Дикая охота. Предел зимы

После того, как королева покинула шатер, Ива еще несколько долгих мгновений стояла, бездумно глядя ей вослед, за темный, чуть заметно качавшийся край полога, а в голове стояла звонкая тишь – такая опускается на мир после сильной метели, и каждый звук в ней кажется разломом, глубокой трещиной, нарушающей какую-то одним богам ведомую гармонию. Ощущение это медленно спадало, уходило прочь, напоминая волну отлива, и вскоре она опомнилась. Часто моргая, девушка опустилась на шаткий раскладной стул, чувствуя себя как-то потерянно, беззащитно – она и сама не знала, почему так. Привычный тихий рокот мыслей начал понемногу вливаться в уши, заполняя сознание все быстрее, и Ива невольно опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях вверх ладонями – это было почему-то необходимо сейчас. Нужно было отвлечься на что-то, сконцентрировать внимание хоть на чем-то… Тонкие пальцы, едва заметно подрагивающие, ловящие на кончики отсветы от печурок. Паутинка линий – едва заметная, неглубокая, расползающаяся кружевной тонкой сетью из уголков, из ложбинок чуть выше больших пальцев; раньше эти линии куда глубже прорезали ее руки, однако ведьмы всегда говорили – травы запоминают прикосновения ворожей и забирают рисунки с ладоней. Тысячелистник крадет тонкую дорожку от указательного пальца наискосок, полынь стирает ту, что ниже. Красавкой отмечен холмик, что у самого запястья, а дурман вьется вдоль линии, обводящей этот холмик, и в конечном итоге оставляет лишь едва различимый след. Ладони – светлые, узкие, немного длинные и робкие. Иву так звали в Залесье: девочка с тихими руками. Она не понимала тогда, о чем они говорят, эти странные, болезненно худые женщины с темным узором на веках и скулах, почему неодобрительно покачивают головами и вздыхают так терпеливо. А сейчас, кажется, поняла. Ее тихие руки могли прясть шерсть или мягкий лен, умели врачевать, утешать, укрывать от таких же тихих бед, что и вовсе не беды: так, страшные сны да дурные мысли. А вот меч держать, или создавать что-либо сильное, опасное и одновременно надежное – не могли. Грустно усмехнувшись, Ива взглянула на свою раскрытую ладонь, тихонько мысленно позвав энергии. Они услышали, откликнулись, приняв чужеродную и в то же время такую знакомую им форму, и через один миг белая чаша ее руки заполнилась прозрачной ледяной водой. Одна капля просочилась меж пальцев, срываясь вниз, на промерзшую расчищенную землю, и кожу обожгло холодом – да таким, что мурашки мгновенно побежали по запястью вверх, под рукав. Не обратив на это внимание, Ива сконцентрировалась, пытаясь обратить воду в острый кристалл льда с рваным граненым краем – она знала, так умели ворожеи Залесья. Знала и то, как легко колдовской лед пронзал плоть, входя в нее так же мягко, как нож входит в масло… Да только из ладони по-прежнему медленно и безмятежно утекала вода, даже не пытавшаяся замерзнуть, и вскоре во впадинках линий остались лишь крупные капли. Ива смотрела, как они едва заметно поблескивают на свету, а затем хмыкнула – то ли с горечью, то ли с облегчением: - И что же тут развивать-то, если никакого дара и нет? Ворожея, ничего не скажешь… Собственный голос в тишине шатра показался ей чужим, незнакомым. Ива стряхнула с руки последние капельки, сверкнувшие драгоценными камнями в полумраке, и устало прикрыла глаза, когда шум лагеря внезапно на секунду ворвался под холщовый полог вместе со стылым ветром, а затем снова стих. Вместо него послышалась такая знакомая тяжелая поступь шагов, и напряжение вновь стиснуло все внутри и сжало цепкой рукой плечи. Девушка замерла, вскидывая голову: перед ней стояла Аллэивар, и взгляд у нее был тяжелым и темным. - Что она тебе сказала? – спросила эльфийка, и Ива вздрогнула: голос этот тоже показался чужим – слишком жестким, слишком горьким и незнакомым. - Ты… - неуверенно начала она, пытаясь понять, что происходит в голове Аллэи, однако та не дала ей задать вопроса. - Ива, что она тебе приказала? – повторила Ищущая, нависая над ней, и холодок второй раз пробежался по затылку: слишком уж она привыкла к тому, как Аллэивар произносила ее имя в иное