Дикая охота. Предел зимы

Глубокая звездная темень накрывала холмы, падала на посеребренные инеем рощи, гналась за ними по пятам. Изо рта при каждом выдохе вырывался бледный парок, оседающий на кромке шарфа, завязанного под горлом, россыпью мелких капелек, что через несколько секунд замерзали и таяли снова. Над головой колким крошевом мерцали звезды, холодно взирающие на двух путниц, бредущих сквозь ночь невесть куда. И что им, глупым, не сидится у теплых костров, под крышами уютных домов? Ходят себе, мглу морозную тревожат, беспокойные… Ветер недовольно гудел над заснеженными склонами, соглашаясь с безмолвными звездами – он тоже не рад был незнакомкам. Ашвари тихонько усмехнулась себе под нос. В детстве она и знать не знала о том, что бывают такие зимы – неприветливые, холодные и колючие, словно еж, страшные… А сейчас уже и пообвыклась немного, и позабыла даже, что когда-то бывало по-другому. Кажется, всегда под ногами так же поскрипывал снег, глубокий и чистый, всегда на ветвях звенел иней – словно и не было никогда в ее жизни юга, горячего и хмельного, того, откуда она родом. Словно в жилах ее не текло раскаленное солнце, плавящее песок, словно обжигающий ветер годами не путался в ее волосах – никогда. А ведь когда-то она и не мыслила себя иначе, не представляла, как это – покинуть родной берег, переплыв Море-за-песками, здесь звавшееся Эйнарвисским морем, позабыть родной дом, друзей, семью, все… Время стирало их лица со страниц ее памяти, время безжалостно перемалывало в пыль силуэты знакомых городов, выпутывая их затейливую вязь из ее снов – и в этом не было тоски. Ашвари всегда была перелетной, да и люди юга хорошо знали: печалиться о прошлом нельзя, иначе оно, жадное, поглотит все, что ты имеешь ныне. А потому танцовщица приучала себя не горевать и шагать с легким сердцем, куда бы ветра ни занесли. Даже здесь и сейчас, в этом засыпанном снегами краю, среди перепутанных рядов редких деревьев, молчаливо глядящих им вослед. С ломтя луны ветер срывал пыль, что им, смертным, на земной тверди казалась сиянием. Этот мертвенный, серебристо-ртутный свет всегда пугал Ашвари – он казался ядовитым, словно та самая ртуть. Жидкое серебро, темное, растекающееся мелкими крохотными каплями, что медленно собирались обратно в одну… Девушка прикрыла глаза, отгоняя прочь яркое видение, но луна не перестала казаться ей стеклянным шаром, заполненным отравой, что так или иначе проливалась на мир. Конечно, это все – лишь сказки, хранимые ею в сердце с самого детства, сказки, рассказанные старым полубезумным алхимиком, который пускал в свою башню детей, чтоб те поглядели на чудеса. В руки Мадира ничего им не позволял брать, но того им и не надо было: старик знал столько всего, столько ладных сказок – знал он и о луне, чье ядовитое сердце источало ртуть, и лишь полнолуние было безопасным: лишь тогда сосуд был полон и закрыт надежно, а потом коварная богиня Нефрис разбивала его, и яд растекался по небу. Его, видать, и в живых нет, а ты все помнишь… Ашвари глянула на небо, черно-синее, густо пересыпанное звездным песком, где в тонких разрывах облаков ярко сиял этот обломок – нынче полнолуние уж прошло, и время пришло недоброе. Девушка поежилась, ощутив, как в груди досада перемешивается с мягким смешливым теплом. С одной стороны, страх-то никуда за столько лет не делся, и ничем его не вытравишь уже… А с другой стороны, рядом с ней шагала Птица Меред, которую, похоже, лунный свет нисколько не страшил – вообще не волновал даже, а потому Ашвари не торопилась осенять себя защитным знаменем. Меред шла быстро, четко держа темп и не замедляясь ни на секунду. Она озиралась по сторонам, но не так, словно пыталась непременно