Дикая охота. Предел зимы

Келья практически ничем не отличалась от той, в какой держали их – разве что здесь было крохотное окошко, сквозь которое в комнату просачивалось немного света, да и воздух здесь был не такой сырой и влажный. В бледно-серых разреженных лучах танцевали пылинки, закручиваясь в замысловатом узоре и опускаясь на холодный каменный пол. На грубо сколоченной скамье сидела ведунья, облаченная в серое длиннополое платье. В руках ее было шитье – в тонких пальцах тускло поблескивала кривоватая игла, мерно опускаясь и снова поднимаясь вверх. Когда женщины вошли в келью, Ашвари оторвалась от своего занятия и подняла голову от работы. Перепутанные волосы она забрала назад и заплела в короткую косицу, и теперь Меред ясно видела свежий след от удара на ее красивом открытом лице. Взгляд пронзительно-синих глаз бесстрастно скользнул по лицу храмовницы, а затем Ашвари посмотрела на Меред, и в груди Птицы что-то в этот миг оборвалось. Она дернулась было к девушке, однако воздух по-прежнему держал ее сильнее самых надежных и прочных канатов, приковывая к земле и не давая ни единой возможности сделать шаг. Так Птица и замерла, дрожа от напряжения, словно туго натянутая тетива, а Ашвари все смотрела на нее своими бездонными глазами, в которых плескался океан со звездами, дрейфующими на незримых потоках до каверн черных зрачков. - Выпусти меня! – прошипела Меред, всеми силами пытаясь вывернуться из незримых пут и бросая на храмовницу яростные взгляды. Та и бровью не повела, спокойно вскидывая руку. - Тише, дитя. Я ослаблю плотность, как только ты прекратишь брыкаться и начнешь вести себя смиренно… - Кто дал вам право удерживать нас здесь силой?! – перебила ее Меред, ощущая внутри огонь гнева. К сожалению, это пламя не могло разбить той стены, что сейчас отгораживала ее существо от дара Хартанэ – однако откуда-то силы на ярость взялись, а значит, им не удалось ее сломить, - Кто дал вам право поступать так, словно мы – животные?! - Все мы – создания Светлого, Он – пастырь наших душ, - пропела женщина. Легкая улыбка тронула ее губы, - Наш долг – помогать ему и тем, кто сошел с верного пути, даже если они сами того не понимают. - Это – не ответ на мой вопрос, - Меред вдруг поняла, что темный отпечаток удара на щеке Ашвари отпечатался где-то на внутренней стороне век. Каждый из вас ответит мне за это. Каждый. Мысль была совершенно спокойная, словно и вовсе ей не принадлежащая, однако она тоже заплелась рыжим отсветом в тот костер ярости, что сейчас высветил ее до самого дна. Какая же я дура, боги. Все мои тяготы, вся моя жажда, весь этот ворох бессмысленных терзаний – ничто по сравнению с тем, что переживает здесь она. Ничто по сравнению с болью, причиненной ей этими людьми. - Ответ или не ответ, рассудит время, - ответила ей храмовница. Ее надменное лицо в полумраке теряло всякую выразительность, и она казалась такой же безликой, как и все служители Светлого здесь, - Я привела тебя сюда для того, чтобы ты побеседовала со своей подругой. Судя по всему, эта возможность не так уж и важна для тебя, верно?.. - Важна, - спустя несколько мгновений борьбы с самой собой ответила Меред, невероятным усилием воли заставляя себя не обращать внимания на храмовницу. Время и впрямь все рассудит. А я помогу ему. Воздух перестал казаться вязкой паутиной, и в тот же миг, когда это ощущение схлынуло, Птица в несколько шагов преодолела расстояние, что разделяло их с Ашвари. Невидимый ошейник, обхватывающий горло, так никуда и не делся – но глупо было бы рассчитывать на то, что женщина позволит ей почувствовать свободу, пусть даже крохотную ее толику. Это, впрочем, тоже перестало играть какую-либо роль, иметь вес и настоящую значимость, когда Птица опустилась на колени перед Ашвари, заглядывая снизу вверх в ее лицо и бережно подхватывая ее ладони в чашу своих рук. Иголка, так и застывшая в длинных красивых пальцах, больно кольнула, но Меред даже не взглянула на нее. На нижней губе Ашвари виднелось пятнышко засохшей крови. Она держалась прямо, слишком деревянно, и Меред со страхом подумала о том, что ее могли сильно избить – до того сильно, что ведунье было больно двигаться. Впрочем, лицо ее было спокойно, лишено