время. По-другому. - Что я остаюсь здесь, - почти неслышно молвила она, заставляя себя не опускать глаза и почти что жадно цепляясь взглядом за золотую радужку с темным омутом зрачка, - И что развиваю дар ворожейский, учусь им управлять. Она хотела сказать еще что-то, однако Аллэи коротко и гневно выругалась, отворачиваясь, и слова застыли в глотке. Эльфийка принялась расхаживать из стороны в сторону, чем-то напоминая скалящуюся невесть на что химеру, а Ива вдруг поняла, что ей жутко холодно. Механически она обхватила себя за плечи, чтоб хоть как-то успокоить непонятно откуда взявшуюся дрожь, и в тот же миг Аллэивар остановилась, резко – точно дикий зверь. Ива смотрела, как она прикрывает глаз и трет висок пальцами, как запрокидывает голову, долго выдыхая, как устало сутулит плечи – а затем женщина подошла к ней, вновь нависая над ней. Теперь во взгляде ее не было злости – на Иву, по крайней мере, – не было раздражения, однако залеска все равно ощутила себя неуютно. - Почему ты не послушала меня? – надтреснутым голосом спросила Аллэи, устало и почти обреченно глядя на нее, - Теперь она будет использовать тебя как оружие, теперь покоя тебе не будет совсем… Ты могла вернуться в Аэль-Роадан и жить там в безопасности – но ты даже не захотела прислушаться ко мне. Она сокрушенно покачала головой, а Ива неожиданно для себя самой тихо-тихо выдохнула: - Как и ты не хочешь прислушаться ко мне. Аллэи сморгнула, удивленно уставившись на нее – так и замерла на вдохе, не решаясь что-то сказать. Ива не стала ждать, пока та опомнится – усталость вперемешку со злостью и тихой обидой сделали свое дело, и слова сами полились потоком. - Одно и то же говоришь мне – мол, уходи, уходи туда, где опасности нет, а меня не слышишь, - горечь в голосе все же прорезалась, хотя Ива старалась говорить спокойно. Да только все равно было как-то больно, и ломко, и руки теперь дрожали сильнее. Она встала, чтобы быть вровень с женщиной, чтоб та не смотрела на нее сверху вниз, как глядят на провинившихся непослушных детей, что по несмышлености не желают внимать родительскому слову. Аллэи чуть посторонилась, и Ива видела, как сдвинулись ее брови к переносице, - Безопасного места нигде нет теперь, Аллэи, и нигде его никогда и не было. Для меня единственно безопасное место – там, где ты есть, и сколько раз уже я говорила это тебе, а ты все не слышишь меня, гонишь меня прочь, будто я – приблудившийся котенок, которого надо поскорее в сарае закрыть, чтоб не сбежал никуда. - Это не так… - Аллэи нагнула голову, еще сильнее хмурясь, но Ива не дала ей продолжить. - Разве? А я чувствую, что так, - теперь она не опускала головы, теперь в горле было горячо, а тугой узел в груди распускался – мучительно медленно, но распускался, и переплетение петель постепенно ослабевало. Она не повышала голоса, не кричала, не давала волю ярости – той и не было. Только все, что должно было быть озвучено, наконец-то говорилось вслух, и Ива не боялась того, что слова могут ранить Аллэи, - Ты ведь уже приняла мой выбор, согласилась с ним – тогда, в Аэль-Роадане, считай, день назад. А сейчас снова, говоришь, что мне здесь не место. Где тогда мне место, Аллэи? - Под защитой стен и Знающих, - отрезала эльфийка. Она, напротив, была на взводе – даже пепельные прядки ее волос топорщились во все стороны, словно колючки упрямого ежа. Ива взглянула на нее так открыто и прямо, как могла, а затем тихо вымолвила: - Я не хочу быть под защитой стен и Знающих – нет той защиты, ты сама знаешь. Я хочу находиться здесь. Делать то, что я делаю, а не сидеть сложа руки и просто ждать. И каждый раз ты говоришь о том, что мне нельзя. Отнимаешь у меня мое право решать и выбирать. Почему так, Аллэи? - Да потому что ты – по-прежнему маленькая девочка, которая не имеет ни малейшего представления о том, что такое настоящая война! – не выдержала эльфийка, подаваясь вперед и с каким-то звериным отчаянием глядя ей в глаза, - Ты – слишком светлая, чистая и хрупкая, чтобы быть здесь! И я не хочу потерять тебя в этом безумии, не хочу, чтобы ты видела, как льется кровь тех, кто не делал никакого зла – и уж тем более не хочу, чтобы это коснулось