что-то найти, нет: она подмечала все, что ей нужно было, коротким взглядом окидывая местность, оценивая, что-то для себя решая. Девушка не разговаривала, из чего Ашвари делала вывод, что та целиком погружена в задание Трисса. Это и радовало, и огорчало одновременно – танцовщица полагала, что если она попросит старшего отправить их в разведку вместе, то ей удастся разговорить угрюмую Птицу и узнать ее получше, наладить с ней хоть какой-то контакт… Но Меред, казалось, не обращала на нее никакого внимания – а то и вообще забыла о ее существовании. И это, по идее, должно было только обрадовать ее – собранность спутницы могла помочь им скорее найти монастырь храмовников, однако Ашвари почему-то не шибко радовалась. Меред не походила ни на одну женщину из тех, что встречались ей за всю жизнь. Таких замкнутых, запрятанных в самих себя, таких диких и отделенных от всего мира ей еще не доводилось видеть, и ей отчаянно хотелось разгадать, что же скрывается за ледяными глазами Птицы. С ней нельзя было лгать – она чуяла ложь и закрывалась от нее еще сильнее, с ней нельзя было остро шутить – это явно не нравилось ей, из-за чего она мигом превращалась в ежа; приходилось вести себя осторожно и мягко, чтобы та подпустила к себе хоть на шаг, хоть на вытянутую руку. Ашвари понимала, что удача едва ли повернется к ней еще раз, да и вряд ли в ближайшее время снова ей в голову взбредет поддаваться внезапным порывам, каких до сего времени с ней не слишком-то много случалось… Частично он был вызван тем, что ей хотелось сбросить странное наваждение, окутавшее ее с момента их первой встречи, с того вечера, как она появилась в доме скоморохов. Она тогда, глупая, считала, что если дать волю голодному телу, так реагировавшему на Меред, то на следующий день все придет в норму и всякий интерес к ней пропадет. Но все произошло совсем наоборот, и теперь Ашвари остро ощущала потребность сблизиться с ней, увидеть часть ее мира, закрытого от всего и всех на свете. Видимо, той странной ночью очень много всего сошлось, заплелось воедино, и Меред тоже поддалась чему-то, над чем власти не имела, однако теперь она вновь была далека, словно тот самый ломоть луны – разве что вовсе не ядовита. И Ашвари отчаянно хотелось дотянуться до нее и поглядеть, что там, на самом донышке этой души. И пока что она совершенно не представляла, как это сделать. Она бросила короткий взгляд на девушку, все такую же отстраненную, как и раньше. Меред едва заметно хмурилась, целиком погрузившись в свои мысли, и Ашвари могла любоваться ею вот так, исподтишка, чтобы та ничего не заподозрила. Луну все же можно было поблагодарить за то, что ее эфирного света хватало, чтоб различать контуры и тени, черты и блики. Роста в Птице было немного, однако это вовсе не портило ее – как не портили и широкие плечи, и резковатые линии лица, и угрюмая складочка меж бровей, что появлялась, когда та о чем-то задумывалась. В каждом ее движении, в каждом жесте и взгляде Ашвари виделась мощная и спокойная сдержанность, холодная уверенность в себе – абсолютно не кичливая, не превознесенная. Она не привыкла к вниманию, это танцовщица поняла в тот самый миг, когда впервые увидела ее – в Купчем Доле, в день, когда Трисс привел ее и Тэаргу к порогу их убежища. Незнакомая девушка прятала руки в рукава – едва заметным движением, в глаза не бросающимся, но Ашвари умела видеть мелкие детали. Потому-то она сразу заприметила то, как пришедшая сутулила широкие плечи, как упорно и упрямо поначалу прятала глаза, склоняя голову так, чтоб рваные прядки челки отбрасывали тень на ее лицо – и на свету оставалась лишь темная макушка с едва различимым в тусклом свете алым оттенком да резко