Дикая охота. Предел зимы

- В Аларисе есть духи, Миерна? Голос Мары, напевный и глубокий, вырвал Даэн из плена дремотной задумчивости, хоть ведьма обращалась и не к ней. Птица сфокусировала взгляд на затылке эльфийки – она вместе с Марой шла чуть впереди, и Коршун вновь ощутила, как по плечам колючей огненной лентой прошлось раздражение, стремясь угнездиться в груди. Впрочем, в который раз за нынешнее утро женщина отмела его прочь, прилагая все возможные усилия, чтоб никак не реагировать на шепотки в собственной голове, которые так упорно твердили ей, что ее Мара проявляет слишком большой интерес к Аларису в целом – и к Миерне в частности. И не знала, что же раздражает ее больше: любопытство Мары, сама эльфийка или эти тихие, вкрадчивые голоса. Вот и сейчас в груди ядовито и остро кольнуло, а взгляд словно сам впился в тускло-рыжую макушку, что находилась на уровне плеча ведьмы – стражница последнего рубежа была невысокой, не в пример другим эльфам, виденным Даэн. - Всюду есть свои духи, - пожала плечами Миерна, чуть повернувшись к Маре, и за завесой ее распущенных волос Коршун видела кончик ее носа и вызолоченные солнцем кончики ресниц, - Отчего же тут им не быть? Лес, обступающий неприметную тропку со всех сторон, купался в солнечных лучах, подставляя теплым ладоням ветров широкие яркие листья и извивы ветвей, кажущиеся черными трещинами в этом золотисто-изумрудном мареве над головой. Время текло лениво, медленно, солнце катилось по небу в зенит, а они шагали к городу, зовущемуся Кэр-Исс, и втайне Даэн отчаянно молила Хартанэ, чтоб их путь поскорее закончился. Потому что Миерна уйдет, как только передаст их воле других эльфов. Еще Коршун прекрасно понимала, насколько глупы эти мысли – и насколько безосновательны они. Не было нужды беситься, она осознавала это совершенно четко – как и то, что все эти вспышки раздражения были вызваны ревностью, совершенно неоправданной и ненужной на самом-то деле. Мара не сделала ничего, что позволило бы ей, Даэн, злиться – она всего лишь пыталась понять этот новый уголок мира, посмотреть на него, прикоснуться к нему, ощутить Аларис… Ведьма тянула свои светлые руки к шершавой коре деревьев, закрывала глаза, слушая ведомые лишь ей песни, сказки, голоса, тихонько улыбалась себе под нос, спрашивала – доверчивыми глазами глядя на Миерну как на сказочницу, принесшую целую котомку новых легенд, и ничего дурного и предосудительного в этом не было. И Даэн ругала себя за то, что ей хотелось, чтоб внимание ведьмы концентрировалось лишь на ней. Совести нет у тебя, Птица: пускай дышит и смотрит, пускай наслаждается этой минуткой сказки, которая сбылась – когда еще время будет? Возможно, это – все, что осталось у нас до назначенного часа, а ты тут куксишься, губы кривишь… Впрочем, от этого Миерна раздражала не меньше. Даэн она не понравилась уже в тот момент, когда позволила себе так резко отозваться о народе, отношения к ней не имеющем. Коршун не питала никаких иллюзий и сама понимала, что людьми гораздо чаще правила жестокость, злость, нежелание что-либо делать, чем добро и мягкость, однако то же самое можно было сказать обо всех, существующих под солнцем. Эльфы знали, что такое месть, умели взращивать ее в своих сердцах, знали они и прочие порочные чувства, не чуждые ни одной расе Бар-эс-Тиллада, а потому Даэн считала, что никто не имеет никакого права судить кого-то другого. Миерна же судила – не считаясь ни с кем, позволяя себе оценивать мир, которого она не знала, и от этого Коршун морщилась всякий раз, когда слышала голос эльфийки, уже порядком поднадоевший за столь недолгое время. К тому же, сложно было угадать, что творилось в голове у стражницы последнего рубежа в тот или иной момент времени: она могла заливисто хохотать, распугивая звонким смехом лесных пичужек, а в следующий миг могла ощерить клыки, словно дикий кот, и превратиться из смешливой девчонки в настоящую фурию еще похуже