Дикая охота. Предел зимы

- Пей. Меред упрямо мотнула головой, отворачиваясь и стискивая зубы крепче. В ушах звенело так, словно жестокий мастер вплавил в черепушку чугунные колокола и теперь с безумным хохотом колотил по литым бокам, разгоняя долгое тягучее эхо, как патоку. - Ты идешь в свете, дитя? Она не знала, что мучает больше – этот звон, накатывающий волнами и истязающий днем и ночью, или вкрадчивый голос мужчины, замершего напротив нее и протягивающего ей простую чашу, в которой плескалась вода. Пить хотелось отчаянно. - Почему ты молчишь, дитя? - Толку-то от моих слов… - все же процедила сквозь зубы Птица, зыркнув на него из-под отросшей челки, - Вы все равно не желаете слышать. Келерийская Гильдия не оставит это, клянусь. Этот произвол не сойдет вам с рук… - Бедная девочка, - он покачал головой, подступая на шаг ближе. Полы белоснежных одежд колыхнулись, - Кукловоды так искусно опутали тебя сетями. От них можно избавиться – если ты сама того захочешь, если вспомнишь свет Хартанэ. Тебе же не хватает его, правда? Ты ведь хочешь снова ощутить Ее милость? Он задавал одни и те же вопросы, казалось, уже сотый раз, и сомнения кружили вокруг Меред стаей голодных псов, разверзнув алые пасти и выжидая, готовые наброситься в любой момент. Птица гнала их прочь, и покуда еще получалось, но с каждым днем они становились все голоднее, и их жадные взгляды глодали ее почти что до костей. Во всяком случае, ощущение это не исчезало ни на минуту, став практически родным. - Ее милость вновь будет со мной, если вы снимете свои проклятые барьеры, - просипела она. В горле кружили суховеи, царапая гортань, как иссушенную до самых недр пустыню, но Меред знала: это скоро кончится. Осталось потерпеть немного, и на сегодня эта пытка кончится. - Здесь нет никаких барьеров, дитя – кроме тебя самой. Ты сама являешься стеной между собственной душой и светом. Сердце твое поддалось обману, и теперь за Хартанэ ты принимаешь Темную. И зовешь Темную. В обители Светлого силы Ее слабы, а потому у тебя ничего не выходит. Я знаю, как ты страдаешь – тебе хочется тепла Хартанэ, и ты тянешься к Ней, как ребенок тянется к матери. И поверь, дитя, ты снова почувствуешь Ее, как только очистишься от лжи. Ты ведь хочешь этого, я знаю. И твоя Богиня хочет, чтобы ты вернулась к Ней. Жажда становилась невыносимой. Нужно было просто перетерпеть, и Меред упорно смотрела сквозь человека в белых одеждах, стараясь не думать о том, что в руках его – чаша с холодной студеной водой… Нельзя. Ты не должна пить это. Помни о том и держись. Скоро все закончится. Птица тяжело сглотнула, игнорируя тупую давящую боль, железным обручем стиснувшую виски. - Твоя душа чиста, - неумолимо продолжал человек – его взгляд прожигал в ней дыру, высверливая самое сердце, - Я ощущаю жажду ее. Всякая светлая душа желает воды из источника Светлого – а она в этом кубке. Ты ведь хочешь пить, дитя. Так выпей же. Позволь Светлому смыть сети лжи, что опутали тебя… - Нет. - Ради чего ты упираешься? – мужчина чуть наклонил чашу, не отрывая взгляда от лица Меред. С темного края сорвалось несколько капель, тускло мигнув плавленым золотом в полумраке. Сознание медленно уплывало прочь, и не оставалось ничего, кроме этой безумной жажды и жутких обрывочных видений, вспыхивающих фонарем маяка и тут же гаснущих. - Я не буду пить. В голове шумело, под веками заволакивало темной дымкой, а гортань кто-то сжигал изнутри. Человек еще с минуту просто смотрел на нее, а затем выплеснул воду на пол. Брызги со звоном битого стекла разлетелись во все стороны, тут же исчезая в черных влажных трещинах, прорезавших темные плиты. - Что ж, - он с сожалением вздохнул, отступая в сторону, - Значит, ты страдала еще недостаточно без своей Шестикрылой матери. Впрочем, всякая благость ждет за муками и терниями, и сердце мое верит в то, что скоро ты возвратишься в ладони Светлого, блудное дитя. Пойдем – я отведу тебя в твою келью. Он развернулся