очерченная челюсть. И тонкие светлые губы, накрепко сжатые. Пока говорила вторая девушка, на которую Ашвари внимания особого не обратила, первая стояла подле нее, не шелохнувшись, и танцовщица ощутила почти что детское любопытство – так бывает, когда видишь что-то непонятное и хочешь потрогать, почувствовать, понять. Она слышала речь спутницы этой девушки, понимала всю важность того, о чем та рассказывала – и подспудно ждала, когда же выйдет вперед и незнакомка. И она вышла – шагнула в круг света, вскидывая голову и глядя словно сквозь них, но при том – в сердце каждого. Взгляд ее вскользь мазнул и по лицу Ашвари, не задержавшись на нем ни на секунду, а вот танцовщица буквально забыла, как дышать, когда увидела ее глаза – светло-голубые, словно лед рек далеких северных гор, словно небо в изморози, словно… Голос у нее был тихим, сипловатым, и Ашвари слушала ее так внимательно, как только могла – лишь бы ни одной нотки, ни одного перелива этого голоса не пропустить мимо ушей. Много позже, вечером, ее спутница ушла отдыхать – тогда уже Ашвари узнала от нее самой, что она пришла из глубин Лореотта, узнала и то, почему она прячет лицо. А вот эта девушка, назвавшая себя Меред, осталась. На все расспросы она отвечала коротко, сдержано, явно через силу, и танцовщица не знала, как к ней подступиться, что у нее спросить… Из того немногого, что рассказала о себе гостья, Ашвари поняла, что девушка некоторое время тоже странствовала со скоморохами – разве что далеко отсюда, не в Тиннереде. Ее улыбка, всего лишь пару раз мелькнувшая на тонких губах, напоминала солнечный луч, пробившийся сквозь плотную завесу тяжелых облаков, или дуновение первого весеннего ветерка. Она чаще отмалчивалась, слушала, говорила вежливо, но прохладно, изредка хмуря брови, если кто-то пытался ехидно поддеть ее. Забитой назвать Меред нельзя было – скорее, замкнутой, отрезанной от всего прочего мира и людей в нем, далекой, и это пробудило искреннее любопытство Ашвари. Долгое время она отнекивалась, когда скоморохи предложили ей вспомнить то, чему ее учили во время странствий с труппой – а потому ее оставили в покое. Но когда кто-то затянул старую, известную во всех краях песню о Желтоглазой Аллир, Меред вдруг подпела, и в гуле знакомых голосов ее голос Ашвари сразу же различила – и наслушаться не могла. Птица пела так, как не пел никто, и черты ее лица менялись, освещаясь изнутри, сглаживаясь, и на уста ей слово ложилось шелком, васильковым лепестком… Постепенно остальные тоже затихали, желая получше расслышать, и в итоге песню она допела одна, окруженная молчанием и тишиной. А потом Нэлен, мальчишка, ученик жонглера, робко спросил: - А ты знаешь «Крылья твоей ладьи»? Меред, открыв глаза, удивленно взглянула на мальчишку и неуверенно улыбнулась ему: - Знаю. Нэлен попросил ее спеть – и она исполнила его просьбу, чуть заметно качнув головой, словно что-то для себя поняв или решив. И когда она начала, Ашвари поняла, что так просто теперь ей от незнакомки не уйти. Знаешь, как говорят? Всему есть свой час и срок. На радость и на беду отмерено нам сполна. Забыть бы и мне пора – да только хранит песок Следы твоих ног босых, и их все не смоет волна. И каждый проклятый день меня зовут на причал Чайки, чьи крылья так похожи на паруса. И ночь опадает с гор со звездами на плечах, И мне мерещатся в ней отныне твои глаза. В борт корабля волна билась бездомным псом, Когда провожали мы ладью, что ушла в туман. С тех пор мне берег морской дороже, чем отчий дом, И солон мой взор теперь, вобрав в себя океан. И птицы мне говорят, что нету назад пути Для тех, кого моря синь отметила, как своих, Что ты почиваешь на дне, и сердце в моей груди Рвется, зовет