Дамалы. Несколько раз Даэн пыталась предвидеть это во время диалога с эльфийкой, и каждый раз напарывалась на острое, ядовитое словцо, испепеляющий взгляд, насмешку… Это порядком изматывало, и вскоре Птица решила, что бесполезно заводить беседу с этой странной женщиной, и практически всю дорогу нынешнего дня молчала, погруженная в свои мысли, все больше прислушиваясь к Маре и болезненно морщась, когда речь снова вела Миерна. Ранним утром, пока они с Марой умывались у студеного ручья неподалеку от опушки, облюбованной ими, ведьма рассказала ей, почему настроения эльфийки так часто меняются. В голове Коршуна не слишком укладывалось, как в одном существе может умещаться сознание тысяч, но Мара со смехом сказала, что это вполне возможно. На взгляд Даэн, даже этот факт никак не оправдывал невыносимого поведения Миерны, о чем она ворчливо сообщила ведьме, и та, сверкнув веселыми глазами, проказливо коснулась губами влажного виска Птицы, мурлыкнув на ухо тихое «Уймись». После этого тавранка немного расслабилась, однако присутствие Миерны по-прежнему оставалось раздражающим фактором - несмотря ни на твердую уверенность в причинах интереса ведьмы, ни на безразличие Даэн к эльфийке, которое, в общем-то, действительно преобладало над остальными чувствами, ни на чудесную погоду, что вполне могла полностью отвести на себя все внимание и отвлечь от острых искорок этой безосновательной раздражительности. Впрочем, Коршун умудрялась придушивать ее, как только она начинала исподволь грызть сердце, а потому покуда никаких проблем с этим не возникло. - Какие они? – Мара любопытно наклонила голову к плечу – как-то по-птичьи, почти незаметным жестом. Над ее плечом пролетела синяя бабочка, мазнув крылом черный шелк ее волос, рассыпавшихся по плечам и по-прежнему слегка завивающихся после сна. - Духи-то? – хмыкнула Миерна, и ведьма кивнула – так жадно и по-детски искренне, что Даэн в очередной раз отругала себя за колючку ревности, уже норовящую ужалить. Она не сомневалась – Мара все чувствует, а потому стыдно было вдвойне. - Да. Гарварнских я знаю – с ними всю жизнь, считай, бок о бок ходила. Кто живет за грядой Эльги, здесь? Засыпают ли они – или бодрствуют вечно? Показываются ли вам? На самом деле, это было действительно интересно, и Даэн неохотно поймала себя на мысли, что прислушивается. Миерна задумалась ненадолго, зачем-то вертя головой по сторонам, словно выискивая что-то. Солнце, просачивающееся сквозь кроны, роняло золотистое сияние на ее плечи, окутывая весь ее силуэт тонкой вуалью света, и Птице почему-то подумалось, что лесные эльфы совсем не похожи на своих собратьев, живущих в Лореотте. И покуда пещерные эльфы ей нравились гораздо больше. - Кто живет… Ну, тут уж долго говорить придется, наверное – всякие есть. Но не всех увидишь – о некоторых известно лишь из преданий да из подсказок веллей. Сама я знаю, что живут здесь ловхи, например. - Ловхи? – переспросила ведьма. Голос у нее был удивленным – видимо, она никогда не слышала такого названия. - Ага, - подтвердила Миерна, продолжая озираться и всматриваться куда-то в кроны, - Не слыхала о таких? – Мара отрицательно мотнула головой, нетерпеливо ожидая продолжения, и эльфийка, к чести ее, не стала тянуть, - Ловха – означает «клубок». Они живут на деревьях, выплетают на них дома себе – круглые, что клубок шерсти, из крохотных веток и лоз. А, вон, гляди! – она усмехнулась, вскидывая руку и указывая куда-то вверх, и Даэн вместе с Марой синхронно подняли головы, чтоб поглядеть. Справа от них рос могучий дуб – высокий, крепкий, весь в золотящемся под солнцем малахите листьев. Рядом с ним тонкие клены и молодые лиственницы казались какими-то крохотными и прозрачными, а он, оттененный листвой окружающих его деревьев, напоминал громадную башню, надежную, способную оградить от всех бед. Миерна показывала куда-то в крону его, и Даэн, прищурившись, нашла взглядом в светло-зеленом волнистом