к ней спиной, неторопливо направляясь к арке прохода, за которой бродил забредший в окна бледный сумрак – то ли утро, то ли вечер. Меред не сдвинулась с места, хоть и напряженное до предела тело больше всего на свете желало сонного забытья и того зыбкого беспокойного сна, что заменил ей здесь отдых. - Где Ашвари? Этот вопрос она задавала каждый раз, когда ее приводили на беседу. Южанку забрали три дня назад, если не больше, и с тех пор ее никто из скоморохов не видел. И так страшно Меред еще ни разу в жизни не было. Храмовник полуобернулся к ней – лицо его не выражало ни единой эмоции. - Разве мы не говорили об этом, дитя? Твоя подруга отказалась от Темной. Сейчас в сердце ее вновь поет свет. Она посвящает все время усердным молитвам и искренне надеется, что скоро все вы возвратитесь к Свету. - Ты лжешь, - Птица дернулась было к нему, запоздало вспоминая, что сил у нее практически нет – едва хватает на то, чтоб ноги кое-как переставлять. Храмовник флегматично проследил ее движение, пожав плечами. - Можешь так считать, дитя. Только мне незачем тебе лгать, - с этими словами он неспешно двинулся прочь из крохотной комнатушки, в которую их приводили, как скот, и из которой уводили обратно, иссушенных, опустошенных и уставших от этой медленной пытки. Позади раздался шорох шагов, меж лопаток требовательно ткнули – иди, мол. Меред даже не стала оборачиваться: она прекрасно знала, что там дежурил молчаливый брат Ласар, чьи пустые бездушные глаза так напоминали глаза Светлого. Пустые коридоры из грубо обработанного камня, путаным лабиринтом уходящие вниз, тянулись вереницей перед ее глазами. В стенах зияли широко распахнутые рты окон, щетинящиеся изморозью вдоль рам, а за стеклами клубилась серая пелена. Звон за пределами ненавистной комнаты всегда стихал, хоть и не уходил прочь полностью, но и такая передышка была настоящим спасением: без нее Меред давным-давно сошла бы с ума. Причин для безумия хватало, одна другой краше, и Птица отчаянно боялась сорваться, боялась однажды проснуться и не суметь отделить шепот сомнений от себя самой. Как Бера, например. Девочка сломалась первая, не выдержав однажды, еще практически в самом начале их заключения. Каждого из них храмовники вели на беседу: каждый из них выслушивал эту ложь – о том, что миру они неугодны, о том, что светлый бог отвернулся от них и не желает спасти их, о том, что… Да много о чем. Меред предполагала, что вдобавок ко всему служители использовали какие-то хитроумные плетения энергий, которые не только блокировали источник энергий скоморохов, но еще и истязали их. Воды и пищи им давали намеренно мало, да и вода отдавала гнилью и сыростью замшелых пещер. От нее постоянно мутило, а потому Птица до сих пор не знала, что же лучше: не пить вообще или пить хотя бы эту дрянь. Она четко знала лишь то, что принимать чашу из рук храмовников во время беседы нельзя. Слишком хорошо помнила, как к ним вывели Беру, бледную и словно чужую, и с торжеством заявили, что девочка отреклась от Темной, и что Светлый утолил ее жажду. Девочка желает усердно молиться, сказали они, уводя ее прочь, и в ее заплаканных глазах морем расплескалась пустота. Никто из скоморохов не винил ее – на детей давили куда сильнее, чем на взрослых, их забирали гораздо чаще, и даже Туава, умудряющаяся держаться чуть ли не за всех юных ведунов, подолгу не могла успокоить тех, кто возвращался из комнаты бесед. Со странным ужасом они осознавали: рано или поздно это произойдет – и по итогу так и случилось. Когда Беру забрали, Ашвари взбесилась. Храмовники держали их маленькими группами в крохотных кельях, периодически заново меняя. Сначала Меред держали вместе с Фринаном и Нэленом, а затем старого жонглера с мальчишкой увели, и на их место пришли Ашвари и Таш, немая ведунья, сторонившаяся Птицы с самого ее появления в лагере скоморохов. Лишь за скудным ужином их собирали вместе, устраивая долгую-долгую проповедь. Во время таких