тебя, как не звало других, Как никого ему и никогда не звать. Душу всю растрепав, ветер уносит прочь Обрывки ее к тебе, в хлябь моря, где вечно спать Тебе теперь, жизнь моя, с тех пор, как старуха-ночь Украла тебя, забрав корабль твой в страшный шторм, Звезды на снасти вам упавшие возложив… И крылья твоей ладьи обглоданы солью волн, Обрывки твоих парусов подводный поток ворошит. И крылья твоей ладьи тебя вознесут туда, Где море спокойно век и где тебе вечно плыть. Меня же, как срок придет, возьмет за тобой вода - И до тех самых пор мне тебя не забыть. Ашвари и сама не заметила, что тихонько напевает мелодию, впервые услышанную ею в тот вечер. На юге таких песен не знали – там не славили тоску, не плакали по мертвым, не ждали тех, кто уходил, зная, что может не вернуться – но этот странный плач почему-то глубоко запал в сердце, и теперь она часто неосознанно начинала напевать его. Опомнилась танцовщица лишь тогда, когда Меред вдруг негромко кашлянула. - Ты знаешь эту песню? – голос девушки звучал тихо – и осторожно. Ашвари, решив, что та боится быть услышанной посторонними, заметила: - Можешь говорить, не боясь – здесь ребята ничего не нашли, так что считай, что пока что мы с тобой просто прогуливаемся под луной. Через две версты уже нужно будет в оба глядеть, а пока нам не грех и поболтать, - она бросила на Меред взгляд и успела заметить, как девушка морщится и хмурится. - Зачем мы тогда пошли в сторону, которую уже разведали? Могли бы выбрать другое направление, времени не теряя. - Не получится, - Ашвари терпеливо покачала головой, - Здесь путь один, а дальше идти отряд не мог, вон какая темень стоит. Что же до твоего вопроса – нет, не знаю. Впервые услышала от тебя. Очень красиво, - помолчав, она задорно добавила, - Хоть и несколько заунывно, на мой вкус. Это песня твоей земли? Меред некоторое время колебалась, словно не зная, стоит ли вообще отвечать и заводить разговор. Ашвари не торопила ее – по чести, она и сама не была уверена в том, надо ли пытаться разговорить Птицу, или лучше оставить ее в покое. Ночь стояла колючая, серебряная, словно шаль чопорной богатой дамы, и вокруг них разливалась прозрачная тишь. На сердце было спокойно и тихо, ничто ее не тревожило, и она специально выбрала дорогу подольше, чтобы получить хоть малейшую возможность узнать эту девушку получше. Судя по всему, Меред не вела ни с кем особо тесной дружбы, да и раскованной ее нельзя было назвать – а с такими Ашвари никогда не пересекалась. - Да, - через время девушка все-таки ответила ей, не глядя на Ашвари. Выглядела она сосредоточенной и явно не собиралась вдаваться в подробности, но для себя танцовщица решила, что ответ станет своеобразным знаком – и теперь отступать точно не собиралась. - Откуда ты родом? – она пытливо склонила голову набок, - При нашей первой встрече ты ни слова не сказала об этом – разве что сообщила, что идешь из Келерии. - Из Паррена, - пробурчала Меред, и Ашвари понимающе кивнула: она так и думала – ведь Нэлен тоже знал этот напев. Да и косы детям андарских степей отмечало солнце – мальчишка вон совсем золотился, словно огонь или яркая медь. У Меред же волосы отливали благородным темным вином, и Ашвари слышала, что такой оттенок бывает только у тех, кто родом с самого взморья. Вдруг Птица метнула на нее неуверенный взгляд и без тени какой-либо эмоции поинтересовалась, - А ты? От неожиданности Ашвари чуть было не споткнулась. Она никак не ожидала, что Птица проявит инициативу, думала, что из нее слово за словом придется выбивать, а тут… Впрочем, танцовщица быстро пришла в себя. - Родилась я очень далеко отсюда – в портовом городке юга, Шаванти. Знаешь, где это? Она взглянула на Меред как