Дикая охота. Предел зимы

За жестким пологом палатки на мягких лапах бродил серый рассвет, не оставляя ни единого следа на выпавшем за ночь снегу. Здесь часто бывало так: северное утро разгоралось медленно, бледное и колкое, и ночь ему уступала свое место нехотя. Сумерки долго-долго висели над склонами, постепенно высветляясь – и наступление рассвета Ивушка скорее чувствовала, чем видела. Словно рябь от далекой волны, идущей от другого берега озера и практически угасшей, стоило ей достигнуть кромки этой стороны. Но она умела ощущать тонкое всем своим существом, а потому знала наверняка: солнце, пока еще тонущее за краем мира, поднимается наверх по звездным ступеням – хоть и до того, как ослепительная монетка выплывет из небесной лазури, оставалось еще больше часа. А значит, можно еще вот так, еще немного, еще чуть-чуть – покуда она не ушла, и покуда руки ее, тяжелые и надежные, обнимают Иву. Аллэивар спала, и мягкий огонек под треугольной брезентовой крышей ронял на ее лицо легкие лучики. Ивушка так и не погасила колдовского сияния – лишь чуть притушила его, успокоила, чтобы оно не резало глаза, и чтобы ее Аллэи могла уснуть. Моя Аллэи… Боги, моя. Вся-вся, до кончиков ресниц, а я – ее. От этой мысли захотелось смеяться, а сердце радостно зашлось быстрым бегом, норовя выпрыгнуть из груди. На губах все еще держалась сладость ее поцелуев, и голова шла кругом от того, как уютно и крепко она обнимала – так, будто Ивушку боги создали именно для ее ладоней, вылепили ее, словно статуэтку из белоснежной глины, и вложили в эти шершавые, сильные руки. От одного этого теплого, такого верного ощущения она млела и чувствовала себя какой-то совсем слабой, крохотной и… Нужной. Самой нужной, самой дорогой и желанной на свете. Пока сон не сморил уставшую за весь день Ищущую, они глядели друг другу в глаза, и сердце Ивы колотилось как сумасшедшее, и глаз она своих не могла отвести от темного зрачка, заполнившего бездонной мглой почти всю радужку Аллэи. От этого тяжелого взгляда по коже расходились молнии, и становилось как-то жарко, нестерпимо жарко, и тело судорожно ловило ее прикосновения, и глупая рубаха так мешала ощущать ее еще ближе… От этой мысли теперь, когда Аллэивар, приоткрыв рот, негромко посапывала в подушку, такая славная и теплая, Ивушка смутилась, пряча лицо у нее на плече и чувствуя, как разом вспыхнули щеки. По-прежнему это казалось чем-то запретным, слишком волнующим, и она старалась не думать о том, что было бы, если бы эти пальцы касались ее обнаженного тела. Ох, матерь всех богов, не думать!.. Чувство, пришедшее к ней сейчас, чем-то напоминало стыдливое оцепенение, почти что ужас – если бы не то, как сильно ей того хотелось. И от этого становилось еще более стыдно. Аллэи забормотала что-то сквозь сон, крепче прижала девушку к себе, и та с наслаждением вдохнула ее родной запах, касаясь щекой нагих ключиц, не прикрытых серым воротом рубахи. Кожа у эльфийки была на удивление мягкой – Ива никогда бы не подумала. Уткнувшись носом в нежную впадинку над косточкой, девушка легонько поцеловала ее, закрывая глаза и улыбаясь. Это было так хорошо, так дорого и правильно, что ей отчаянно захотелось, чтоб время замерло, застыло для них обеих – только бы эта дремотная, сладкая нежность текла по их венам, оплетая их невидимым золотым коконом, что был мягче лебяжьего пуха. И ничто больше не имело значения. В морозной тишине рассвета меж палаток неспешно прогуливался ветер. Ива слышала его легкие шаги – казалось, всегда слышала, просто никогда о том не задумывалась, а теперь… Тут же кольнуло в сердце, и Ивушка ощутила себя виноватой – она и вовсе позабыла рассказать Аллэивар о Скрытом