кружеве ажурной листвы нечто, что издалека могло показаться слишком аккуратным птичьим гнездом. Однако гнездо это было абсолютно круглым, увитым темной зеленью крохотных листьев, а сбоку в нем, выходя на широкую ветку, словно на мост, чернел такой же круглый вход. Шар из тончайших веток и мелких живых побегов почему-то выглядел очень озорно, проказливо, и Даэн невольно усмехнулась. Над ним, на ветви чуть выше, виднелся точно такой же клубок, только немного меньше, и только теперь Птица поняла, что уже давно ощущает на себе чей-то любопытный, но при этом совершенно бесстрастный взгляд, такой тихий, что внимания к себе он почти что и не привлекал. - Ох ты, - выдохнула Мара, и в голосе ее слышалась теплая улыбка. Коршун перевела взгляд на ее профиль, тоже вызолоченный солнцем, и в сердце тонко и сладко задрожала нежность, вытесняя все прочее, мелочное и ненастоящее, - Да уж, такого я не видала… И что же – они деревья хранят? Всюду живут? - Великая Мать их знает, - Миерна снова пожала плечами. Сейчас она ощущалась спокойной, даже теплой, и слушать ее было на удивление приятно, - Этого я не ведаю. Но по лесу всюду вижу домики эти, куда бы ни шла. Иногда они и сами показываются – редко очень, ближе к ночи, в сумерках. Пограничные они – днем спят, ночью спят, а вот вечера любят. На ветки свои выползают, глазами звездными светят… Если идешь через чащу, вверх глядишь и видишь, что в кронах всюду светлячки, да как-то странно, парами, то знай: это ловхи. Говорят, что это ловхи научили пауков плести паутины. Еще говорят, что первая ловха оказала великую милость первому дереву, своими пальцами разделив его ствол на множество ветвей, чтобы дерево, тогда не знавшее ни листьев, ни кроны, росшее только вверх, не проткнуло небо. Когда каждая ветка стала тонкой и не опасной для выси, ловха прекратила работу, и с тех пор все деревья растут так. Так что может ты и права, и они действительно хранят деревья, а вместе с ними и небо. - Какие они? – ведьма вновь обернулась к Миерне. - Смешные, - через время ответила эльфийка, ненадолго задумавшись, - Крохотные, не больше ладони, темные, будто кора их покрывает, и глазки-звездочки. Ловха – шестирукая, и пальцы ее длинны и тонки. У веллей есть о них славные сказки. О первом дереве – тоже сказка веллей ведь, а есть еще сказка о том, как ловха ткала покрывало из вереска для пустого холма. И о том, как десять ловх чесали косы плакучей ивы, которая была грустна из-за того, что ветер спутал ее ветви так, что больше они не могли расти. Ловхи распутали клубок, завязанный проказником-ветром, а сами, чтоб царь-воздух на них не серчал и не наказывал ни иву, ни их, пообещали ему строить свои дома вот такими клубками. С тех пор так и ведется. Даэн поравнялась с ними обеими – сейчас все глупости как-то улетучились из головы, и хотелось маленьких чудес. Доселе она видела лишь темных – да еще волчицу Мары, сотканную из лунного света и серебра, из туманных плащей, в которые кутаются звезды, и это было так невероятно красиво, так волшебно и дорого… Прикоснувшись к диву, дива хотелось еще и еще, и рассказ Миерны тихим ручейком звенел над мохнатыми макушками трав, и эльфийка ныне была частью всей этой тайны, кусочком мозаики, который и делал всю картину целостной и полной. Без нее было бы совсем не так. И без нее эта сказка так и осталась бы нерассказанной. - А кто еще есть? – она и сама не заметила, как вопрос сорвался с губ, и опомнилась лишь тогда, когда смеющийся взгляд Миерны коснулся ее лица. Эльфийка сдвинула тонкие брови, и Даэн увидела, что глаза ее сейчас зелены-зелены, как молодой лес, как весенний луг, напоенный дождем, как колдовское пламя в башне Гаэры-Вороны, когда та запугивала несмышленых Птенцов – лишь по краю самому остались иные цвета, напоминая о том, что в жилах Миерны течет древняя кровь, кровь существа иного. - Что, шерсть больше не топорщишь? – полушутливо поинтересовалась Миерна – беззлобно, впрочем, и Даэн поняла, почему Мара так спокойно воспринимает все эти безумные волны настроений эльфийки: ведьма просто принимала ее вот такой, какая она есть, и не пыталась как-то подстроиться под нее. Птица же пыталась танцевать на углях, и по итогу это тоже оказалось совершенно бессмысленным делом. - Я не зверь, чтоб шерсть топорщить, - вернула она ей колкость – так же беззлобно и спокойно, и Миерна заметила это. Она растянула тонкие губы в улыбке, щурясь, и если бы не длинные волосы, мягкие черты лица и плавная гибкость тела, Даэн могла бы принять ее за мальчишку. А еще теперь она видела в ней женщину, видевшую многие зимы, ребенка, что только начинал жить, капризного подростка, воина и обережника, и это все и правда немыслимым образом мешалось в эльфийке и сквозило сквозь все ее черты, ложилось тенью на них, и Птице подумалось, что Миерна для каждого была другой. И вместе с тем – одной. Мара говорила ей об этом утром, но из-за собственного дурного настроения и нежелания понимать природу этой женщины, Даэн невесть сколько времени боролась с собственным раздражением, возникшем на пустом месте, как распоследняя идиотка. Сейчас же стало гораздо легче и тише, хоть и желание отвечать ей так же остро не делось никуда. - Ну, перья – велика ли разница? – эльфийка еще раз скользнула взглядом вдоль ее лица, словно проверяя, а затем вновь отвернулась к тропе, тянущейся в самое сердце тенистой чащи, - Кто еще… Есть нойя – этих тоже много, но они все больше прячутся в глуши, там, где просеки, например, где солнца много… Они любят солнце. - Мы видели нойя, помнишь? – негромко молвила Мара, - На заброшенной мельнице, что близ Мертволесья. Они так зовутся на самом деле, тот-кто-играет-со-светом – лишь название, данное людьми для баек и сказаний. Но они любят это имя. Даэн вспомнила его – сотканного из молочного лунного света, со звездами, текущими ручьями под кожей, с изумрудными сполохами в глазах и с серебряной куделью полупрозрачных волос. Дивная, ломкая красота… Голос Мары отвлек ее, и она прислушалась к тому, что говорила ведьма. - Я слышала, что нойя ушли в пустоту после первого Излома, что они не вернулись больше под солнце. Неужто тоже байка? - Как сказать, - Миерна вдруг свернула с тропы в заросли бересклета, взмахом руки приглашая их следовать за ней, - Идемте – так срежем большой крюк, да и, может, натолкнемся на какие чудеса, раз уж вам так хочется поглядеть. Что до нойя – я слыхала, что в лесу по ту сторону гряды их действительно больше нет. Здесь остались лишь те, что обитали все время. Они не ушли в сон вместе с остальными – это ответ на один из твоих предыдущих вопросов. Духи Алариса не уходят в пустоту, о которой ты говоришь. - Возможно ли? – ведьма нахмурилась, на ходу отстраненно дотрагиваясь кончиками пальцев до бурых рук-ветвей бересклета, усыпанных темными листьями с ярким резным краем. Ветви словно сами потянулись к ее руке, как дитя, льнущее к материнской ладони, - Скольких же сил им это стоит? - Они просто живут, лесная женщина. Разве жизнь под солнцем, в покое и мире, может быть тяжелой? – Миерна вдруг на секунду стала удивительно древней, а Даэн подумалось, что ответа на этот вопрос она дать не может. Мара тоже не сказала ничего, размышляя над словами эльфийки, и Миерна вновь заговорила, становясь такой же легкой и звонкой, какой была пару минут назад, - Нойя я не видела никогда. Просто знаю, что они есть, мне рассказывал один из стражей последнего рубежа о них. Зато сама я видела фьору. - А кто это? – спросила Даэн, прокручивая в голове новое слово, пробуя его на вкус. Имя духа было очень северным, пахнущим почему-то вереском и горной свежестью, и ей было крайне интересно, что это за создание такое. - О, - Миерна окинула ее задумчивым взглядом, - Тут придется преданиями говорить. Если вам охота слушать – я расскажу, конечно. Просто тут в два слова никак не ужмешь. - Говори – путь у нас ведь