Дикая охота. Предел зимы

Солнце стекало золотистой каплей дикого меда по небосклону, упорно не желая падать за край мира и уступать фиалковой прохладе вечера свое место. Красная глина, перемолотая ветрами и временем в мягкую-мягкую пыль, ковром стелилась вдаль, и Мара наслаждалась ощущением земли, что оставалось на босых ступнях. От Скалы, деревеньки, упрятанной в чаше серых гор, дорога взбиралась на крутые холмы, то пропадая из виду далеко впереди, то снова темно-рыжей лентой огибая поросший молодой зеленью склон. Редкие рощицы, подбиравшиеся прямо к колеям пути, уже стояли в светлом изумрудном мареве, и тонкое кружево едва распустившейся листвы укрывало кроны. Кое-где в белых облаках из лепестков стояли дикие яблони, невысокие и изящные, изгибая ветви темными петлями, и легкий ветер доносил до них с Даэн сладковатый аромат цветов. Воздух звенел свежестью, и от того голова слегка кружилась, а мысли лениво плыли, ускользая куда-то следом за туманами, тающими у напоенной росами земли. Сизые сумерки сползали медленным потоком с гор, по пятам шагая за женщинами на мягких пружинистых лапах дикого зверя – а впереди холмы заливал солнечный свет, и косые лучи, струящиеся сквозь темные, разукрашенные скорым закатом, облака, тонкими нитями падали на Аларис, расчерчивая небо над краем мерцающими полосами, что связывали землю с небосклоном. Далеко впереди виднелись каменистые крутобокие холмы, вздыбившие острые шипы, словно хищные дикие кошки – шерсть, и невозможно было понять, что скрывается за ними. Дорога змеей вползала на склон, тонкой нитью протягиваясь до самой линии горизонта, а затем падала куда-то в пустоту по ту сторону холма, и Мара понятия не имела, что там. По словам хозяина постоялого двора Скалы, тропа вела прямиком к дозорному посту, за которым начинались территории Алариса, и по расчетам ведьмы, уже к утру они должны были добраться до него. В саму Скалу они вошли уже через несколько часов после того, как Лис вместе с Иллешем забросил их через Врата Сторон сюда. Деревенька оказалась достаточно крупной – и вовсе не походила на человеческие селения, которые так не любила Мара. Дома здесь не громоздились друг на друга, не стискивали со всех сторон узкие улочки, где невозможно было разминуться, а на главной площади вместо замысловатых статуй и рыночных лотков раскинулся сад цветущих вишен. Через переплетения ветвей виднелись светлые стены бревенчатых домов, греющихся под солнцем в окружении молодых березок, а откуда-то доносился тихий звон ручья да задумчивый скрип водяного мельничного колеса, мерно опрокидывающего речной поток. Повсюду сновали дети – пестрые, яркие, словно маленькие шумные птички, и ведьма ощущала на себе чужие внимательные взгляды все время, что они бродили по Скале в поисках таверны или чего-то подобного. По большей части здесь жили эльфы – те, чья кровь уже не была чиста, смешанная с кровью людей. Однако Мара успела углядеть невысокую женщину со светлыми длинными косицами, спадающими на плечо из-под платка, и почти что прозрачными глазами – а к ее подолу жался мальчонка, над бровями которого переливалась синеватым перламутром чешуя; видела и дриаду – тонкую, словно тростинка, черноглазую, напоминающую чем-то чуткую настороженную лань. Были и обыкновенные люди со всех краев света – смуглые южане, рыжие, что медь, дети Андарской земли, беловолосые, напоминающие привидений, жители островов – этих Мара никогда не видела доныне, и о том, кто они, украдкой ей шепнула Даэн: в ее Гильдии училась девочка, что была родом с далекого востока, как раз из поморов. На постоялом дворе женщины увидели тавранина, что проводил Птицу внимательным взглядом янтарных глаз, и Маре оставалось лишь дивиться тому, насколько же разношерстным было население Скалы. Больше всего в пограничной деревеньке, конечно, все равно было эльфов – пускай и не чистокровных. Пока Даэн беседовала с хозяином постоялого двора, Мара с интересом разглядывала его – спокойного мужчину с благородными чертами лица, уже едва заметно прорезанного морщинами. Хоть в жилах его и текла человеческая кровь, а