человеке. Впрочем, это можно было сделать и утром, и беды особой в том не было, да только все равно что-то в груди с укором царапнуло. Ивушка долго вздохнула, поудобнее устраиваясь в кольце рук эльфийки и твердо решив, что расскажет обо всем Аллэи позже – когда у той будет время. Ей же с утра обратно на пост, подумалось ей, и следом нахлынула легкая и тихая грусть. Ищущая редко приходила в лагерь на ночь рано, если вообще приходила – чаще всего в это время девушка уже спала и даже не слышала, когда Аллэивар забиралась в палатку и укладывалась у нее под боком, не смея ни дотронуться до нее, ни позвать… Но теперь она обнимала – прямо сейчас обнимала так, что все тревоги сами собой таяли, растворяясь за пределом их двоих, сплетенных и остро единых, и Иве впервые за долгое время было так спокойно. Снежинки, подхваченные ладонями ветра, пели серебряными бубенцами в прозрачных косах воздуха. Закрыв глаза, Ива слушала этот тонкий-тонкий звон, искристый и мерцающий, и с каждой секундой песнь та затягивала ее все глубже, вбирала ее в себя и окружала ее, постепенно заполняя всю девушку, с ног до головы. Так бывает, когда долго роешь ямку на прибрежном песке, а потом она вдруг начинает наполняться водой. Вот и звук, подобно этой воде, вливался во все ее клетки, даже в резь линий на ладонях, даже во впадинки на ее руках – и она растворялась в нем, ощущая себя ленивой волной, что неторопливо качает в своей глубине нити озерной травы с кружевными глянцевыми листьями. В звон колокольцев зимы вплетался и шорох дыхания Аллэи, и Ива почти слышала, как воздух в ее груди поет бессонным морем ковылей, взбирающихся на серый горный склон. Да, пожалуй, больше всего звук ее дыхания напоминал шелест ковыля под ветрами… С каждым мгновением различать звук и делить его на ноты становилось все проще. Ивушка уже слышала и голос вьюги, что скиталась на соседнем перевале, кутаясь в дорогие и колкие белоснежные меха. А еще дальше в этот предрассветный час под сенью заснеженных деревьев в самом сердце Гарварны выводил свою песнь волк, и под лапами его, тяжелыми, с намерзшими на шерсть кристалликами льда, скрипел и хрустел наст. Это ощущение было волшебным. Тело ее, теплое и мягкое, сейчас находилось в руках Аллэи, и высшего блаженства ей испытывать никогда не доводилось – а сознание плыло тихим потоком в бесконечность, вслушиваясь в голоса мира. Эти два чувства мешались – телесное с одной стороны и бесплотное с другой – и где-то между тем и другим была она сама. Словно дрейфующий в осеннем прохладном ручье рыжий ивовый листок с россыпью мелких капель вдоль светлой жилки… Надо же, и как жила раньше без того? Мысль на этот раз не слишком потревожила хрупкую реальность, и песнь ветра не отступила – Ивушка по-прежнему слышала ее, погружаясь в нее все глубже. В ней бились сердца живых, в ней билось сердце земли и горячее сердце солнца, и чье-то странное, огромное сердце, наполненное пустотой и золотом, и бархатной мглой, и вместо сосудов его оплетали искристые хвосты комет – а еще чьи-то голоса… Их было много, и поначалу они напоминали ровный гул, с каким перетирает муку мельничный жернов – только гораздо глубже, мощнее. Затем он тоже распался на отдельные звуки, как распадался ветер, стоило ей вслушаться повнимательнее. Когда вдруг каждый звук обрел свою ноту, свою живую плоть, она даже испугалась – вспомнились слова Махаравьи о шепоте Звезды Зимы, и Ива испуганно отдернула поток своего сознания, готовая в любой момент оборвать связь с ветром. Однако спустя несколько секунд, показавшихся ей вечностью, девушка вновь позволила себе раствориться в этой гармонии и стать ее частью. Голоса покуда не страшили ее – в них то звучали обрывки