еще тянется, - попросила эльфийку Мара. - Ну, на самом деле, идти уже не так уж и долго, - женщина, сощурившись, вытянула шею, вглядываясь сквозь сеть листьев в небо. Видать, по солнцу смотрит. Эльфийка снова свернула, уводя их прочь из низины, что вся поросла густым кустарником, - Если лесом пойдем, то уже часа через полтора на месте будем. Но, в любом случае, сказка это хорошая. Фьора – хозяйка того самого пустого холма, о котором я рассказывала. Тот, который ловха заплела вереском. Так вот, есть сказка – ее даже люди знают, южане – так точно; они увозили песни из Скалы прочь к своим берегам, да и корабли из Верданора тоже брали эти сказки под свои паруса. А сказка, стоит ей покинуть родной берег, сразу же рекой разливается, сами знаете. Но то уже – другой разговор. Когда ловха заплела пустой холм вереском… а хотя нет, - она вдруг категорически мотнула головой, из-за чего крохотные пылинки, танцующие под косыми солнечными лучами, разлетелись во все стороны от нее испуганными птицами, что были меньше песчинок, - Не отсюда надо. Вы же и о пустом холме не знаете, да? - Не знаем, - покачала головой Мара, и Даэн почти что увидела, как доверчиво душа ведьмы тянется к новым чудесам, неведомым ей до сих пор, - Расскажи, коль на то твоя воля. Миерна кивнула – то ли в ответ Маре, то ли в ответ собственным мыслям. Заговорила она не сразу – но спутницы не торопили ее, терпеливо ожидая и не требуя ничего. А когда слова все-таки сорвались с ее губ, подхваченные ветром, Даэн поняла, что слушает взахлеб и не может оторваться, не может даже на миг отвлечься, потому что волшебная нить, сплетенная сотни веков назад, сейчас тянулась, вышивая на ткани реальности старую сказку, которую века не смыли горькими своими волнами, которую милостивые боги сберегли – и за это одно их можно было благодарить бесконечно долго. - Когда мир еще был молод, вся земля была пустынной – ни лесов, ни рощ тенистых, ни холмов, травой укрытых. Матерь мира собирала в горсть проснувшиеся звезды, складывала их в карманы и по облакам спускалась на просторы из базальта и в безжизненную почву сеяла осколки солнца, что видны на небе ночью. Их лучи пронзали камень, разбивая тьму и холод, и земля тогда дышала полной грудью, и всходили молодые травы, прямо из сердец звезд прорастая. Месяц, что на небе правил, углядел пропажу ночью – звезд не досчитался белых, не нашел их там, где были. Увидал, как матерь мира ходит по земле, роняя из ладоней светлых злато, забранное ею с неба. Вслед за нею прорастают травы бархатом зеленым, шелестят под юным ветром, землю тихо укрывают… Рассердился месяц старый – как же так, без дозволенья, у него украли звезды, сняв их с купола ночного? И, дождавшись, когда дева, от трудов устав, заснула, к ней спустился и косою распорол карманы платья, где похищенные звезды берегла она до срока. Возвратившись вновь на небо, месяц ждал исхода дела. Утром матерь мира снова принялась вершить работу, не сомкнула глаз, покуда не осталось звезд в кармане. Вся земля стоит одета, зелена, жива, прекрасна – только холм один остался, каменистый и угрюмый. Поднялась она на небо, чтоб сорвать еще немного звезд и чтобы их посеять, оживить холодный камень. Там уж месяц дожидался, непреклонный и суровый, ей сказал – коль воровала, не проси теперь подарка. Ничего тебе не дам я; коль сама протянешь руку – позову я братца-солнце, чтобы сжег он твои всходы, чтобы вновь земля застыла в вечном холоде под пеплом. Не проси подарка, дева – ты уже взяла довольно. Плачет горько матерь мира, просит у холма прощенья – хоть земля, да все ж живая; хоть молчит, а все же чует… Так стоял в зеленом море посреди долин и склонов холм пустой, холодный, черный, прочно скованный породой. Ни одной травинки корень не сумел разрушить камень. Горевала матерь мира о незавершенном деле. Она остановилась, чтобы вдохнуть и перевести дух, а Даэн поняла вдруг, что они давным-давно остановились