тебя! Как же ты не понимаешь этого? Я всего лишь пытаюсь тебя защитить!.. Почти что бессилие сейчас проскользнуло тенью в ее чертах, едва заметно искажая их, и Ива тоже подалась к ней, сокращая расстояние между ними до предельно малого – в другой ситуации она не решилась бы на это ни под каким предлогом. Сейчас же между их лицами было не больше ладони пространства, и Ива могла рассмотреть диковинный узор, что расходился тонкими золотыми волнами от зрачка до самого края радужки. - Аллэи. Имя было произнесено отрывисто, резко, и женщина судорожно выдохнула, как-то тоскливо и ищуще скользя взглядом вдоль линий лица Ивы. - Меня уже коснулось все: и война, и кровь, и страх, и смерть – и столько всего, о чем забыть бы и никогда не вспомнить, - она провела пальцами по своему лицу, там, где когда-то темная зелень расползалась по скулам. Ива слишком хорошо помнила ощущение того, как краска, замешанная на болотных травах, жжет, въедаясь в кожу – у женщин, которые носили эти узоры несколько зим, они уже не сходили никогда. Аллэи проследила за ее движением, и уголок ее рта болезненно дернулся. Ива, не отводя взгляда, покачала головой, - Не думай, будто я живу в ином мире. Не ограждай меня от того, от чего оградить нельзя. Я говорила тебе уже – да скажу еще, быть может, в этот раз ты все-таки услышишь меня. Я – не безрассудное маленькое дитя, которое не соображает, что делает. Хочешь ты это признавать, не хочешь – ничего не изменится: ты только делаешь мне больнее, когда раз за разом говоришь – вслух ли, мысленно ли – что я не способна выстоять, не способна ничего сделать, не способна помочь. А я знаю, что способна. Ты мне доверилась тогда, в Залесье, помнишь? А я доверилась тебе. Ты сказала – «Верь мне», и я поверила, потому что знала, что мы справимся: и ты, и я. Что же теперь? Где та Аллэи, что не сомневалась? Да, страшилась – но не сомневалась ведь… Эльфийка смотрела на нее, и с каждым словом что-то незримо менялось в ее лице. Ива видела, как острый взгляд становится все неувереннее, как упрямое нежелание слышать и слушать, оттенившее все ее черты, уходит – пока еще совсем медленно, но уходит. Впрочем, она все еще колебалась, все еще готова была стоять на своем, и Ива вдруг ощутила, что сейчас попросту не сможет переубеждать ее. Устало передернув плечами, она опустила голову и отшагнула назад, разрывая невидимую нить, что связывала пространство между ними в эти секунды. - Я не знаю, куда делась та Аллэи. Моя Аллэи. Мне очень не хватает ее, сейчас – особенно сильно. Вместо нее теперь – кто угодно: моя мать в ее обличье, моя наставница в ее обличье, но только не она. Она вернулась ко мне недавно, в вечер перед отбытием сюда, а потом снова пропала. И я не знаю, где искать ту Аллэи, что так дорога мне. И не знаю, как прогнать то испуганное, настолько мне недоверяющее, незнакомое существо, которое сейчас заняло ее место и трясется надо мной, как над младенцем болезным. Ты действительно считаешь меня настолько слабой? Тишина, повисшая в шатре, тоже была звонкой, глубокой и почти осязаемой – Иве казалось, что ее можно зачерпнуть в ладони. Рассеянный слабый свет коснулся лица Аллэи, и сейчас она казалась неверотяно измученной – а еще какой-то робкой, странно оцепеневшей вдруг. - Нет, Ивушка… нет, это не так, что ты… - пробормотала она, и руки ее дернулись к Иве, словно женщина хотела обнять ее. Да только девушка даже не шевельнулась – в груди разливалась усталость, бесконечная усталость, и на донышке ее крохотным ужом свернулась обида. Неужели для того, чтоб Аллэи научилась слышать ее, придется каждый раз в подобной ситуации вести себя с ней вот так холодно и отстраненно? Эльфийка так и замерла со вскинутыми руками, и Ива мельком взглянула на ее ладони – сильные, красивые, привыкшие к мечу… Руки воина – вовсе не тихие, как у самой Ивы. Девушка вздохнула, невесомо коснулась ее пальцев, сжала их совсем легонько в своей руке, тихо проговорив: - Ладно. Ладно… - горечь снова пропитала голос – но на этот раз не так явно. Она убрала ладонь, и Аллэи вновь дернулась, словно от пощечины, как только ощущение прикосновения исчезло с кожи, - Я пойду, Аллэи. Нужно