смеха, то задумчивые нотки, то проскальзывало что-то неуловимо светлое, доброе… А еще кто-то пел. Голос был женским, даже скорее девичьим – молодым, звонким, но при этом мягким. В нем искорками солнца звенела улыбка и монетками бликов на воде рассыпалась радость. Он звучал то громче, то тише, выводя незамысловатую мелодию. Иногда он заглушал все остальные, и в такие моменты Ивушке думалось, что она вот-вот разберет слова. Они казались обрывками тонкого кружева, которое она точно смогла бы сплести воедино, если бы только сумела прикоснуться, дотронуться… Но звук не удержишь в ладонях – как воду, как ветер, как запах уходящей осени, и ей оставалось только любоваться прозрачным переливом этого чаровного голоса. Звуком можно было рисовать – так говорил Махаравья, да и сама Ива знала это. Вот голос незнакомки, поющей на неведомом языке, взлетел к самым звездам – и девушка вдруг где-то на грани сознания увидела ласточек, взмывающих в густую синь, и диких лошадей, в чьих гривах рассыпалось на пряди солнце, и танец светлячков над озерной водой пьяной летней ночью… Вот он стал тише, и густой туман лег на тихую гладь задумчивой реки, в зеркале которой отражались гроздья алой рябины – знать, дело к осени. Вот невидимая женщина – а может, и вовсе несуществующая - вдруг рассмеялась чему-то, что было ведомо лишь ей, и лепестки голубого льна полетели следом за ветром, словно крохотные синие пичужки. Как же красиво… Завороженная, Ива слушала, не зная, кто это, где они, не зная ровным счетом ничего. А потом вдруг все остальные звуки отступили, и в живой тишине, что никогда не бывала абсолютной, прозвучал вопрос. Кто ты? Любопытство папоротниковой веточки, только-только разворачивающейся из тугой спирали навстречу солнцу по весне. Ива от неожиданности чуть было не потеряла связь, испугавшись, но голос мира словно сам подхватил ее теплыми и мягкими ладонями, услужливо подталкивая ближе к невидимой собеседнице. Неуверенно и робко, не зная, что делать, Ивушка мысленно спросила. Я?.. Да. В голосе послышалась веселая требовательность – совсем ненавязчивая, впрочем. Словно крохотная птичка, клонящая голову набок и глядящая блестящим черным глазом на человека, тянущего к ней ладонь. Я… меня зовут Ива. А кто ты? Ветер. Часть его, его голос – один из сотен. Ты ведь тоже голос ветра! Вновь эта сверкающая россыпь смеха – будто драгоценные камешки из чьих-то щедрых рук. Иве показалось, что она почти что видит перелив солнечных лучиков на цветных гранях. Памятуя предостережение Махаравьи о песнях Королевы Зимы, Ивушка с опаской спросила. Ты Ярис? Нет! Ладонь, яростно бьющая по воде. Брызги – холодным сияющим крошевом во все стороны. Но без злости, совсем не сердито. Я друг. Я пою тысячи лет – колыбельные мирам. Чтобы вы, живые, видели золотые сны – видели солнце, а не кошмары, чтобы стихали штормы, чтоб солнечные ветра не сжигали землю, что вас растит. Разве пела бы так Ярис? В голосе послышался почти укор. Ива неуверенно ответила. Нет… Ты красиво поешь, кажется. Не страшно совсем. То-то же! Речная озорная волна, накатывающая на крупный голыш с гладкими боками, чтобы в следующий миг увлечь его в прозрачную глубину, где поток так весело играет с такими же камешками. Давно в песнь мира не вслушивались те, кто еще не соединился с Изначальной Пустотой… Ивушке показалось, что собеседнице хотелось выслушать ее, узнать. Я только учусь… Мне нравится очень – такое невероятное, такое дивное это волшебство! Никогда бы не подумала, что можно так… Верно – нет красоты глубже этой. Голос показался мудрым, древним, немного таинственным. Иве казалось, что в голосе этом – синие тени, сгустившиеся над заросшим кувшинками прудом, тяжелые