раз вовремя, чтоб увидеть, как та отрицательно качает головой, по-прежнему не глядя на Ашвари. Эта ее отчужденность почему-то невероятно притягивала, словно магнитом, и танцовщица с готовностью продолжила: - За Эйнарвисским морем лежит остров Меариви. Мой город был самой северной его точкой, единственным портом на много верст – там вокруг пустыни и скалы, и через Шаванти велась вся внешняя торговля. Весь остров тянется далеко на юг, и мне, как и многим жителям города, неведомо, что находится за песками, - она усмехнулась, - Но мне всегда хотелось посмотреть на мир за морем. Вот и сбылась мечта. - Это же и впрямь слишком далеко, - голос Меред по-прежнему почему-то звучал негромко, осторожно, и понять, о чем она думает в этот момент, Ашвари не могла. Решив продолжать разговор до тех самых пор, пока Птице наконец не надоест беседа, танцовщица пожала плечами. - Далеко – ну и что? От Паррена до Келерии, кажется, тоже не пять верст, - Меред неопределенно дернула плечом, и Ашвари поняла, что пока что девушка не будет рассказывать, почему она сама ушла прочь с родных берегов. Отметив про себя, что попытается выведать все позже, ведунья продолжила, - У нас не особо много вариантов для простых семей: либо иди работать в порт, или в ремесленники подавайся. Мне ни того, ни другого не хотелось, а потому я с детства родителям говорила, что уйду однажды счастья по свету искать. Мать меня даже отговорить не пыталась, а вот отец грозился, что запрет, если только к кораблям сунусь. Я пыталась, конечно, когда совсем уж глупой и мелкой была – да моряки тогда меня напугали, обидеть хотели… Суть не в этом, конечно – но в тот день я и узнала, что могу колдовство творить, - Ашвари вспомнила, как от нее, перепуганной насмерть девчонки, убегал юнга, мигом протрезвевший после того, как она случайно подпалила ему штаны, чтоб не лез. Вряд ли нужно было сообщать об этом Меред именно сейчас, а потому она как ни в чем не бывало подытожила, - И горожане тоже узнали. Меня отдали на обучение к алхимику, старому Мадире, и тот долго убеждал отца, что нужно отпустить меня. В Шаванти ведьм не особо жалуют, так что житья бы мне не дали, и скоро семья моя смирилась. Друг отца, капитан одного из кораблей, согласился отвезти меня в порт Тиннереда и проследить, чтобы здесь я попала под крыло какой-нибудь гильдии, школы, как уж это у вас зовется… В общем, довезти-то он довез, а в Тиннереде как раз тогда была труппа Трисса. Они меня почуяли, разыскали и сразу же забрали к себе. С тех пор я с ними. Закончив рассказ, она вновь посмотрела на Меред. Птица не изменилась в лице, не выказала никаких признаков того, что история Ашвари заинтересовала ее настолько, что она готова выложить свою, и танцовщица разочарованно вздохнула. Впрочем, Меред не стала обрывать разговор, и это давало какую-никакую, но надежду. - И давно? – Птица все же взглянула на нее искоса – и тут же отвела взгляд. Это немного злило Ашвари, а еще раздразнивало сильнее, и она решила, что не отстанет от этой женщины ни за что, покуда не поймет, что творится за всеми ее щитами и бесстрастно-спокойными масками. Сейчас Меред была спокойна, но Ашвари хорошо помнила, как та деревенела в ее присутствии на людях, как отводила глаза, словно желая спрятаться, как напрягалась, стоило танцовщице подойти к ней и заговорить. Девушка предполагала, что вызвано это теми обстоятельствами, при которых они, скажем так, познакомились поближе, и это даже забавляло ее – и вместе с тем внушало еще большее любопытство: ее крайне интересовали мысли самой Меред по этому поводу, однако интуитивно она понимала, что в лоб такие вопросы задавать никак нельзя, иначе Птица уж точно выпорхнет из ее рук и никогда