какой-либо эмоции – разве что глаза горели. Птица не заметила этого сразу, в первый момент испугавшись, что девушке причинили боль, и что храмовники сказали правду. Однако сейчас она ясно видела ее взгляд – это не мог быть взгляд смирившегося человека. Ашвари могла обмануть кого угодно, притвориться покорной и затихшей, но Меред верила собственному сердцу и ее глазам, глубоким, словно ясное осеннее небо, отражающееся на глади задумчивых сонных озер. - Матушка оказала великую милость мне, - проговорила Ашвари, и Меред, забывшись на мгновение, судорожно вдохнула и прикрыла глаза, вслушиваясь в ее голос, переливами разгоняющий тихое-тихое эхо в зажатом сырым камнем пространстве. Ведунья чуть растягивала слова – и дело было не в южном акценте, так и не ушедшем за долгие годы жизни в Тиннереде до конца. Казалось, будто она намеренно говорит неспешно. В лицо Меред она теперь не смотрела, опустив ресницы и чуть ссутулив тонкие плечи, и Чайка тоже взглянула вниз на ее руки, рассеянно замечая про себя, что Ашвари шила крохотную куколку из каких-то лоскутков. Между тем, девушка продолжила, - За примерное поведение она позволила мне встретиться с тобой, чтобы я могла рассказать тебе о пути в Свете. Меред вскинула голову, вновь теряясь в догадках и ощущениях. Ашвари казалась отрешенной, такой же отрешенной, какой была Бера, когда ее привели после беседы. Однако было что-то тонкое, едва различимое, как прозрачный лунный луч, соскальзывающий с выгнутых спин молодых травинок и незримо меняющий мир ровно на один тон. Изменение настолько незначительное, что едва ли его можно было уловить – но Меред сумела. У Ашвари в глазах не было туманной, полынно-горькой пустыни, словно бы душу ей до дна выжгли теми суховеями сомнений. Птица в который раз подумала о том, что в этой женщине живет океан – или небо: ни вычерпать, ни осушить до дна. Она оставалась живой даже тогда, когда надежда покидала мир, проваливаясь в разломы за краем всех существующих земель. Меред не знала, какие силы смогли бы вынудить ее опустить руки и сделать шаг с намеченного пути – едва ли такие силы существовали под солнцем. Впрочем, ей нужно было не выдать ни Ашвари, ни свою догадку, а потому она покачала головой, с деланным непониманием спрашивая: - О чем ты говоришь?.. - Мне открылась истина, - ведунья чуть наклонила голову в точно выверенном жесте смиренного поклона, и Меред еще яснее увидела отпечаток на ее щеке. Она не сомневалась, что этот жест Ашвари сделала специально для того, чтоб Птица поняла, каким именно способом ей пытались открыть эту самую истину, - Все мы должны быть едины в нашем стремлении. Чем истовее мы зовем, тем громче наш зов. Единство, Меред, единство с Создателем, отцом всего – вот что может спасти наши души. Зови же Создателя, обратись к Нему всем сердцем. Он, воздвигший весь мир, нашими руками может разрушить сети зла, что ныне опутывают наши бедные сердца. Птица слушала ее внимательно, упорно отсылая прочь мысли о том, что Ашвари говорит какую-то чушь. Она ни разу не назвала имя Светлого… и говорит о том, что мы должны быть едины. Чем истовее зовем, тем… Вспышка озарения на миг короче вздоха ослепила ее, и Меред сморгнула. Верно ли она поняла то, что ведунья пыталась сказать ей? Впрочем, возможности уточнить у нее все равно не было – за спиной дежурила безликая женщина в белом балахоне, а потому ни единого лишнего слова позволить себе Птица не могла. - Но раньше ты говорила совсем иное… - проговорила она, желая потянуть время. Только бы подольше побыть с тобой, поглядеть на тебя… Клянусь, долго это не продлится. Клянусь тебе, дочь пустынь, мы справимся, и я заберу тебя из темницы. - Слова – пыль на ветру, Меред. Истина не нуждается в словах, но истина, подкрепленная ими, обретает цвет и объем в наших сердцах, становится значимее. Зови Создателя – и наступит рассвет. Обернись к Нему всем сердцем, и солнце расцветет в тебе снова, выступив из-за сокрывших его облаков. И остальные пускай молятся, и я буду молиться с вами за вас тому, кто свивал из сияния собственного сердца миры. Вот она – дорога Света. Ашвари чуть заметно улыбнулась ей, а затем робко, почти невесомо тронула ее лоб кончиками пальцев. Меред