отличался он от людей так же сильно, как луна отличалась от звезд, и это резко бросалось в глаза: от него шло глубокое чувство покоя, отрешенности от спешки и от всего мирского, и Мара, потянувшись к нему с помощью сил Бессмертного, ощутила совершенно иной уровень сознания этого существа, такой чуждый обыкновенным простым людям. Даже внешне он куда больше походил на эльфа: разрезом глаз, их странным цветом – не поймешь, какой, плавностью и какой-то размытостью движений, осанкой… Даже речь его напоминала размеренный сонный шелест листьев под ветром в погожий летний день – негромкая, лишенная резких интонаций и эмоций. Эльф – назвать его полукровкой у Мары не повернулся бы язык – был дружелюбен с ними, однако от ведьмы не укрылось то, как он едва заметно качнул головой, прознав о том, что им нужно добраться до Алариса и переговорить с кем-либо из важных особ. - Не думаю, что вас захотят пустить на территорию государства. Аларис не принимает чужаков, - взгляд его, обращенный к женщинам, оставался бесстрастным и холодным. - Отчего же здесь так много иноземцев? – нахмурилась Даэн. Мужчина неопределенно пожал плечами: - Здесь находят пристанище те, кто по каким-либо причинам не хочет или не может оставаться в родном краю. Скала живет отдельно от Алариса – как и несколько пограничных селений на востоке и на севере. Сюда уходят те, кто так или иначе связан с народом – однако чья кровь не чиста. Или же те, кто связывает судьбу с племенем, но при этом не становится его частью. Аларис закрыт и редко принимает гостей. Говорил мужчина нарочито медленно, почти скучающе, однако ведьма ощутила, что ему не особо хочется возиться с незваными гостями и объяснять им законы эльфийского края. Коршун тоже, видимо, тонко прочувствовала его едва заметное раздражение, а потому позволила себе задать лишь несколько уточняющих вопросов, после чего они с Марой покинули просторный нижний зал постоялого двора, решив не задерживаться в Скале. Взяв на крохотном местном рынке немного пищи впрок, Птица и ведьма ушли по дороге, указанной хозяином постоялого двора, на север, к дозорному посту. Первый день в дороге пролетел быстро, и ночь застала женщин неподалеку от небольшой дубовой рощицы – кроны деревьев уже курчавились молодой совсем листвой, а под ногами из травы проглядывали тугие стебли проросших желудей. Мара не знала, как живется здешней земле - отдыхает ли она, знает ли, что такое зимний глубокий сон, когда под тяжелым снежным одеялом до срока дремлет весь мир… Почему-то ей казалось, что нет, и ведьма диву давалась – неужто эльфы сами не понимали, как тяжело краю жить в вечной весне? С другой стороны, жители Алариса наверняка умели договариваться с энергетическими потоками и направлять их так, чтобы земля не иссушалась до предела, чтобы растения не выпивали ее, неустанную и бессонную. Покуда Даэн возилась с костром, Мара чутко слушала мир, растворяясь в нем и позволяя себе стать всем, что есть вокруг – и под ладонями шершавая теплая кора дубов отзывалась едва ощутимым биением, так, будто гигантское сердце где-то в недрах под сетью корней качало жизнь по подземным венам. И все ощущалось молодым, звонким, вечным и совсем чуть-чуть – печальным. Ведьма не ведала, откуда та печаль, однако чувство было достаточно ярким и ясным, чтобы она смогла различить его из всех других. Ночь тоже прошла тихо, быстро – долгая дорога и свежий воздух свое дело сделали, и ведьма, которой обычно хватало нескольких часов сна, совсем скоро провалилась в темноту без мыслей и образов, свернувшись под теплым боком Даэн. С первыми лучами солнца ночная тишь развеялась, и их крохотный лагерь исчез, словно его и не было, а женщины двинулись в путь. Однообразный пейзаж совершенно не надоедал – Мара так устала от зимы, от серых городов, стиснутых камнями и обглоданных морозным ветром, что сейчас сердце чуть ли не пело, а губы сами собой растягивались в слабой улыбке. Даэн, судя по всему, тоже наслаждалась песнью весны – пусть и чужой, пусть и той, что так и останется здесь, когда они покинут этот край… Во всяком случае, Птица