не позволит коснуться ее снова. Во всех смыслах. - Уже… давненько, - припомнив, ответила она, изумляясь тому, что все эти годы пролетели незаметно, - Двенадцатый год пошел. - И сколько тебе было, когда тебя увезли? – Меред проговорила это тихо, однако Ашвари все равно уловила тонкую-тонкую нотку интереса. Хочешь знать, сколько мне лет, птичка? Уже хорошо. - Пятнадцать, - она постаралась, чтоб в голосе ее не проскользнуло это ехидное ликование: что-то подсказывало ей, что Меред спрашивала, исходя из личного интереса, вовсе не из праздного любопытства. - Понятно. Молчание снова пролегло между ними. Если Меред о чем-то и думала, то даже пытаться предположить, о чем, было бессмысленно. Снег тихо поскрипывал под ее сапогами, взгляд ее был устремлен в ночь, и лунный свет ложился резкими штрихами на ее скулы. Кончики ее волос едва доставали плеч, укрытых дорожным плащом, и этих мягких прядок касался ветер, задумчиво путая их. Тишина не нравилась Ашвари, и она готова была говорить о чем угодно, лишь бы слышать ее голос – хоть по одному слову, хоть по короткому звуку, слетающему с губ. - У нас на юге снега нет, - не думая, выдохнула она, отворачиваясь от Меред и глядя перед собой, легонько улыбаясь. И скорее ощутила, чем увидела, как Меред слегка повернула к ней голову. - Совсем? - Совсем, - утвердительно кивнула ведунья, - Зимой разве что дожди приходят. И штормы у берегов, в море не выйти. Но снег я впервые в Тиннереде увидела, - она тихонько рассмеялась, вдруг с удивлением осознав, что гораздо приятнее говорить вот так, первое, что в голову придет, не выбирая из бесчисленного множества всех возможных вопросов один, который помог бы ей пробить броню этой девушки, - Знала бы ты, что со мной было! Я слыхала, конечно, о том, что за Эйнарвисским морем зимой стоит страшный холод, но уж никак не думала, что при этом еще все будет снегами укрыто! Меред хмыкнула: - Представляю, - помолчав, она неожиданно добавила, - Хотя здесь еще не так уж и холодно. На севере морозы такие, что деревья лопаются. Ашвари удивленно сморгнула, так и не сумев понять, что ее поразило больше – сам факт, рассказанный Меред, или то, как много слов та сейчас сказала. Когда дар речи все-таки вернулся, девушка неверяще рассмеялась: - Ох… Ты-то, понятное дело, к такому привычная – а меня не пугай, меня такие морозы страшат. Я под солнцем росла, и север мне чужой, прости уж. Но я с радостью послушаю о нем, если ты захочешь об этом поведать. Последняя фраза прозвучала как-то вкрадчиво, и Ашвари укорила саму себя за это. Ей нужно было расположить к себе Меред, а сейчас та напряглась – ведунья ощутила это почти что кожей, хотя ничего, казалось бы, не изменилось в том, как она держала себя. - Я не очень умею рассказывать, - помявшись, наконец промолвила Меред. Это было сказано словно признание, и Ашвари ощутила, как сердце кольнуло странной слабостью. Наверное, ты и сама как те горы – молчаливая, северная, с холодными ветрами вокруг… Но даже жесткий камень, до самого сердца промерзший, под солнцем может зацвести. Если ты сама позволишь, если только дашь подойти. Девушка поняла, что неотрывно смотрит на Меред, на ее лицо, все же различимое во мраке ночи. В темноте всегда ее память обострялась, и так некстати вспомнились губы Птицы в каком-то миллиметре от ее собственных губ, губы, которые потом целовали ее саму… Ведунья заставила себя отвернуться, однако девушка явно заметила ее внимание, слишком пристальное. Она вновь как-то одеревенела, а затем негромко заметила, - Да и не ко времени сейчас. Раз уж разведка выпала на нас, не стоит отвлекаться. Может, как-нибудь позже. - Хорошо, - Ашвари захотелось самой себе отвесить тяжелую оплеуху. Она