раненных осмотреть – наверняка ведь много… Дел невпроворот. Она отвернулась от Ищущей, проходя мимо нее и направляясь к выходу из шатра, когда вдруг Аллэи схватила ее за запястье – сильно и крепко, но так бережно, словно боялась причинить хоть сколько-то боли. Ива вскинула голову, резко оборачиваясь к ней и сталкиваясь взглядом с морем тоски на дне ее зрачка. Ищущая держала ее, как дети держат в ладонях крохотных бабочек, боясь сломать тонкие хрупкие крылья, но все не желая отпустить в небо – да Иве и самой не хотелось, чтоб пальцы Аллэи разжались. Эльфийка, пронзительно глядя на нее, тихо просипела: - Я просто слишком боюсь, что… что произойдет что-то непоправимое. И только пытаюсь защитить тебя – как умею… - Я понимаю, - без тени какой-либо эмоции на лице кивнула Ива – и только Небо знало, чего на самом деле ей это стоило. Она чуть заметно улыбнулась эльфийке, мягко высвобождая свою руку из ее ладони и отступая еще на один шаг к выходу, - Ты возвращайся ко мне собой, хорошо? Я буду ждать свою Аллэи – ту, какую впервые повстречала в Залесье, ту, что показала мне тайны Лореотта, ту, с которой я делила быт в Аэль-Роадане… Которую полюбила. Последнего вслух она не сказала – это было уже слишком, да и Иве до сих пор не верилось, что это по-настоящему нужно Аллэи. А потому слова пришлось проглотить, а глаза пришлось потупить, чтоб невысказанного эльфийка не прочла по лицу. - Ивушка, - послышалось тихое, мягкое, надрывно-нежное. Сладковато-горькое сейчас. Ива готова была поклясться в том, что слышит, как грохочет сердце в груди Аллэи, - Я правда… - Все потом, Аллэи, - девушка позволила себе быстрый, короткий взгляд – и тут же отвернулась: на лице эльфийки отражалась целая гамма чувств, и среди них совершенно точно была боль, - Все потом. Покуда нужно разобраться с делами. Аллэи ей не ответила – только кивнула, тоже отворачиваясь, но ни слова не обронила. За последнее Ива была даже благодарна Ищущей: значит, выводы для себя она сделала. По крайней мере, Иве очень хотелось верить в это, потому что даже при желании она едва ли смогла бы повторить подобную беседу: при мысли о том, что придется снова делать Аллэи больно, сердце кровью обливалось. Только вот так продолжаться тоже больше не могло, а потому залеска всем богам молилась о том, чтоб Ищущей хватило одного разговора. На улице было холодно, а в груди – и того холоднее. Ива старалась не думать ни о чем, сосредоточиться на вещах важных и необходимых, первостепенных, только слишком уж много всего случилось за какие-то сутки, и в голове мешалось все: Скрытый человек, страшный дух, словно сотканный из паутины, битва, королевский приказ, Аллэи… Ищущие в лагере, встревоженные и хмурые, то и дело косились на окрестные скалы, и Ива видела, как руки их невольно тянутся к оружию всякий раз, когда ветер скатывается со склонов в ворохе снежного тумана. Женщины изредка переговаривались между собой, перебрасываясь короткими фразами – смеха, что вчера еще нет-нет да звучал над лагерем, не слышалось. Напряженное ожидание удара теперь не покидало их всех, и каждая удвоила бдительность, насколько это вообще было возможно. Все помнили – безопасность отныне стала очень относительным понятием. Пока Ива брела к палатке с ранеными, мысли то и дело возвращались к Аллэи и всем событиям ночи, а потому она не сразу обратила внимание на тихий шелест, струящийся откуда-то сверху. Звук напоминал шорох ветра по только что выпавшему снежку, пушистому и мягкому, и раньше она бы едва ли насторожилась, заслышав этот прозрачный шелест. Сейчас же девушка споткнулась, замерев на месте у отвесного утеса, и прислушалась, стараясь не реагировать на отчаянно колотящееся сердце и панический страх, что тут же затопил сознание. Ладонь сама обхватила рукоять того коротенького кинжала, что теперь стал ее вечным спутником, и Ива чутко прислушалась к незнакомому звуку. Тот вновь повторился, и девушка увидела, как и впрямь ветер срывает со снежной шапки мягкую верхушку и ссыпает ее вниз, к подножиям серых обледенелых скал. Однако что-то все равно было не так, что-то казалось неправильным, и залеска, превозмогая страх, осторожно