выглядела спокойной и умиротворенной, ожившей, а тревожная складочка меж ее красивых бровей, не исчезавшая со времен их встречи в Лойнаре, наконец разгладилась. А еще россыпь бледных веснушек на ее щеках стала чуть ярче. Когда солнце наконец скрылось за круто изогнутыми спинами холмов, они устроили ночлег под сенью невысоких яблонь, чьи лепестки ковром устилали омытую росой траву. Костер весело трещал на полянке, и Даэн не успевала подбрасывать в огонь тонкие сухие веточки – так быстро пламя пожирало древесину, оставляя лишь ворох белых угольев с малиновым сердцем. Птица сидела на рассохшемся поваленном яблоневом стволе, который они с Марой подтащили к кострищу, и золотистое зарево ложилось на смоль ее локонов, скользя вдоль прядей, целовало скулы и кончики длинных ресниц – и ведьма любовалась ею, украдкой, издалека. Она ходила в тени поодаль, смотрела исподлобья, как смотрят звери – но без страха, думая о своем. В груди поднималось странное волнение, смешанное с опаской и едва ощутимой боязнью. А еще – там же, у самого сердца – росла твердая решимость. Даэн подняла глаза, ловя ее зовущий, голодный взгляд, и вопросительно приподняла брови. - Помнишь, - негромко начала Мара, и Птица вся обратилась в слух, - Я как-то баяла тебе о духах? О моем духе? Некоторое время Даэн разглядывала ее, припоминая, чуть заметно хмурясь, и Мара терпеливо ждала. Затем в глазах Птицы мелькнуло понимание, и она медленно кивнула, по-прежнему наблюдая за Марой, ожидая. Ведьма вышла из тени, вступая в золотой круг света, что кольцом растекся от костра, и ощущая, как просыпается внутри трепещущая серебряная искра, почуяв ее зов. Давно ты не видела мир, правда же? В груди зацарапалось, потянуло тоской, и Мара почти увидела, как туманная волчица мечется в клетке из ребер, ждет, когда ей снова дадут волю, смотрит лунными глазами сквозь нее. Духи любили мир - они были его частью, воспринимая тело как темницу, перестроить которую и сделать мягче, тоньше и связаннее с Бессмертным было практически невозможно. А потому Мара никогда не держала волчицу так долго взаперти, как сейчас, и бесплотный зверь совсем измаялся. И в том, чтобы позволить духу сейчас слиться с миром – в присутствии Даэн – ведьме виделось что-то донельзя правильное и светлое. Она прилегла на траву у костра, привычно закрывая глаза и прогоняя все мысли. Дышать – глубоко и мерно, считать удары сердца, покуда оно не остановится, погружаться все глубже в полупрозрачную дымку, ныряя в пустоту и ища в ней золотое сердце, окруженное серебристым коконом энергий… Взгляд Даэн она ощущала кожей, и это порядком отвлекало – почему-то ведьма нервничала, хоть и совсем немножко: доселе ей не доводилось еще отпускать духа в присутствии человека, пусть и самого родного, самого близкого, самого… Впрочем, вскоре мерное мощное биение начало ощущаться во всем теле, и Мара сосредоточилась на нем, всей собой открываясь солнечному клубочку и распахивая его – а затем сердце остановилось. Привычно, как и тысячи раз до того. Ворох новых ощущений, ярких, мощных, навалился сразу же, и в первый миг она растерялась, бестолково припадая на бесплотные лапы, свитые из туманных нитей, и часто моргая. Тишина, наполненная шорохами и шепотами сотен живых сердец, била по ушам, и волчица тряхнула головой, привыкая к миру вокруг. Цвета наполнились оттенками, став глубже и куда богаче, и она, отступив от лежащей на земле молодой женщины, вскинула глаза, разглядывая замершую у костра Птицу. Она знала, кто этот человек, чувствовала его так остро и нежно, как чувствовала Бессмертного – только немножко по-другому. Женщина казалась сотканной из солнца, из звездного света и темного бархата летней полночи, и пахло от нее горными ветрами, вечной свободой стылых вершин, вереском, разогретой сосновой смолой. Волчица глядела на нее, застывшую и изумленную, ждала, покуда она привыкнет к духу – до нынешнего дня она видела только темных, да лишь однажды – обезумевшего светлого, потерявшего дорогу к Бессмертному и не засыпающего теперь. Ей нужно было время. Впрочем, Птица довольно быстро