бесед Меред крепко держала Ашвари за истончившееся запястье, чтоб та не кинулась на храмовников, и южанка сквозь зубы плевалась ругательствами и проклятьями - глаза ее при этом горели, а верхняя губа бледнела и чуть заметно дергалась, обнажая оскал. Она частенько позволяла себе насмехаться над этими проповедями, и скоморохи яро поддерживали ее - за этой бесноватой они готовы были идти куда угодно. Если остальные прекратили активно пытаться дотянуться до ворожейской искры, то Ашвари по-прежнему продолжала биться над ней через немыслимую боль. Она сражалась с яростью раненной волчицы, и Чайка невольно восхищалась ее упорством, и что-то в ней самой отзывалось так жарко и искренне, когда ведунья уверенно говорила, что они выберутся, справятся, когда она назло всем хохотала в лица храмовников, одинаково-безликие и пустые… А потом ее тоже забрали. За Ашвари пришли ночью, когда та забылась в зыбкой дреме под боком у Меред. Птица ничего не могла сделать – лишь замерла, скованная по рукам и ногам ворожбой храмовников, и бессильно кричала, пока девушку уводили прочь. Ашвари боролась, Меред видела – она готова была поклясться в том, что ровно на один миг глаза ведуньи полыхнули в темноте слабым-слабым синеватым отсветом, но тюремщики ощутили это. Ее обездвижили и волоком потащили из их стылой, сырой кельи с зарешеченной дверью, за которой клубился мрак. Меред слишком ясно помнила, как таял в темноте ее силуэт, как она смотрела, не отводя взгляда, и Птице не хотелось думать о том, что вот так идут на смерть, решив сражаться до последнего вздоха. Время ползло медленно и натужно, секунды растянулись в вечность, в которой место было лишь для тревоги и мрачных тяжелых мыслей. Каждый раз, когда ее приводили на беседу, она задавала один и тот же вопрос, и каждый раз ей отвечали одинаково. Иногда в голове начинали тонко перешептываться голоса – чужие, злые, они твердили ей, что храмовники говорят правду. Все чаще сомнения начинали одолевать ее, да и не только ее: скоморохам редко удавалось перемолвиться, однако Меред ясно видела печать усталости на их лицах. Немая Таш замкнулась в себе, на Птицу она не реагировала совсем, и Чайка подозревала, что скоро женщина поддастся тому, что храмовники называли Светом. Она не заметила, как Ласар довел ее до кельи. Пока он отпирал замок, Меред думала о том, что сумела бы ударить его сейчас, освободиться, освободить других… Вот только воздух вокруг нее казался тисками, и она не могла даже пальцем двинуть. В который раз Меред потянулась к Дару Хартанэ, вслепую отыскивая его огонек в собственной груди – но сейчас огонек этот был вплавлен в колотый лед, в холодную жесткую сталь, и изнутри ее обожгло болью. Девушка сдержала стон боли: они не услышат. Ни за что не услышат. Впрочем, храмовнику и не требовался слух. Мужчина глянул на нее через плечо, дернув уголком рта – ее попытку он явно ощутил. - Не пытайся, предавшая Шестикрылую. Здесь силы Темной, к которым ты взываешь в себе, бессильны. - Я никого не предавала, - процедила сквозь стиснутые зубы Меред, глядя на него исподлобья. Храмовник ничего не ответил – лишь распахнул перед ней решетку да грубо втолкнул ее внутрь кельи, захлопывая дверь и вновь запирая ее на ключ. Скоро его силуэт скрылся в темноте пустого коридора, которую рваными пятнами разрежал струящийся из окон сумрачный серый свет. Кажется, утро… Меред устало опустилась на грубо сколоченную деревянную койку, до того узкую, что ей было тесно даже на боку лежать. Привалившись затылком к холодному камню стены, Птица вновь сглотнула, чтобы хоть как-то смягчить царапающую боль в горле. Воду им приносили трижды в день, а потому жажда мучила ее постоянно. Она предполагала, что это тоже было средством храмовников, страшным, жестоким средством, чтобы они поскорее сдались. Пока что скоморохи держались, но Меред понятия не имела, сколько у них еще осталось сил. Сколько сил осталось у нее самой. Кроме нее в келье была