где-то в чаще и просто слушают Миерну, громом пораженные – и она, и Мара. Эльфийка сама уселась на траву, скрещивая ноги под собой и глядя на них спокойно и мягко, а следом за ней напротив сели и они, готовые слушать дальше, еще и еще. И Миерна не стала долго тянуть – наверное, взгляды их были слишком просящими и жадными. Да и она сама наверняка знала, что сердце человеческое всегда оставалось детским, нуждающимся в чудесах. - Проходили зимы, весны – выросло средь склонов древо. Без ветвей, без листьев – только голый ствол, стрелою острой тянущийся прямо к небу. Испугался месяц светлый, царствующий в синей выси: если древо станет выше, ткань небес оно разрежет, и тогда небесный купол канет в темном горьком море, и на дне погибнут звезды, и погибнет братец-солнце. Месяц к деве обратился, к матери младого мира, помощи ее он просит, ее благостной защиты. Матерь мира в теплом сердце зла вовеки не держала: та рука, что сеет всходы, вершить кару не способна. Сорвала одну травинку, спрятала ее в ладонях – через миг явилась ловха, первая под солнцем пряха. Пробудившись, ловха вышла к склонам, где стояло древо, взобралась к его вершине, начала свою работу. Напевает тихо песню, из коры свивает нити, нити эти меж собою связывает и сплетает. На исходе дня уж древо больше не было стрелою: разрослось, раскинув крону, землю укрывая тенью. Ловха вновь запела песню, и зазеленели ветви, тонким кружевом укрывшись из резных узорных листьев. Так спаслось от смерти небо, так остались живы звезды, братец-солнце и царь-месяц – всех их защитила ловха. Сердце месяца смягчилось; зря обидел матерь мира, завершить ей не позволил доброе благое дело. Он явился к ней и молвит: ты прости меня, слепого… Подставляй скорей же руки – звезды спустятся в ладони, и тогда засеешь склоны, что досель не знали жизни, завершишь все то, что должно. Улыбнулась матерь мира, подозвала тихо ловху, одарила взглядом светлым. Ловха чутко слышит сердцем, для того ей слов не нужно. Месяц-царь отдал ей звезды, и на холм взобралась ловха. Семь ночей глаз не смыкала, семь ночей шептала камню. На восьмую ночь в ладонях ловхи нить зазеленела. На нее низала звезды первая под солнцем пряха. Еще девять дней работа делалась, сдавался камень. На десятый день оделся холм зеленым вересковьем. Звезды стали лепестками, белым цветом сладко-горьким. Ловха, завершив работу, холм оставила и скрылась. Матерь мира любовалась краем, что теперь был полон, кружевом, что устилало холм, когда-то одинокий. Холм пустой отныне светел, и над диким вересковьем звезды по ночам сияют, серебро роняя в землю. Шли века, сменялись зимы; заросли лесами склоны – их хранят доныне ловхи, прячутся в зеленых кронах. Так давно, что не упомнить ныне, когда все случилось, появилась в мире фьора – птица о семи обличий. Матерь мира жизнь дала ей, как и всем другим созданьям; фьора собирала звезды, что на небе умирали и катились звездопадом прямо на луга и степи, и несла их в клюве черном, на лазурно-синих крыльях на тот холм, что укрывало одеяло вересковья. Там их опускала в камень, бережно прикрыв стеблями. Через срок короткий звезды прорастали диким всходом. Над пустым холмом хозяйка, звездам жизнь дает иную в новой на земле юдоли, среди вереска и камня. У нее семь лиц, обличье истинное знает только матерь мира и царь-месяц, вереск знает, знают ловхи. Смертный ведает - у фьоры крылья синие как небо, и на них мерцает россыпь звезд, расколотых о землю… Миерна наконец замолчала, и несколько минут они сидели в полной тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом листьев, перезвоном птичьих голосов да едва различимой песней ручейка где-то в глуши неподалеку. Даэн поняла, что даже вздохнуть боится – волшебство еще мерцало в воздухе уходящими словами, их эхом, что медленно ускользало перышком следом за ветром. Рядом сидела Мара, точно так же замерев и почти не дыша. Ни она, ни Птица не могли нарушить это