опомнилась. Сев на колени, женщина, не разрывая зрительного контакта с духом, осторожно подалась вперед, вытягивая к нему руки. Волчице больше всего на свете хотелось подойти к ней, прижаться к теплым ладоням – интересно, как они ощутят друг друга?.. Однако что-то озорное, игривое, словно болотный огонек, звенело в груди, и она с деланным недоверием отступила от протянутых рук, косясь на женщину. Та не двигалась, все так же не отводя взгляда, терпеливо ждала, и волчица, навострив уши, обошла ее кругом, крадучись на мягких лапах и пригибая голову к земле. Птица была спокойна и тиха – лишь легкое трепетное волнение расходилось от нее, совсем не похожее на страх. Дух подошел совсем вплотную к ней, разглядывая ее иным зрением, более тонким, чем то, что было доступно лесной ведьме – и Даэн была сейчас для него чистейшим существом из света и пустоты, человеком и чем-то большим одновременно, обыкновенной земной женщиной и богом на земле. И в этом была такая простая и чистая красота… Устав играть, волчица поднырнула под ее белые руки, и Даэн ощутимо вздрогнула, когда под пальцами ее вместо шерсти оказался сгущенный туман, сквозь который ладонь почему-то не проходила. Энергии перетекали, свивались воедино, и дух чувствовал, как тысячи мелких иголочек-молний пробегают по бесплотному телу, отзываясь острыми искрами на коже Птицы. Женщина несмело провела вдоль хребта волчицы, восхищенно разглядывая ее, наблюдая за реакцией, а та завертелась на месте, топча лапами пружинистую траву, что не сминалась под ее весом, а лишь на короткий миг хранила ее следы, а затем снова тянулась к небу. Птица улыбнулась – искренне и радостно, и дух понял, что весь страх пропал у них обеих, и осталось лишь детское звонкое любопытство: сейчас чудо вершилось для них двоих. Она отскочила в сторону, уворачиваясь из-под рук Птицы, оббежала поляну за какую-то долю секунды – тавранка даже не увидела ее движения, обеспокоенно завертев головой, когда призрачный зверь пропал из ее поля зрения. Дух мог перемещаться в пространстве с невероятной скоростью, мог за считанные часы пересечь десятки верст – не делал этого лишь потому, что тело не могло долго продержаться без него. Мара знала, что было в мире несколько ведьм, способных соединять дух с Бессмертным и оставлять его свободным надолго – даже на десятки лет, однако все они жили на Бар-эс-Тилладе задолго до ее рождения, и их, в конечном счете, не стало: кого предали земле, кого – огню. Люди-то не знали, что на самом деле женщины не погибли, а всего лишь оставили тело, чтобы позже возвратиться в него же, потому таких ведьм чаще всего считали умершими и хоронили по обычаям селения или города, в котором те обитали. Иногда таким везло – они успевали проснуться за миг до беды и спасти собственное тело, однако тогда возникали другие сложности: «вернувшуюся» ведьму нарекали проклятой и гнали взашей, распустив слухи по всем городам окрест – а порой и сразу же сжигали, были и такие случаи. Сама Мара экспериментировала постоянно, растягивая время существования тела в отсутствии духа, однако покуда похвастать особым мастерством не могла. Память тысяч поколений, хранящаяся в сердцах смертных, не могла никак измениться, а клетки тела не могли привыкнуть к тому, что на самом деле при отделении духа смерть не наступала, и ломать этот устоявшийся порядок было неимоверно тяжело. Для себя лесная ведьма осознала простую истину: смерть на самом деле была процессом, который запускался в тот миг, когда физическая оболочка начинала верить в то, что она смертна. Не более и не менее. И неверие в это могло стать ключом к жизни даже для тех, в чьих руках сил колдовских не лежало, в чьих жилах древняя кровь не текла. Оставалось самое сложное – убедить в бессмертии собственное тело, и Мара всем сердцем благодарила Великую Пустоту за то, что ей позволили быть ближе к духам, чем всем обыкновенным людям: она ни за что бы не поверила в то, что такое возможно, если бы не видела и не ощущала все сама. Да и ей было даровано куда больше времени на то, чтобы осознать это и попытаться полностью перекроить