позвала на помощь энергии ветра – все же Скрытые люди владели силами Неба, а потому она должна была почуять, если кто-то из-них прятался сейчас здесь. Недвижимые скалы безмолвствовали, только ветер все так же пересыпал ледяными ладонями искрящийся ворох снежинок, запутав их в гриве ее волос, когда она подошла поближе, несмело касаясь ладонями колючей, холодной поверхности серой громады. Под ладонями энергии были спокойны, и ничто не говорило о возможной опасности. Над долиной стояла спокойная тишь, мир, выбеленный зимою, казался удивительно чистым, прозрачным, почти сказочным – если бы не серое небо над головой с тяжелыми валами облаков, если бы не пестрый снег, кое-где обагренный кровью эльфиек, если бы не… Ива охнула, отдергивая руки, когда вдруг поняла, что привлекло ее внимание. Скала не представляла ничего особенного с точки зрения ворожейской – однако было нечто иное. Утес был не таким уж и большим на фоне гор здешней гряды – примерно в три роста Ивы. Одним боком он прижимался к скале побольше, другой же полностью замело, и он стоял, укрытый мягкой шалью, и словно дремал. Но кое-где снег осыпался по неведомым причинам, и Ива ясно видела на уровне своих глаз темную трещину в породе, идущую сверху вниз и замыкающуюся вытянутым вертикально кольцом. Внутри этого овала снег по-прежнему держался, запорошив гранитный бок утеса, и лишь два темных пятнышка, сквозь которые проглядывала жесткая порода, портили эту ничем не тронутую белизну. Провалы эти располагались горизонтально, на одном уровне, и со стороны казалось, будто кто-то рукой рисовал по снегу – и начертал на боку утеса маску с проемами глаз. Ива похолодела, не в силах отвести взгляда от проглядывающего сквозь снег базальта. На миг перед глазами помутилось, и в голове вспыхнуло ночное видение: белая, выглаженная кость с красными крупными точками и линиями вдоль, черные провалы, за которыми не было человеческих глаз, из которых кто-то древний и страшный, пришедший из сонной глубины веков смотрел так внимательно, так остро, словно резал ножом. Длинное перо вдоль бока маски, вдетое в деревянную грубую бусину и подвешенное на алую нить… Она даже не думала, что успела рассмотреть такие детали, когда видение отступило так же быстро, как и пришло. Ива пошатнулась, возвращаясь в реальность, подняла глаза к утесу, готовясь снова искать энергетический след – да так и замерла. Никакой маски, нарисованной на снегу, не было – только белое покрывало, едва заметно мерцающее в зыбком сером свете зимнего дня, устилало скалу. Несколько раз она перепроверила все, прислушиваясь к собственным ощущениям, к иголочкам в пальцах – так энергии отзывались в ладонях, покалывая кожу, однако все было чисто. Ни следа, никаких изменений или колебаний – только зимняя тишь и сонные, текущие по ведомым им одним законам потоки энергий мира, ленивые и медленные. Ива недоверчиво разглядывала скалу, даже, встав на цыпочки, смахнула замерзающими ладошками снег – и под ним никакой трещины не оказалось. Утес спал, и девушка почти ощущала его недовольство от того, что она, глупая смертная, позволила себе нарушить его сон в зимней колыбели. Небо, померещилось ли? Что же это?.. По-хорошему, без сна она провела уже больше суток, а потому и впрямь могло привидеться все что угодно – после появления Скрытого человека, после того, как дух едва ли не отобрал у нее жизнь… Впрочем, в сердце сидело занозой сомнение, оттененное тревогой, и Ива не знала, верить тому чувству или нет. Энергии ведь были спокойны, никакого отпечатка она не нашла, стало быть… Некоторое время она еще прислушивалась к собственным ощущениям, ходила вокруг да около утеса, разглядывала его – и глазами, и с помощью ворожейских сил, да толку от этого не было никакого. Скалы все так же обступали кольцом, глядели своими незримыми глазами на нее, и под их тяжелыми взглядами было неуютно. Ива, зябко поднимая воротник своего пальто, еще раз оглядела утес, а затем отступила, буквально кожей ощущая, как громада камня давит на нее, прогоняя ее прочь. Мол, что тебе, человеческая дочь, делать здесь – уходи, возвращайся в свой мир, а нашего не тронь, не гляди, не лезь. И