ягоды черники, клонящие ветку к самому зеркалу темной глади… Голос ее был оттенками синевы – такими разными, такими плавными, перетекающими друг в друга. Звук и впрямь имел цвет, имел образ, и при том не один. Незнакомое существо снова обратилось к ней. Чем чаще слушаешь, тем более чутко слышишь. Тем больше видишь. Ветер умеет показывать другие миры – и ты научишься со временем видеть их, научишься читать человеческие сны по шороху дыхания, будешь чуять запах радуг и звезд. Я долго училась… но теперь нет для меня границ. Ты человек? – допытывалась Ивушка. Странно было говорить с пустотой – в другое время она наверняка решила бы, что сходит с ума, раз слышит чужой голос в собственной голове. Только ясно она понимала, что сознание ее сейчас отделено от тела, что оно медленно растекается по миру, по тропкам меж звезд и облаков, позволяя ей слиться со всем живым и существующим, а потому не боялась. Это было очень странно – но не страшно. Ветер, вкрадчиво отозвалось неведомое создание – голос его запутался в резных веточках полыни, в этом прозрачном бледно-зеленом мареве, пахнущем диким дурманом и сном. Всего лишь один из голосов ветра, единое с ним существо. Не каждый может услышать мою песнь – вот я и пришла поглядеть на тебя. Но как ты узнала, что я слышу? Нам ведомо о тех, кто пытается услышать песни потоков, ответила незнакомка – почему-то Ивушке казалось, что это женщина. Голос ее то дробился эхом, звуча со всех сторон – но тише, то звучал прямо над ухом, простой и так похожий на голос человека. Сквозь это эхо она слышала, как от дальних звезд с тихим звоном летят прозрачные волны света, напоминающие подхваченные чьими-то игривыми руками вуали. У тебя есть имя? Мне не нужно оно. Смех рассыпался дробным эхом, отражающимся от невидимых скал, в несуществующих темных пустотах. Я есть голос мира. Позови ветер – и я приду к тебе сквозь миры и версты. А ты знаешь о Лилен? Ива только сообразила, что незатейливая песенка по-прежнему звучит где-то далеко-далеко – звук то становился осязаемей, то снова пропадал. При этом тот же голос говорил и с ней, а потому становилось немного не по себе. Словно ощутив то, как девушка напряглась, незнакомка вновь рассмеялась. Не бойся. Мир помнит все, сказанное однажды – а мои песни он любит. Потому ветра, что летают выше солнц, часто носят на крыльях мои колыбельные. Словно в подтверждение этому слова, сплетенные кружевом незнакомой речи, влились в уши, и Ивушке показалось что она видит перламутровый туман, высвеченный косыми лучами солнца, а в нем – размытый темный силуэт, медленно удаляющийся прочь, танцующий… А голос Королевы Зимы слышен здесь? – опасливо спросила она. Собеседница негромко ответила. Нет. Да и услышать ее тебе не под силу – никому не под силу, если уж по чести. Здесь – лишь дрейф человеческих мыслей, песни лун, голоса богов и приливов. Тебе нечего бояться, человеческая девочка. Иве подумалось, что если бы ощущение тела было сейчас более надежным, она бы точно кивнула. Обычно она не слишком доверяла кому бы то ни было, в особенности если плоти оно не имело. Но сейчас тревоги девушка не ощущала – разве что тысячи вопросов вертелись в голове, и разузнать хотелось все и сразу же. Впрочем, Ветер – так она решила называть незнакомку – не ответила на предыдущий вопрос. Так все-таки, ты знаешь что-нибудь о Лилен? Ничего ни о ком наверняка я не знаю, безмятежно пропела Ветер. Я лишь пою здесь, слушаю вас, живущих под солнцем, слушаю сердца миров. Может, и вспомню однажды что-нибудь про того, кто зовется этим именем, если однажды ветер принесет память о нем на крыле. Ты расскажешь мне, если так случится? Это женщина… Не человек, в ней иная