отчаянно захотелось поймать ее ладонь и поцеловать хрупкую руку, совсем белую в здешнем сумрачном свете, однако вместо этого она лишь выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал тихо – и чтобы на это обратила внимание храмовница: - Если бы кто-то другой сказал это, я бы рассмеялась ему в лицо… Однако я вижу, что в тебе появился покой. Мне нужно обдумать твои слова. - Конечно, - Ашвари кивнула, а затем, вновь опустив взгляд, обратилась к храмовнице. Голос ее звучал почти подобострастно – почти, - Матушка, позволишь ли ты преподнести этот дар моей подруге? Возможно, глядя на него и вспоминая меня, она вспомнит и мои слова – и скоро душа ее озарится Светом… С этими словами девушка приподняла на раскрытых ладонях маленькую лоскутную куколку с черными глазами-пуговками, одетую в синее батистовое платьице. Куколка была величиной с ладонь, сшитая наспех, и казалась оберегом из тех, что иногда делали селяне своим детям. За спиной послышались шаги, и храмовница довольно грубо вырвала из рук Ашвари игрушку, хмурясь и прощупывая ее пальцами. Ведунья при этом тут же согнулась в поклоне, и на лице ее не было ни тени злости. Танцовщица великолепно играла свою роль – Меред и сама едва ли не поверила ей. Тем временем женщина, прикрыв глаза, замерла на несколько мгновений; Птица ощутила, как по затылку прошлась волна мурашек – видимо, храмовница проверяла, не умудрилась ли пленница заколдовать куколку. Иголку приспешница Светлого забрала сразу же, и теперь выискивала хоть какие-нибудь секреты, которые могло таить в себе шитье. - Что ж, во всяком случае, она не зачарована, никаких плетений я не ощущаю. Обычная безделушка, - пробормотала та чуть погодя, а затем пренебрежительно разжала ладонь. Куколка упала на пол у подола платья Ашвари. Девушка испуганно замотала головой: - Что ты, матушка! Покуда Светлый не простит мне мой грех, я не коснусь дарованного мне Им потока силы! Мне… я боюсь, - она посмотрела с мольбой на храмовницу, и глаза ее заволокла прозрачная пелена слез, - Я боюсь, что покуда еще могу осквернить его, а потому моя епитимья еще не завершена… - Да будет так, дитя, - довольно кивнула храмовница, а затем глянула на Меред, - Можешь забрать дар своей подруги. Возможно, напоминание о ней и впрямь поможет тебе возвратиться к Свету. Видишь, как теперь она спокойна? Женщина потрепала Ашвари по голове, словно послушную собаку, и ведунья прикрыла глаза, по-прежнему чуть заметно улыбаясь. Когда храмовница отвернулась, неторопливо отходя к двери, Ашвари взглянула Меред в лицо, и под ее ресницами, казалось, бушевал шторм, Птица видела это так ясно… Впрочем, в следующую секунду она вновь надела маску смирения и покоя, а из-за плеча донесся голос приспешницы Светлого. - Думаю, довольно на сегодня. Идем, заблудшая дочь Хартанэ – тебе пора возвращаться в свою келью. Меред не стала спорить. Бережно подобрав с пола куколку, она последний раз взглянула на Ашвари, а затем негромко попрощалась, поднимаясь на ноги: - До встречи, Ашвари. - Да хранит тебя Создатель, Меред, - кивнула ей девушка, отворачиваясь от нее, - Матушка, позволено ли мне сказать то же самое другим моим бедным друзьям? Разрешишь ли ты мне попытаться открыть им глаза? Птица, уже шедшая к двери, украдкой взглянула на храмовницу. Та скрестила руки на груди, поджимая губы и оценивающе разглядывая Ашвари. - Я переговорю с братьями и сестрами, дитя. Возможно, они сочтут такую попытку дельной, если это ускорит процесс, - последнее было сказано так, что Меред внутренне содрогнулась, - Покуда же – размышляй, дитя. - Повинуюсь тебе, матушка, - ведунья снова низко поклонилась, так и оставшись согбенной. Женщина удовлетворенно кивнула, а затем глянула на Меред. - Пусть это будет тебе уроком, потерянная дочь Хартанэ. Не упрямство, но смирение приведет тебя к твоей Богине. Вновь воздух сгустился вокруг, обнимая ее со всех сторон, словно оживший густой туман. Меред не обернулась, когда за спиной щелкнул замок, пока храмовница запирала на ключ дверь, за которой осталась Ашвари. В пустынных коридорах их тюрьмы ничего не изменилось – все тот же сумрачный, неверный свет тек сквозь стекла внутрь коридоров, так же заунывно пел ветер где-то