ответить им, безмолвным, ей было нечего. На этот раз раненных оказалось куда больше – залечить нужно было даже самые незначительные царапины, неглубокие и одиночные, а потому в палатке народу набралось много. После пятнадцатой Ива не считала – подтянулись и те, кто какое-то время по глупости или по нежеланию довериться молодой ворожее вчера скрывали свой недуг. Этих она как следует отругала за то, что так долго временили – яд диких тем сильнее сливался с кровью, чем дольше находился в теле раненного существа. Эльфийки, кажется, прислушались к ней – во всяком случае, пообещали, что больше такого не повторится. Слабость все росла, организм вымотался гораздо сильнее, чем обычно – оно и не мудрено, так долго вести исцеление, как сегодня, ей еще не приходилось. Только мысли ее все возвращались растревоженными птицами к тому утесу, к нарисованной на снегу маске, которая то ли была, то ли ее в помине не было, и вместо того, чтоб во время коротких перерывов дать разуму отдохнуть, Ива безуспешно пыталась отогнать липкое волнение, больше похожее на страх. Из-за этого к тому моменту, когда все Ищущие были исцелены, перед глазами у Ивы все плыло, а от усталости она даже на ноги встать не могла. Тело стало мягким, прозрачным, каким-то чужим, и ощущала она себя то ли ковыльевой шелковой нитью, то ли снежинкой, что на ладони ветра тихо опускалась на землю. Кое-как поднявшись с табуретки и стараясь держаться прямо, девушка некоторое время привыкала к физическим ощущениям: когда она долго контактировала с энергиями, стиралась грань между ней и всем миром, стирались все привычные формы, и оставалось только единство с дрожащим, рябящим, искристым потоком силы, что способна была разорвать ее на части, стоило только потерять нужный уровень концентрации. К счастью, Ива осознавала, что малейшая ошибка могла стоить ей жизни, особенно в том случае, когда взаимодействие шло долгое – а потому держать сознание умела. Правда, после этого ей требовался отдых – но отдыхать приходилось даже самым старшим целительницам Залесья, и девушка знала, что ничего зазорного в этой слабости нет. Шатаясь, на ватных ногах она направилась к выходу из палатки, стараясь держать равновесие самостоятельно – хотя так хотелось ухватиться рукой за тканевую стену, что сейчас казалась абсолютно надежной. Последняя Ищущая, покинувшая палатку, оставила входной клапан приоткрытым, и морозный ветер оттуда тянул к ней ледяные руки, обдувая щеки и лоб и не давая сознанию окончательно уплыть в мягкий теплый мрак без мыслей и образов. Ива кое-как добрела до выхода, буквально выталкивая тело в вечернее вьюжное марево, пахнущее колкой зимой, когда под веками поплыли темные круги, а мир опасно накренился в сторону. Она даже не успела понять, как это произошло – вот только секунду она замерла в невесомости, а в следующий миг чьи-то крепкие руки подхватили ее. Последнее, что она помнила – до боли знакомое лицо, встревоженный взгляд, а потом темнота мягко обняла ее, и Ива провалилась в беспамятство. Река шумит в ущелье, гремит, вода несется, разбивается о каменные клыки утесов, вырастающих с самого дна и пропарывающих неспокойную гладь насквозь. Несется перо по воде, за волной, не может вырваться из плена – не врастет обратно в птичье крыло, сколько бы птица не искала… Человек по берегу ходит, человек оставляет на камнях следы своих ладоней, человек поет скалам. Скалы слышат человека – они помнят его руки, силе его взгляда подчиняются, голосу его внемлют. Он зачерпывает воду горстями, выхватывает перо из реки, вяжет его на красную нить, на нить надевает костяную бусину, на бусине – капля красной глины, капля крови, ягода рябины, алое зимнее солнце, разверзнутая рана, птичье сердце… За прорезями глазниц – ночь дремучая, перо вороново, базальтовая тишь, сердце камня, звериные тропы, зрачки пустоты… Ива заметалась на одеялах, вскрикнула, просыпаясь. Несколько мгновений ей понадобилось на то, чтоб понять, где она находится и почему оказалась здесь. Она вспомнила, как падала от бессилия, будучи уже на грани, как Аллэи подхватила ее тогда на руки – наверняка ведь дежурила у палатки… Слышался шорох