вековой устрой, изменить разум собственного тела, заставить его поверить в иную возможность бытия – обыкновенный человек же, возжелав такого пути, должен был перестраивать память клеток в сотни раз быстрее, чтобы выгнать из них смерть. Мара знала – все возможно, для каждого, живущего под солнцем, нужно было только поверить в это. И здесь, наверное, начиналась самая сложная часть работы, ибо истинная вера творила чудеса, но она же требовала полной отдачи, и даже единственной мысли о том, что ничего не получится, допускать было нельзя. Даэн наконец отыскала ее взглядом, успокоилась. Волчица замерла в тени, куда свет от костра едва доставал, однако сама она была словно соткана из лунного света, а потому Птица видела ее отчетливо. Женщина поднялась на ноги, почти что с детским любопытством подходя к духу, но тот в один миг оказался за ее спиной, ткнувшись носом в расслабленную ладонь и тут же отскочив, когда Птица обернулась. Даэн тихонько рассмеялась, и волчица поняла, что раньше слышала этот голос совершенно иначе, не так полно и глубоко. Тавранка присела на корточки перед ней, вглядываясь в мерцающие глаза и чуть склоняя голову набок, а на губах ее играла едва заметная улыбка. - Здорово, Мара, - негромко молвила она, и волчица зажмурилась, вслушиваясь в мелодию ее голоса, - Это действительно здорово. Волчица повела длинным ухом, наблюдая, как золотистые блики огня перекатываются по волнам ее волос. Теперь она видела совершенно иначе, и для ее глаз кожа Птицы вся была покрыта волшебными узорами – золотыми, рыжими и белыми там, где свет ложился на ее лицо, темно-синими, угольно-черными, щедро пересыпанными звездным крошевом там, куда падали тени. Это было странно – и очень красиво. Когда пришла пора возвращаться в тело, дух ощутил прежнее нежелание делать это – однако теперь оно стало мягче, будто тоньше. Обычно ему до последнего хотелось сбежать от этой оболочки, оставить ее навсегда, чтобы вечно чувствовать это глубокое единство и гармонию с миром, однако сейчас что-то новое появилось в его ощущении великого полотна жизней и судеб. И откуда-то он совершенно точно знал, что дело было в этой женщине, что так тепло и тихо смотрела на него. Дух нагнул голову, мигнув серебряными омутами зрачков напоследок, а затем устремился к своему телу, лежащему на молодой траве, на ходу погружаясь в пустоту и отыскивая знакомый золотой сполох сердца, чтобы слиться с ним воедино. На этот раз все произошло гораздо мягче, чем обычно, хоть и первые несколько секунд Мара глотала ртом воздух, вспоминая, как дышать, и цепляясь тонкими пальцами за нити травы. Боль тоже пришла, однако она стала куда тише, как-то нехотя жаля и царапаясь изнутри. Да чьи-то крепкие, надежные руки мгновенно обхватили за плечи – сильно, но бережно, и совсем скоро ведьма уже глядела на Даэн, такую светлую и родную. В ее глазах читалась тень тревоги и невысказанный вопрос, и Мара успокаивающе коснулась ее ладони: - Все хорошо. Всегда так – нет нужды беспокоиться. Тело отвыкает от всего, и нужно время, чтобы оно заново запустилось. Птица, выслушав, кивнула. Мара уже пришла в себя, но Коршун все не выпускала ее из рук, и за это ведьма была безмолвно благодарна ей. Бессмертный всем на секунду лишь даровал малость – или милость, тут уж как хочешь, так и зови – тихую нежность и ласковость, что всегда проявлялась в прозрачной тишине прикосновений и жестов, совсем не значимых на первый взгляд. За вечным бегом и спешкой, за тревогами все это как-то терялось из виду, и кусочек тишины в их хрупком сейчас, когда можно было замереть и разглядеть это простое человеческое счастье, окупал самые трудные и сложные битвы на жизненном пути. Они еще долго сидели у маленького костерка, долго говорили – Даэн расспрашивала о духе, и глаза ее горели, как у ребенка, что увидел чудо. Мара видела это так ясно – сквозь жесткие, сильные черты ее лица, сквозь печати лет видела все ту же смешливую девчонку с двумя тонкими лохматыми косицами, россыпью веснушек на носу и с открытым пылающим сердцем, жадным к сказкам, легендам и славным приключениям. И