в щелях. Храмовница вела ее обратно в их с Таш затхлую келью, но Птица прислушивалась лишь к одному ощущению: ладонь грело маленькое тряпичное тельце, что казалось самым дорогим из существующих на земле подарков. Дни здесь одновременно летели и тянулись, время переставало течь мерно. Мысли ее раз за разом возвращались к Ашвари, и она вырисовывала ее в темноте, заволакивающей келью, перед внутренним взором – абрис ее лица, разлет черных бровей, озера глаз, больше похожих на пойманный в два колодца океан. Бури у берегов ее радужек, волны искрящейся силы, опрокидываемые через упавшие на самое их дно звезды. Она и не заметила, как день истек, как померк даже тот едва различимый свет, что проникал сюда из внешних коридоров. Вечерняя беседа с храмовником прошла куда легче, чем обычно, и Меред осознала, что по-настоящему она вышла из собственных мыслей лишь сейчас, когда свернулась замерзшим комочком на жестких досках своей койки, прижимая к груди дар Ашвари. Куколка пахла ее руками, и даже здешний сырой камень не смог стереть этот тонкий аромат лета и звонкого августа с ладоней южанки. Меред дышала полной грудью, смежив усталые веки, и вскоре все исчезло – темень кельи, звук камня, скребущего камень, шорох дыхания Таш. Смолк шепот мыслей, стало мерным биение сердца, и Птица сделала шаг в густую чернильную мглу за пределами яви. По отвесному холму взбирались к солнцу золотые травы, пьющие ветра уходящего лета. Под босыми ногами сквозь теплую сухую землю стучало сердце мира – Меред ощущала его как собственное, могучее и спокойное. Голубые лепестки льна и незабудок терялись в высоких зарослях перепутанных трав, словно крохотные кусочки неба, раскинувшегося вокруг насколько хватало глаз. Где-то за краем холма шелестел океан – просоленный ветер трепал ее волосы, зарываясь прозрачными пальцами в мягкие прядки. А на вершине холма стояла Ашвари, и ее синее платье развевалось, цветом почти что сливаясь с небом. Меред осознала, что держит в руках ту самую куколку, что Ашвари отдала ей… Значит, я знаю, что это – сон? Мысль была странной, осторожной и неуверенной, и Птица вдруг поняла, что сон этот творится по ее воле. Словно желая доказательств, она подняла руку, разглядывая собственные пальцы, затем нагнулась, касаясь ладонью сухих, но по-прежнему мягких стеблей травы. Ощущения были настоящими, яркими, тело повиновалось ей, и Меред осознала разницу: обычно сны она видела будто со стороны, а сейчас – была внутри сна. - Все верно, - послышалось совсем рядом, и Меред, вздрогнув, обернулась на знакомый голос. Ашвари стояла неподалеку, чуть клоня голову к плечу, и на губах ее играла мягкая улыбка. Птица замерла: ведунья была краше всех самых прекрасных королев из легенд ее народа, краше самых великолепных чудес мира. Тугие волны ее волос скатывались по загорелым плечам, а в синих глазах искрилась нежность. Босые ноги утопали в траве, и золотистая пыль тонким шелком лежала на изящных ступнях. Ткань платья колыхалась на ветру подобно океанским волнам. - Ашвари… - Меред нерешительно сделала шаг к ней, не в силах отвести глаз – однако в голове продолжали мешаться вопросы, и девушка наконец все же выдохнула, - Где мы? Что это за сон? Было так странно задавать вопросы в собственном сне, что обычно жил по собственным законам – однако едва ли происходящее можно было считать обычным. Ашвари взяла ее за руку и повела по склону наверх, к краю, за которым начинался океан. Ладонь ее была теплой, сухой, чуть шершавой, и ощущение ее не казалось эфемерным. - Ты сама ответила на свой вопрос. Мы – во сне, - пожала плечом Ашвари, по-прежнему улыбаясь, - А еще – в монастыре храмовников, каждая в своей келье. Это – еще один лик чуда. За золотой линией, делящей мир на небо и землю, и впрямь начинался океан. Холм заканчивался обрывом, и далеко внизу на короткую полосу берега накатывали гребни волн, а впереди извечно-беспокойная синь сливалась с высотой неба. На глади, перепрыгивая, танцевали солнечные блики, и над ними кружились белые чайки, вспарывая лезвиями крыльев мягкую синеву. - Значит, сейчас мы спим? – Меред недоуменно взглянула на девушку, стараясь не засматриваться на нее слишком долго, - Ты привела меня сюда? Но