чьего-то дыхания, и Ива, дождавшись, покуда глаза привыкнут к темноте, все же огляделась, щурясь и силясь рассмотреть что-либо. Аллэи перенесла ее в их крохотную палаточку, которую они делили, и нынче Ищущая крепко спала, завернувшись в свой плащ. Ива опустила взгляд вниз – и точно: эльфийка укрыла ее своим одеялом, чтоб ей было теплее, а сама… Слабая улыбка все же проступила на губах. Ива осторожно, чтоб не разбудить Ищущую, перетащила одеяло к ней поближе, аккуратно укрывая ее и следя за тем, чтоб та не проснулась. Странный сон, что вовсе не был сном, а больше походил на навязчивый шепот, крепко держал ее, и в голове почему-то гудело, словно колокол звенел прямо над ухом. Ива принялась ворочаться, стараясь как можно незаметнее выбраться из палатки – ей нужен был глоток свежего воздуха. К ее счастью, Аллэивар тоже была измотана до предела, а потому не обратила никакого внимания на то, что рядом кто-то шуршит: эльфийка продолжила спать, когда Ива, на ощупь натянув сапожки, выскользнула из палатки, плотно притворяя входной клапан, чтоб сквозняк не проник внутрь. Над головой ярко переливались зимние звезды, холодные и далекие, и Ива запрокинула голову вверх, с наслаждением дыша полной грудью. Стало и впрямь легче – странное ощущение после сна пропало, отпустило ее, разжав холодные когти, и слабость схлынула. Где-то с другой стороны от их палатки, за спиной, у скал теплилось мягкое зарево дежурного костра, у которого сейчас наверняка сидели бессонные часовые. Залеска же все смотрела на мерцающие искры, что дрожали в темном бархате ночи – и так их много было, словно кто-то щедрой рукой обронил полные горсти проса, да так и не потрудился собрать. Единственный момент тишины сейчас опустился на мир, и ей совершенно не хотелось его терять. Впрочем, тишина вскоре растаяла, потревоженная тихим шорохом осыпающегося снега, что ветер сорвал с утеса – где-то за плечом. Ива усмехнулась, скорее по привычке оборачиваясь на звук – и застыла, чувствуя, как ужас сжимает горло цепкой рукою. Прямо перед ней стоял худощавый человек – довольно невысокий, ее роста. Фигура его была спрятана под теплым плащом из шкур без рукавов, а лицо его скрывала костяная маска с продольной чертой по центру, разделяющей ее пополам. Ива не могла отвести глаз от глубоких колодцев тьмы, двух ям чернее воронова пера, чернее сердца камня – а на дне тех колодцев блестели полумесяцами зрачки, отражая тусклый звездный свет. Скрытый человек не шевелился – просто смотрел на нее, а залеска понимала, что не может ни закричать, ни сдвинуться с места, словно что-то незримое держало ее, словно голос у нее отняли. А жуткое существо вдруг подалось вперед, и ветры заговорили, оживая вокруг них, обретая собственные голоса. Не бойся. Откуда-то Ива знала, что никто кроме нее не услышит Скрытого человека. Она помнила, еще с самого Залесья помнила, как Ревенка безмолвно внимала шелесту ветра – сама она молчала, однако девушке всегда казалось, что меж ними в тот момент шла неведомая ей беседа. Она вновь попыталась закричать, но горло по-прежнему стискивала невидимая ладонь. Ветры снова запели, окружив их со всех сторон шелестом волн, грохотом речного потока, шорохом, с каким сосновые иголки царапают подбрюшья пушистых облаков, тихой песней, с какой мелкие камешки ссыпаются вниз по склону. Ты не сможешь. Говори не словами. Не бойся. Ива беспомощно дернула головой в сторону лагеря – но взгляд Скрытого человека приковал ее к месту, и ничего она не могла сделать. В груди обезумевшей птицей трепетало сердце, а рукам стало жарко и горячо – она звала огонь к ладоням, да только тот едва-едва теплился на кончиках пальцев, и противопоставить существу большее она не могла. Я – не враг. Говори со мной. Не враг. Девушка все же затихла, прерывисто дыша и по-прежнему не отрывая испуганного взгляда от него. Казалось, что пространство вокруг него кривится, обтекает его тело, странным образом едва заметно искажаясь. Ива не знала, что ей делать, не знала, как позвать на помощь – однако вариантов ей предоставили не особо-то много. Говорить не словами? Эту мысль она адресовала в пустоту – однако ответил ей Скрытый