Таш. Немая колдунья сидела на своей койке, обхватив колени руками, и тихонько покачивалась из стороны в сторону, невидящим взором уставившись куда-то сквозь камень. На ее запястьях, не скрытых тканью грубой льняной рубахи, болтались браслеты из плетенных толстых ниток и просверленных насквозь камней. Нечесаные волосы спутанной копной лежали на сухопарых, болезненно сгорбленных плечах. - Таш, - немного погодя, сипло позвала Меред. Собственный голос казался ей чужим и незнакомым. Это было своеобразным ритуалом – каждый день Меред повторяла ее имя, а ведьма едва заметно склоняла голову к плечу, как будто прислушиваясь к девушке. Обычно с Таш общалась лишь Туава, знающая язык жестов достаточно хорошо, чтоб свободно понимать немую женщину. Да и она не особо доверяла Птице, ко всему прочему – это ясно читалось в ее настороженных взглядах, в том, как она старалась держаться подальше от нее. Даже здесь Таш сидела настолько далеко от Меред, насколько позволяло тесное пространство кельи. Чайка и сама не знала, почему делала так – особенно с учетом того, что женщина не могла говорить. Ей отчаянно хотелось говорить самой – хотя бы для того, чтоб не сойти с ума и не сорваться в пропасть, откуда троп назад нет, однако она понятия не имела, как беседовать с ней, а потому лишь горько вздохнула, смежив веки и откидывая голову назад. Что же с тобой, моя вольная пустынная птица? Где же они держат тебя, как мне вызволить тебя из этой клетки? Меред опомнилась лишь тогда, когда ощутила, с какой силой ногти впиваются в ее собственную ладонь, и заставила себя разжать кулак. Ей казалось, что Ашвари зовет ее все время – в груди тянуло и болело, а во снах, рваных и беспокойных, она слышала голос ведуньи, тоскливый и наполненный мольбой. И собственное бессилие мучило ее так же неистово, как и неизвестность. Незримо рядом всегда стояла беда, и ее холодные пальцы стискивали сердце Меред все крепче, и у нее были сотни ликов – они менялись, подобно лицам скаах, и каждое было страшнее предыдущего. Вот Охота сметает с лица земли города, расползаясь чернильным пятном во все стороны на картах миров. Вот Атеа, признанную самозванкой, ведут на плаху, и руки ее скованы цепью. Вот храмовники добиваются своего, и скоморохи один за другим идут к ним, и на лицах их – печать пустоты. Вот Ашвари лежит на стылых камнях – ее руки холодны, а взгляд остекленел, устремленный в серый камень отсыревшего потолка. На белой ткани ее одеяния расцветает алый цветок, пропитывая платье все быстрее… Меред тряхнула головой, с ужасом прогоняя эти мысли. От них спасения не было никакого – они закрадывались в самые потаенные уголки сознания, они умели ждать и бить так точно, что потом она еще долго не могла прийти в себя. Сомнения бередили ее сердце и разум, и со страхом Птица понимала, что постепенно они начинают захватывать ее все больше. Храмовники могли быть правы. Как иначе объяснить то, что в этом месте Хартанэ не слышала ее? Пока еще Меред отказывалась верить в это – но сколько она сможет сопротивляться? Сколько у нее есть времени?.. Послышался тихий стук камня о камень – это Таш в который раз царапала сколом щербинку меж подогнанных друг под друга блоков, надеясь прорезать гранит этим импровизированным лезвием. Она наверняка знала, что у нее ничего не выйдет, но все равно упорно скреблась сквозь стену, будто за этой стеной окажется кто-то из скоморохов. Меред не была так уверенна, однако уже неоднократно ловила себя на мысли, что ей хочется сделать все, лишь бы у Таш получилось. Женщина, разбив пальцы в кровь, пару дней назад кое-как выковыряла из стены этот крохотный камешек, что сейчас служил ей единственным инструментом. Тебе стоит поучиться у нее, Меред. Она не сдается. Быть может, ей куда тяжелее, чем тебе – мир всегда стоял к ней спиной, однако она продолжает бороться всему наперекор. И Ашвари тоже борется, Ашвари тоже… Внезапно откуда-то из недр наружного коридора до нее донеслись