кровь. Она давно ушла из нашего мира – говорят, она умела слушать Первый Ветер. Как интересно… Задумчиво тянущийся звук, пригнувшиеся к земле нежные цветы, слушающие шепот матери земли. Что же, если случится – расскажу. Если позволишь прийти к тебе, конечно. Что это значит? – сбитая с толку Ивушка даже не поняла, что имеет в виду Ветер. Та вновь рассмеялась – трепет мотылькового синего крыла, присыпанного легчайшей цветочной пыльцой и расчерченного едва заметными прожилками. Во сне люди умеют видеть другие миры – миры, в которых у ветров есть лица. Если разрешишь прийти к тебе в сон, я сумею принять то обличье, что раньше носила – и поведаю тебе обо всем, что узнаю. Да и любопытная ты. Мне интересно с тобой будет – хоть с ветром и так славно говорить, а иногда хочется и живых послушать. Ива на один миг даже растерялась. Махаравья ничего не говорил ей о подобном – а потому стоило бы спросить его о том, возможно ли это вообще, как это… Однако Скрытого человека сейчас рядом с ней не было, и совета ей он дать не мог. Не бойся меня – я не причиню тебе зла, продолжила Ветер. Ивушку вдруг окутала невесомая нежность летнего вечера, легкие и прозрачные потоки тепла, стелющиеся на ковылевых волнах. Наверное, так собеседница успокаивала. Ты просила узнать о Лилен – и я помогу тебе, только и всего. Ты ведь тоже слушаешь песню ветра, а значит, ты мне сестрица. Отчего же не помочь сестрице? Я ведь и не злая вовсе, Ива. Последнее прозвучало почти что с укором, и русалки – а может, рыбы – недовольно плескали переливающимися радугой хвостами в волнах чистой-чистой реки… Ивушка слышала этот звук так ясно, словно те воды разливались прямо за ее спиной, а меднокосые хозяйки реки с лукавыми улыбками подкрадывались все ближе. Ну что же, приходи. Только как мне узнать, что это ты? Сны иными будут. Прозрачными, тонкими, словно шелк, легкими… И повсюду в пространстве этих видений будет песнь мира… Шепот скользнул по рукам атласной лентой звука, растаявшего в тот же миг. Где-то за плечом Ветер пела незнакомую колыбельную на незнакомом языке. Можешь ли показаться сейчас? Ты едва ли увидишь – только тень. Тень мира, в котором у меня есть лицо. Короткое мгновение, еще короче секунды, короче взмаха ресниц – и под веками стало светло. Сияние это рябило, словно Ивушка смотрела сквозь стену дождя, а по ту сторону этой стены на нее смотрела… Ива не видела – успела различить лишь открытые ладони, которые незнакомка тянула к ней, черты лица – вроде человеческие, но и при том какие-то иные, и глаза: выразительные, с красивым разрезом, светлые-светлые – только цвета не разобрать. Женщина улыбалась ей, и улыбка у нее тоже была нездешняя, какая-то странная – а может, так казалось из-за ряби пространства. Остального она даже разобрать не смогла: в следующий же миг видение пропало – только остался где-то в сознании отпечаток ее лица и эти огромные светлые глаза, назвать которые человеческими язык бы не повернулся. Такой и приду к тебе, весело и звонко воскликнула Ветер, и еще на секундочку перед глазами растеклась солнечная пелена. Такой и пожалую – если впустишь. Впущу, заверила ее Ивушка, и собеседница счастливо рассмеялась. А девушка поймала себя на том, что теперь ощущает ее взгляд – и от этого стало как-то не слишком уютно. Впрочем, ощущение совсем скоро исчезло – так, как уходят обратно в море волны, оставляя тонкий просоленный след на кромке песка. Вот и славно, дочь человечья. Хочешь еще послушать со мной мир? Иве и хотелось – и вместе с тем как-то так сильно тянуло назад, так требовательно и остро, словно звал кто-то. Вспомнилась мягкость рук Аллэи, вспомнилось, что вот-вот она уйдет в дозор, а это означало, что