человек. Да. Так. Говори со мной. Не враг. Не ожидая того, что он услышит ее, Ива ошеломленно уставилась на него, не совсем понимая, то ли бояться его, то ли… Собравшись с мыслями, девушка спросила, не размыкая губ. Ты… привел диких к нам? Мысль получилась неуверенная – до того она не знала, что можно так общаться. Видимо, Ревенка так и разговаривала с теми, кто приходил из Наамаха в Залесье… Не я. Я не враг. Приглядевшись, Ива поняла – перед ней не тот Скрытый человек, что вчера появился в лагере. Тот был куда выше, да и узоры на маске носил совсем другие, она четко помнила круги и полосы под прорезями глаз. Превозмогая оцепенение и ужас, Ива вновь попыталась спросить. Кто ты? Махаравья. Ветры, певшие его голосом, зашелестели иначе, когда он назвал ей свое имя – Ива решила, что это имя. Шорох осенних листьев, потоки воздуха под крыльями улетающих птиц, волны, накатывающие на прибрежный песок. Зачем… почему ты здесь? Зачем пришел? Твой собрат привел к нам беду… Знаю. Хочу помочь. Не на стороне Эварасши. Что… что такое Эварасши? Кто. Хозяйка зимы. Незнакомые слова так странно звучали среди непрекращающегося шепота ветра – и так гармонично вплетались в него. А еще Ива ощутила, как страх медленно-медленно уходит – по крупице, по капельке, по крохотной песчинке. Она все еще не доверяла этому существу – но стал бы Скрытый человек говорить с ней, если хотел бы убить ее? С другой стороны, он мог лгать. А прочесть что-то в звериных зрачках, отражающих луну, было невозможно. Ты можешь лгать мне. Могу. Но не лгу. Я предупреждал тебя, что приду. Ива смотрела на него непонимающе несколько секунд, а затем ее осенило – рисунок на утесе. Только вот все это по-прежнему страшило, пугало, и она не знала, что ей делать: то ли пытаться освободиться от его чар, то ли выслушать его. Зачем ты пришел именно ко мне? Вообще – зачем ты тут? Ты – услышишь. Нужен тонкий слух. Он помолчал, все такой же недвижимый, нездешний, жуткий. Ветер едва заметно раскачивал нить с нанизанной на нее бусиной и пером, что тянулась от виска вдоль странной костяной маски. Ива ждала продолжения – и он вновь заговорил, а девушка поймала себя на мысли, что не знает, кому принадлежит этот голос: женщине или мужчине. Я могу научить тебя песне камня и ветра. Ты будешь слышать нас, слышать, когда мы поем. Будешь знать, откуда идет беда, что прячет лицо. Ива слушала его, не веря своим ушам. То, что говорил Скрытый человек, казалось ей чем-то невероятным… У беды – тысячи лиц, и одно я научу тебя знать. Помогу. Зачем? Мысли не были окрашены эмоциями так, как слова – однако Ива все равно услышала горечь в собственном вопросе. Скрытый человек долгое время внимательно смотрел на нее, а затем ответил. Эварасши несет смерть. Я не хочу смерти. Ответ был простым – так объясняли ребенку простые и очевидные истины. Ива ощущала себя странно – новая ночь принесла на своих крыльях явь, которая все казалась сном, в которую невозможно было поверить. И почему-то вместе с тем – отчаянно хотелось верить. И много вас – тех, кто против? Один. Если узнают – не будет никого. От его слов стало холодно и страшно. Ива поняла, что даже если бы он вернул ей возможность двигаться – она бы и не шевельнулась. Вдруг Скрытый человек повернул голову чуть вбок, и зрачки его мигнули – совсем как у химеры или у волка. Ветер запел тревожнее. Нужно уйти. Решай, принять ли мою помощь. Я приду скоро – оставлю знак. Жди. Ива не успела ничего ни понять, ни спросить – Скрытый человек сделал шаг назад, разведя руки в стороны, и потоки ветра ринулись к нему, отпуская Иву и закручиваясь вихрями вокруг его тела. Снег взметнулся вверх столбом, залеска ощутила, как распускаются нити в переплетениях энергий, как расползается ткань пространства – а затем снег улегся наземь недовольным зверем, а за ним не было ничего и никого. Вздох, сорвавшийся с губ Ивы, показался ей слишком шумным – наполненным звуком и в то же время пустым. Она растерянно смотрела перед собой, туда, где секунду назад стоял Махаравья, а звезды по-прежнему безучастно смотрели на горную долину, роняя холодные лучи на снег, на котором не было ни единого следа кроме следов Ивы.