не очень понимала, что сделала не так, что заставило Птицу вновь отпрянуть и закрыться, однако надо было предвидеть все. Общаться с ней – все равно, что на ножах танцевать. Неверный шаг, и все насмарку пойдет. Она предполагала, что щекотливые темы вообще не стоит затрагивать – по крайней мере, сейчас, да и весь разговор сам собой свернулся по итогу. Впрочем, это не слишком ее тревожило – Ашвари была из тех, кто любил сложные загадки, а Меред виделась ей самой сложной загадкой из всех, что ей встречались на ее веку. Она вновь украдкой окинула Птицу тихим взглядом: девушка, сосредоточенная и серьезная, снова была увлечена одним лишь ей ведомым поиском, и ничего другого для нее не существовало – ни Ашвари, ни этого ночного неба с разлитой по облакам ртутью, ни посторонних мыслей… А если что-то и было, то Меред упрятала его за непроницаемую стену, ломать которую танцовщице не хотелось вовсе. Когда придет время, когда поймешь, что к чему – сама отворишь мне двери. Уж что-что, а ждать и стучаться я умею отменно. В голову неожиданно закралась крамольная мысль – раз уж одну ошибку она сделала, то почему бы не проверить все прочие, и девушка хмыкнула: - Только перед тем, как рассказывать соберешься – скажи мне. А то гляди, напряженная опять, как тетива натянутая, а это не дело. А это прозвучало почти как обещание – безмолвное, из тех, какие говорят не словами, а взглядами, движениями рук, наклонами ресниц, и Меред как-то склонила голову в сторону, поспешно отворачиваясь от Ашвари. Этот жест ведунья тоже не смогла никак истолковать – он мог означать все что угодно. - Ашвари, - вдруг негромко позвала Меред, и ведунья ощутила, как от ее голоса, который так по-особенному окрашивал ее имя – так произносить ни у кого не получалось, она не помнила, чтобы кто-то так вымолвил, с долгой раскатистой «р» и ласковым мягким «ш» - по позвоночнику бегут мурашки. Справившись с собой, танцовщица со спокойным интересом взглянула на нее, подмечая все детали, все тени на ее лице и костеря себя последними словами. Кто уж знал, что вот так сложится, кто знал… - Что такое? Голос прозвучал безмятежно, и ветер сразу же унес его в ночь, рассеивая над холмами, рассыпая на ноты, оттенки, на бесшумное эхо. Меред не смотрела на нее, но Ашвари буквально видела это небо за узором изморози, таящееся в ее странных глазах, на дне льдисто-голубых радужек, обрамленных темно-серым окоемом цвета стального штормового моря. - Когда будет время, когда все это закончится, - она неопределенно повела рукой, - Мне бы хотелось поговорить с тобой… кое о чем. Есть вещи, которые… мне бы хотелось обсудить. Сердце почему-то едва не сорвалось на бег, и Ашвари подивилась себе: совсем как девчонка несмышленая. Заставив себя спокойно дышать, она все так же безмятежно уточнила, старательно пряча беспокойную улыбку: - Какие же? - Когда будет время, - чуть ли не по слогам ответила Птица, буквально отсекая слова. Почему-то хотелось улыбаться, но Ашвари не совсем понимала причину такого странного, совершенно неуместного здесь и сейчас веселья. - Я даже не сомневалась в таком ответе, - чуть слышно пробормотала она, когда ветер особенно протяжно взвыл. Ей казалось, что он похитил все звуки, растворил их в себе, да только он же донес до нее тихое, шепотом сказанное: - Раз не сомневаешься – не спрашивай. Снова ночь наполнилась тишиной и молчанием, однако теперь что-то в груди Ашвари чутко звенело, едва ли не сияло обломком солнца. Исход такого разговора мог быть любым, она прекрасно понимала это – однако страшно ей не было, лишь совсем немного нервно. Подняв голову к небу, в котором тускло мерцала луна, танцовщица прикрыла глаза и выдохнула: - Когда будет время.