чудесное, необыкновенное молчание, полнящееся образами старой эльфийской сказки – и потому это сделала Миерна, мягко и бережно возвращая их в реальный мир. - Говорят, что там, где пролетела фьора, зацветает вереск. А там, где она пропустила упавшую звезду, вырастает горечавка. Увидеть ее, взглянуть мельком – к великому счастью, а посмотреть ей в глаза – к великой печали, потому что фьора знает песнь умирающих звезд, что упали с неба, и чтобы дать им новую жизнь, она забирает их память. Говорят, что фьора чует запахи снов… Говорят, что если фьора посмотрит в глаза человеку, прежняя его жизнь разрушится – фьора заберет ее, заберет всю память, что была, и человек потеряет все. - И что же… ты видела ее? – сипло спросила Даэн, не узнавая собственный голос – да и толком не понимая, зачем вообще она сейчас говорит. Миерна чуть заметно улыбнулась. - Думаю, да. Однажды, когда была в дозоре, - эльфийка вновь глядела куда-то сквозь них, и лицо ее было удивительно светлым, - Уже на закате, в конце лета. Солнце садилось у меня за спиной, а передо мной была ночь, и звездопад. Я смотрела на небо – и вдруг увидела огромную птицу, что будто плыла над облаками тенью, взмахивая гигантскими крыльями, на которых сверкало серебро. Под этим сияющим серебром была синева – так мне казалось. А потом упала еще звезда, и птица ринулась камнем за ней. Я тогда моргнула – и все исчезло, будто ее и не было вовсе. Все в одну секунду случилось, и сначала даже не верилось. Но теперь я знаю: это была фьора. - К великому счастью? – тихо спросила Мара. Даэн обернулась к ней: ведьма неосознанно прижимала руку к груди, где в льняном мешочке хранился цветок горечавки. Миерна долго глядела в глаза ведьме, а затем так же тихо ответила: - Да – той же ночью, когда мой дозор завершился, я возвратилась в город, куда пришел караван из Верданора. А с ним пришел и мой верный. Фьора привела его ко мне, я знаю это. Он сейчас далеко, за чужими морями, но Великая Мать сбережет его, ведь я увидела фьору, но не увидела ее глаз. Стало быть, все будет хорошо. - Верный? – осторожно спросила Даэн. Ощущение сказки уже почти ушло, почти утекло сквозь пальцы, но в груди все еще дрожала и мерцала тайна, рассказанная вслух. - Об этом спросишь у своей ведьмы, - туманно ответила эльфийка, по-прежнему улыбаясь уголками губ, - Она знает. Да и ты знаешь сама, что уж, - она резко встала на ноги, хлопнув себя по коленям, и оглядела их, - Ну, довольно я потешила вас, кажется. Да и отдохнули. А теперь – идемте, Кэр-Исс уже близко совсем. А я может вспомню по дороге еще пару баек. Где еще услышите сказки Алариса… И она, не дожидаясь их, зашагала обратно на тропу, и ветер играл с ее волосами, щедро омытыми солнцем. И Даэн поняла, что ей отчаянно хочется, чтоб оставшиеся полчаса до Кэр-Исса тянулись долго, и чтоб Миерна вспомнила как можно больше легенд и волшебных преданий – и впрямь, где им еще услышать сказки страны, закрытой от всего мира, стоя на пороге беды… Она поднялась, подавая руку Маре, и взгляды их встретились; у ведьмы глаза сияли звездами, а белые пальцы невесомо касались сквозь ткань одежды мешочка с синим цветком внутри. - Видишь, как… - она хмыкнула, качая головой, - У сердца ношу цветок, выросший из звезды, задремавшей на земле. Ее прохладная ладонь легла в руку Даэн, и Птица поняла, что не хочет и не может ей отвечать. Слова перестали иметь значение, мысли стали пусты – значение имело лишь волшебство, что так и осталось прозрачной дымкой над землей, устилая шелк трав и пятнышки диких лесных цветов. А еще значение имела птица, что летала где-то в немыслимой вышине над землей, собирая на синие крылья звезды и давая им новую жизнь. Почему-то Даэн верила: фьора и впрямь была, и глаза ее наверняка полнились сиянием и светом, и небо опадало на ее крылья, и песнь ее была одновременно песней печали и песней радости. Как и все, что есть под этим небом. Как и все, что создала матерь мира.