рассказывалось охотно и легко, и ведьма Гарварнского леса делилась с ней своими мыслями – всеми, что были, доверяя ей все тайны, все робкие надежды на то, что однажды смерть уйдет, и Бессмертный воплотится в каждом, кто только захочет того, и что не будет больше границ, страхов и пределов. Говорить это было немного страшно: люди давно не верили в чудеса, а коли с ними что-то происходило, считали это случайностью, подарком богов или проклятьем, и дела им не было до нового мира, о котором мечтали юродивые, безумцы – да еще одна ведьма, которой на месте не сиделось. Но Мара знала, что в мире таких, бесноватых по мнению всех вокруг, хватало, и к счастью, Даэн оказалась одной из таких. - И что же? – сидя рядом с ней и устроив голову на ее плече, недоверчиво спрашивала Мара, глядя снизу вверх на усмешку Птицы, - И ни капельки не сомневаешься, что так может быть? И веришь? - Такое чувство, что ты меня теперь отговорить пытаешься, - рассмеялась Коршун, и Мара прикрыла глаза, наслаждаясь бархатистым перекатом ее смеха, - Почему бы и не верить? Во время Второго Посвящения мне вонзили нож в сердце, а моя Богиня вернула мне жизнь. Со сталью под ребрами особо не выживают, знаешь ли – а я ничего, хожу вон пока, даже способна покуда на что-то. И кому, если не мне, верить тебе, лесная ведьма? - А если позову тебя по этой дороге? Скажу: идем со мной, забудь обо всем, что было у тебя – пойдешь? Рука Даэн, обнимающая ее, была тяжелой, сильной, и она даже не дрогнула, когда Птица негромко заметила, все так же едва заметно улыбаясь: - Я уже иду с тобой, Мара. И все ответы ты знаешь сама. - Знаю, - согласилась ведьма, затихая и обращая взор к костру, что медленно догорал. Больше вопросов у нее не было, а на душе стало тихо и спокойно. Откуда-то она знала: Даэн пойдет до самого конца – и дальше, много дальше. Новый рассвет, прохладный, заполнивший долину зябким туманом, разбудил их, уснувших у давно догоревшего костра в обнимку. Росы, выпавшие за ночь, холодили босые ноги, но Мара не стала надевать опостылевшие сапожки – холода она не боялась. Где-то над головой, разрезая бледное небо острыми лезвиями черных крыльев, носились стрижи, звонко переговариваясь меж собой, и пахло сладостью и свежестью. Женщины вновь вышли на дорогу, что круто поднималась вверх, на холм, за которым и должен был находиться дозорный пост, и Мара поймала себя на том, что уже сейчас внимательно вглядывается в горизонт, ища шпили башенок или же ровный край стены. Однако впереди по-прежнему было только небо, медленно наливающееся цветом, и ведьма забеспокоилась: не могло ли быть так, что хозяин постоялого двора направил их неверно? Не обманул ли, не желая помочь чужеземцам? Однако ведьма сама видела, что дорога от Скалы шла одна, не считая той, по которой они пришли в селение, иных не было… Даэн то и дело озиралась по сторонам в поисках хоть какого-то признака того, что поблизости находится дозорный пост, однако пока что только ветра носились над глинистой тропой о две колеи, да шелестели в кронах придорожных деревьев. Когда они взобрались на вершину холма, Мара чуть было в голос не застонала – ничего, напоминающего пограничный форт или хотя бы самую отдаленную и заброшенную дозорную точку, не было. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись все те же лесистые холмы, и лишь далеко впереди виднелись силуэты тонких-тонких башен, утопающих в светлых лесах. Разве что склоны сгладились, став ниже и плавнее, а к рощам, что постепенно сплетались в густые чащи, жались дикие поля, заросшие травой, что наверняка достала бы Маре до пояса, и степными цветами. - И что дальше? – угрюмо осведомилась Даэн, не обращаясь конкретно ни к кому, - Небось, этот рыжий самодовольный подлец не те карты перерисовывал… Нет бы толком объяснить, что да как. Мара не знала, соглашаться с ней или нет, не знала, что ответить, когда вдруг воздух на дороге перед ними замерцал, заходил волнами, а в следующий миг пришло ощущение приближения. Энергии заволновались, изменяя потоки, сплетая их воедино, и в следующий миг пространство расползлось, выпуская