как-то долго взглянула на нее, вновь что-то ища в чертах ее лица. Кеарата тоже поднялась из кресла, подходя на несколько шагов ближе к Атеа и не решаясь сказать еще что-либо. Лебедь знала откуда-то: она и не скажет. Кажется, мать поняла, что бесполезно ждать воплощения всех иллюзий в реальность – это тоже стало бы ложью. И Птице не хотелось брать на себя ее тяжесть. - Конечно, Атеа. Добрых снов тебе, и… - ее взгляд вновь стал обеспокоенным, цепким и жалостливым одновременно, - Быть может, послать кого-то за лекарем? - Самый хороший лекарь – это сон, - хмыкнула Лебедь, с сожалением понимая, что отоспаться нормально в ближайшее время она точно не сможет, - А еще девки, но это немного подождет до лучших времен. А так – я в полном порядке. - Какие еще девки? – Кеарата подозрительно прищурилась, и где-то на дне ее глаз Атеа увидела проблеск понимания. - Ты не хочешь этого знать, - заверила ее Птица, обаятельно улыбаясь. Кеарата, помедлив, согласилась: - Пожалуй, да, не хочу, - она вновь устало вздохнула, качая головой, - Ох, Атеа… Что ж, - в следующий миг она собралась, вновь становясь прекрасно воспитанной, обходительной и благородной дамой со спокойным взглядом и абсолютно прямой спиной, - Доброй тебе ночи… Птица Атеа. Последнее она произнесла с легкой улыбкой, скрывающей грусть. Атеа почти услышала едва не сорвавшееся с губ Кеараты «дочь». - И тебе доброй ночи, матушка, - отозвалась она, делая шаг в сторону и пропуская мать к выходу. Та бросила на нее прощальный взгляд, а затем направилась к двери, держась прямо – почти царственно. Когда в покоях не осталось никого, кроме Лебедя, она наконец позволила себе почти что ползком добраться до кровати и повалиться сверху на тонкое дорогое покрывало из мягкой-мягкой шерсти, не раздеваясь. Киона с утра, Тэаран - днем, убийца недоделанный – вечером, и на закуску – явление матушки к ночи. Насыщенный денек выдался, Хартанэ. Птица усмехнулась, прикрывая глаза и стараясь не обращать внимания на пульсацию в надорванных связках. Несмотря ни на что, сейчас впервые за долгое время ей было спокойно – больше ничто не тянуло сердце странным голодом, темной тоской. Все, что по-настоящему звало ее сюда все то время, что она провела в Гильдии, завершилось, и теперь напоминало тополиный пух, который несся следом за ветром, перекатываясь над склонами заросших степной травой холмов. Миг – и его уже нет… Осталось только тихое и теплое ощущение. Обиды, ярость и злость – их, наверное, никогда по-настоящему в ней и не было. В конце концов, если бы не сложилось все так, Шестикрылая, не было бы меня у Тебя, и Ты бы заскучала на небесах своей Вечности. А так – нам обеим повезло, правда же? Каждую ночь раз за разом она падала в синее небо над ковылевыми склонами, кружилась в тени цветущих яблонь, раскидывая руки, смеялась, возвращаясь в свое хмельное и звонкое детство. И просыпалась усталой, разбитой, с ощущением того, что что-то так и осталось там, в далеких степях ее Тиннереда. Каждую ночь – до нынешней. Зной стоял невыносимый, от горячей земли волнами шла легкая, полупрозрачная рябь. Сухая трава под босыми ногами кололась, а кожу жгло, но им было все равно. Меред рядом – совсем еще девочка, только другая: она смотрит широко раскрытыми глазами на мир, высоко задирая голову, и улыбка у нее дерзкая, проказливая. Она стоит на самом обрыве, у края, за которым начинается небо, а ниже – синее-синее море, и ветер, стелющийся над ним и хватающий цветные флаги на мачтах невидимыми руками, пахнет солью и солнцем. Меред смеется – горластая чайка, и волосы ее отливают благородным вином, и они длинные и мягкие, словно ковыль. Меред поет, и в песнях ее – голоса арани, морских русалок, в песнях ее – океан. Море далеко внизу шелестит, разбивая соль об утесы, а у Меред по плечам рассыпаются поцелуи солнца и ветра, и Атеа рада ей, бесконечно рада… Чайки белыми крыльями-лезвиями рассекают небо на лоскуты, из которых скоморохи шьют себе плащи, вдевая в солнечную иголку витки облаков. Меред оборачивается к ней – взрослая, живая, такая же, как нынче, и глаза у нее поглотили море. Как она и говорила… - Слышишь ли ты меня… - срывается с ее губ тихим шелестом, и Атеа знает: Меред пришла к ней сейчас. Меред улыбается, и Лебедь улыбается ей в ответ – не зная, увидит ли она это. Не зная – но очень на то надеясь. Атеа открыла глаза, привыкая к теплой темноте и ощущениям собственного тела. Стены, комната, силуэты мебели – и ускользающий из памяти океан, и тихое Слышишь ли ты меня… Лебедь вдыхала запах, которого здесь попросту не могло быть – немного резкий и горький, соленый и сладкий, пряный, и ей было удивительно хорошо. - Я слышу, Чайка, - куда-то в пустоту выдохнула девушка, пряча тихую нежность в слова, - Спасибо за сон. Теперь все будет хорошо, Меред. Все завершилось, что еще было – и больше не будет меня тревожить. И вовсе не больно. Я тоже не знаю, услышишь ли ты меня. Но если услышишь – знай: все в порядке. Все правда хорошо. За окном тихонько пел ветер, а где-то далеко за горизонтом точно так же, но на другой лад, пели волны. И Атеа, засыпая впервые спокойно и тихо, молилась лишь о том, чтоб до Меред, где бы та нынче не была, долетел ее зов. Она совершенно точно должна знать, что все творится так, как должно. И что больше ее Лебеденку незачем терзать собственное сердце – все наконец завершилось, чтобы дать дорогу новому. Порадуйся там за меня, Чайка. Все хорошо. Нам еще Танцевать и Танцевать – так что скоро свидимся. А покуда – шли мне сны и сказки: благо, теперь я их замечу непременно. Почувствую и услышу.