времени на двоих у них не так уж и много до восхода солнца. Мне нужно обратно. Но я обязательно еще вернусь слушать ветер. У него каждый раз иные сказки, с сожалением заметила Ветер. Они не повторяются. У них у всех – свой звук, своя вязь нот… В следующий раз ты можешь и не услышать о том, как поет под жесткой корой древесная кровь, ползущая от корней к листьям, напитывая их звоном подземных вод… Или о том, как тихонько по скорлупе расползается трещина, когда крохотный птенец в уютном теплом гнездышке понимает, что пришла ему пора увидеть мир. Ах, столько есть сказок! Слышишь, о чем он шепчет сейчас?.. Ива слышала. В ветер вплеталась песнь рыбацких снастей, в которых запутались пустые раковины, а еще – дремотное бормотание сосновых крон, царапающих подбрюшья распушившихся от снегов туч. Это была непередаваемо красивая песнь – однако ощущение зова нарастало, и что-то в Ивушке тревожно и настойчиво кричало: идем. Как бы ни было это волшебно и хорошо – идем же! Я приду скоро. А сейчас – до встречи. Послышался разочарованный вздох, который превратился в эхо, в шелест птичьих крыльев, а потом все звуки схлынули, и Ивушка ощутила, как ее сознание вновь входит в клетку ее тела – и это было почему-то больно, как-то тоскливо и неправильно. Хотя тяжелое тепло рук Аллэи несколько смягчило эти ощущения, и сонная сладость навалилась на Ивушку, заставляя ее еще сильнее прижаться к мирно спящей эльфийке. А потом у сердца нестерпимо остро кольнуло болью – так, словно кто-то сжал холодной рукой невидимый клубочек света в ее груди, силясь раздавить его. В один момент Иве показалось, что она задыхается, а в следующий она уже тормошила Аллэивар. - Аллэи, Аллэи! – эльфийка сразу же села на одеялах, осоловело моргая спросонья, открыла рот – но Ива не дала ей ни слова сказать, опередив Ищущую, - Аллэи, тревога! Дикие идут… Поднимай всех! Большего говорить и не требовалось. Ищущая мгновенно проснулась, схватила свою куртку и тут же принялась выбираться из палатки, не задав больше ни единого вопроса. Ива торопилась следом за ней, благодаря богов за то, что не осталась в тонких мирах звука, где пели ветра. Вот что это был за зов… Ох, Создатель, если бы я задержалась еще на чуть-чуть – неизвестно, что бы произошло… Впредь надо быть аккуратнее – как только станет тревожно, сразу же уходить, не медлить ни секунды и никого не слушать! Закутавшись в пальто и натянув сапоги, Ивушка быстро последовала за Аллэи по разворошенному лагерю – Ищущая уже разбудила практически всех, и теперь эльфийки, хмурые и собранные, сновали меж палаток, готовясь к нападению. Над кряжем плыл серый бледный рассвет, когда девушка сливалась с ветром, чтобы определить, откуда идут духи – и где-то на грани сознания звучала незатейливая мелодия, выводимая звонким девичьим голоском. Здесь скитались тени и холодные ветра, пахнущие мертвым камнем и безмолвием. Серые валы облаков заглядывали в расщелины окон слепыми глазницами, и мгла скалилась в ответ на этот сумрачный серый свет, забиваясь глубже по углам. По разбитым каменным плитам тянулись разломы черных трещин и цепи невидимых следов, от которых веяло морозом и смертью. Эхо шагов кололось об острые грани арок и полуразрушенных колонн, а эхо голоса пойманной птицей металось от одной промерзшей стены к другой, билось о потолок и камнем падало на пол. Асхэ пела, прикрыв глаза и тонко улыбаясь чему-то, ведомому лишь ей. Она не сомневалась в том, что ее Королева сейчас внимательно слушает – Она ведь тоже любила эту песню с тех самых пор, как впервые услышала ее. Пусть и та, что пела ее когда-то, давно канула во тьму. Асхэ вовсе не ревновала. Мелодия и впрямь была красива – хоть и совсем проста.