из невидимого человеческому глазу разлома невысокую фигурку – и тут же схлопываясь обратно за ее спиной, когда та зашагала к путницам. К ним приближалась эльфийка, и Мара с Даэн замерли на месте, поймав предупреждающий взгляд женщины. По лицам эльфов невозможно было прочесть, сколько им лет на самом деле. Женщина выглядела молодой, однако что-то подсказывало Маре, что отжила она уже куда больше века. У нее были тонкие, чуть вытянутые черты лица, в которых угадывалось влияние чистой крови, резкие скулы, маленький аккуратный подбородок и узкие губы, которые явно редко улыбались. Бледно-рыжие волосы, будто выгоревшие на солнце и утратившие яркий блеск огненной меди, спадали на ее плечо, скрученные в тугую косу. Одета женщина была неброско – темные штаны, заправленные в высокие сапоги, да туника со шнуровкой по бокам, и никаких украшений, никаких многоцветных вышивок или камней. Разве что по рукавам вилась зеленой нитью тонко расшитая лоза, едва различимая на темно-коричневом фоне рубахи. В руке женщина сжимала древко длинного шеста, увенчанного обоюдоострым лезвием в две ладони длиной, и Мара не сомневалась – у нее достанет силы и ловкости использовать оружие по назначению. Она остановилась в нескольких шагах напротив, рассматривая их с Птицей, и Мара поняла, что не может отвести зачарованного взгляда от ее глаз. Синий у самого зрачка постепенно светлел, перетекая в лесную зелень, затем становился темным медовым золотом, прорезанным узором солнечных лучей, и к краю радужки – древесно-темным, рыжим и карим одновременно, вливающимся в черный окаем. Эльфийка смотрела, и в глазах ее застыли сонные реки и озера, целые океаны, изумрудные просторы лесов и полей, безжизненные сухие степи и далекие пустыни. - Здесь заканчиваются территории свободных земель и начинаются просторы Алариса, - проговорила женщина. Голос у нее был звонкий и звучный, но при этом спокойный, лишенный эмоций напрочь, - Наша земля не принимает чужаков. Есть ли у вас основания находиться здесь? - Мы пришли в Аларис не из праздного любопытства, - кивнула Мара, выступая вперед. Женщина метнула на нее острый взгляд, и ведьма остановилась, почтительно склонив голову, - Мое имя – Мара, ведьма Гарварнского леса. Со мною – Келерийская Птица Даэн, прозванная Коршуном. Мы явились к дому лесных эльфов, чтобы просить помощи. Несколько мгновений эльфийка внимательно разглядывала ее, а затем жестко отчеканила: - Аларис – государство, поддерживающее дипломатические связи лишь с государством наших кровных братьев, Верданором. Остальное нас не касается. Посему – прошу вас покинуть нашу землю по-доброму, иначе я вынуждена буду принять меры. - Мы просим хотя бы выслушать нас, - негромко поддержала Мару Даэн. Эльфийка перевела взгляд на нее, - Дело, из-за которого мы здесь, касается каждого – хоть Аларис и отрезан от мира, однако вы наверняка ощущаете, какое нынче настало время. Мы не хотим войск, людей, золота – нам нужны знания, необходимые для защиты всего Бар-эс-Тиллада, в том числе – и самого Алариса. Рано или поздно беда постучится в каждую дверь, если мы не станем помогать друг другу. Мы не требуем, но просим встречи с тем, кто сумеет дать нам информацию о былых Изломах. Эта женщина, - Птица указала на Мару, - Решилась выйти против Королевы Зимы. И нам необходимо получить знания о том, что происходило в былое время – без него все, что ныне стоит на кону, будет потеряно навсегда. Эльфийка слушала ее молча, не перебивая, и на короткий миг Маре показалось, что в удивительных глазах мелькнула тень тревоги, когда Даэн помянула Изломы. Воцарилось недолгое молчание, и Мара терпеливо ждала решения женщины, позволив тишине заполонить сердце от края до края. Будь что будет, Бессмертный – на все Твоя воля. Я верю Тебе, и как Ты повелишь, так и будет. А затем эльфийка пробормотала, кивая самой себе: - Я просила Великую Мать о знаке – что же… - она вскинула голову, возвышая голос, - Мое имя – Миерна, и я – страж последнего рубежа Алариса. Идемте. Не обещаю, что вас захотят слышать и слушать, однако попробовать все же стоит.