шаги. Таш замерла, пряча в кулаке свой крохотный камень и напряженно вглядываясь сквозь решетку. Меред тоже вся подобралась: пищу им обычно приносили гораздо позже, когда измождение достигало какого-то предела – стало быть, с чего бы кому-то прохаживаться неподалеку от келий? Вскоре в проходе за стройным рядом металлических толстых прутьев появилась женщина, облаченная в белый балахон. Меред ощутила, как напрягаются ее собственные плечи – храмовница пришла к ним. Окинув келью скучающим взглядом, женщина опустила руку в складки белого одеяния, вынимая из кармана ключ, затем отперла решетку и неторопливо вошла в комнатушку. Таш вжалась спиной в стену и глядела на нее волком, однако на немую ведунью та не обратила внимания – словно ее и вовсе не было здесь. - Идем, дитя. Обращалась она к Меред, и Птица тут же ощутила, как воздух вокруг становится вязким, как он обволакивает тело, чтобы сделать ее послушной марионеткой. К затхлому запаху сырости, что царил здесь, примешался приторный аромат сладких масел – от него голова становилась тяжелой, а в глазах темнело. - Я никуда не пойду, пока мне не скажут, где Ашвари. Что вы с ней сделали? – Меред упрямо нагнула голову, краем глаза уловив, как Таш встрепенулась, услышав имя ведуньи. Женщина неприязненно глянула на немую, а затем вновь перевела взор на Чайку. - Именно поэтому я здесь. Твоя подруга попросила нас привести тебя – возможно, она сумеет убедить тебя, дитя, вернуться к Свету. Она отринула Темную и всем сердцем желает, чтобы вы сделали то же самое, - храмовница неприятно улыбнулась, а Меред застыла, словно громом пораженная. - Это ложь. Я не верю тебе, – слетело с ее разом пересохших губ быстрее, чем девушка сумела сообразить, что говорит вслух. Женщина явно теряла терпение – что-то невесомое болезненной удавкой сдавило шею, невидимая волна резко дернула Меред вперед, и она неуклюже встала на ноги, покачнувшись. - Ложь или нет, в этом ты убедишься сама, невежественное дитя, предавшее свою Мать, - вновь воздух толкнул Птицу, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать к приспешнице Светлого. Та, дождавшись, пока Меред выйдет из кельи, заперла решетку, а затем направилась куда-то вглубь коридора. Незримый поводок натянулся, заставляя девушку идти за храмовницей, однако она еще успела бросить взгляд на Таш. Ведунья смотрела ей вслед, и на лице ее был написан страх. Череда решеток, за которыми клубилась темнота, сменилась сумрачной зыбкой дымкой. Здесь было холодно и стыло – ветер задувал в щели меж окон, однако Меред всей грудью вдохнула колкий морозный воздух, что показался ей слаще самого тонкого аромата. Голова слегка закружилась, но Птица тряхнула головой, прогоняя накатившую слабость: все ее мысли возвращались к Ашвари, и ей хотелось быть предельно собранной. Серое утро лилось в окна, и девушка не могла разглядеть пейзаж за мутным стеклом – зато ясно видела густой туман, что жался к стенам монастыря и безуспешно пытался пробраться внутрь. Туман? Зимой?.. Она нахмурилась, соображая на ходу – скорее всего, храмовники таким образом прятали свою обитель от посторонних глаз. А заодно не позволяли узникам рассмотреть окружающую местность в те редкие моменты, когда их выводили в коридоры. Впрочем, эта загадка тоже не заняла ее внимание надолго: женщина привела ее к каменной лестнице, ведущей куда-то на верхние этажи. Они поднялись выше, миновали еще один коридор, ничем не отличающийся от предыдущего, а затем храмовница остановилась у потемневшей от времени деревянной двери с тяжелым замком, скрепленным толстой металлической скобой. Женщина в белых одеждах протянула к нему руку, едва коснувшись ржавой поверхности кончиками пальцев, и замочный механизм щелкнул, а скоба раздвинулась, выныривая из петли с тихим звоном стали о сталь. Дверь отворилась, приспешница Светлого шагнула внутрь, а Меред, едва дыша, вошла следом, взглядом ища Ашвари и молясь лишь о том, чтоб та была невредима.