как? Ты сумела пробить барьер?.. Как получилось, что мы оказались здесь? Ашвари опустилась на землю, без страха свешивая ноги вниз, в неоглядную пропасть, на дне которой разбивались волны о бока темных скал. Меред присела рядом, отстраненно понимая, что чувствует все запахи, ощущает травы и землю так, словно касается их в реальности, видит все объемно… Девушка смотрела на ведунью, а та смотрела куда-то вдаль, позволяя ветру играть со своими волосами и путаться в них. - Нет, к сожалению – барьер я не пробила, - она усмехнулась, скосив взгляд на куколку, зажатую в свободной руке Меред, - Да и это не волшебство. Так – баловство, которое каждый может, если есть искра дара, для него даже касаться потока не нужно. Так учат маленьких ведьм с детства: сшить обережек, спрятать в него прядь своих волос, подарить тому, к кому хочешь прийти в сон… Не сразу, правда, может получиться, и не у всех – но у тебя, видимо, дар какой к сновиденью, или что-то в этом роде... А может, это из-за дара Хартанэ получилось так складно. В любом случае, мне нужен был повод, чтобы увидеть тебя и передать ее. Я попросила их о позволении заняться кропотливой работой, чтоб даже самое крохотное действие посвящать искуплению, выпросила у них лоскутки... - усмешка ее стала чуть острее, однако мягкость и нежность не покинула высвеченные солнцем черты, - Едва ли они знают о том, зачем на самом деле мне все это. - А можно ли, чтоб остальные тоже очутились тут? – Меред с надеждой взглянула на нее, но ведунья отрицательно качнула головой. - Нет. Эта нить может связать лишь двоих, и то – не в каждом случае. Большая удача, Меред, что получилось. Очень большая… - Все лучше, чем ничего, - через время промолвила Меред, тоже отворачиваясь к океану. Казалось, будто они вдвоем вдруг дошли до края мира, и вокруг не было ни души – лишь пустота и вечность. Только догорающее лето бродило за спиной, собирая в котомку лепестки незабудок и полынное кружево, чтобы потом сплести из него шаль, которую осень выкрасит багрянцем и золотом, набрасывая на запорошенные дорожной бронзой плечи мира. - Я пыталась сказать тебе, - проговорила Ашвари, и голос ее зазвучал взволнованно, - Мне кажется, я знаю. Мы должны попробовать ударить по барьеру одновременно. Все вместе, сколько нас есть в монастыре – мы должны в один момент потянуться к дару. Это будет немыслимо больно – но кто знает, способен ли барьер выдержать такой натиск? Возможно, он разрушится, если мы захотим того. - Разве мы не хотели? – негромко спросила Меред, стараясь упрятать горечь поглубже, - Мы ведь пытались… - И сразу же бросали, стоило только прижечься больнее, - поморщилась ведунья, - Это нельзя и попыткой назвать. По сути, Ашвари была права. Боль обжигала их вспышкой молнии, и никто из них не пытался преодолеть ее. Танцовщица, наверное, все же пыталась – и Меред пропускала через себя каждый миг той боли, что девушке наверняка пришлось пережить. Это было так неправильно, так ужасно – она не заслуживала этой боли, не заслуживала заточения в стылой келье. Сейчас Ашвари была прекрасна в своей свободе, пусть и такой хрупкой, и солнце целовало впадинки над ее ключицами, а соленые ветра ластились к ее рукам, словно мурлычущие кошки. - Как бы там ни было, я с тобой, - наконец произнесла Меред. Их с Ашвари руки почти соприкасались, и в тихой нежности этого застывшего не-прикосновения таился весь свет мира, все его тепло и бесконечная красота, - Только как сделать так, чтоб мы попытались одновременно? Вместе нас собирают не так уж и часто, да и словом ни с кем не перемолвиться… - Я уже думала об этом. Кажется, они все же позволят мне говорить с другими – сегодня то же самое я сказала Туаве, она вроде бы тоже все верно поняла. Нужно, чтобы все свершилось, когда мы будем рядом, чтоб потоки экранировали друг друга и усиливались. Я постараюсь в скорейшие сроки переговорить со всеми – да и Туава пообещала, что расскажет тем, кто с ней в келье. Ты же расскажи Таш. Если приведут еще кого-то к вам, сообщи этому кому-то. Будем делать по шагу за раз. - И все же – когда? – Меред вопросительно взглянула на нее, и ведунья тоже повернулась к ней лицом. Она чуть щурилась, задумчивая и в то же время непередаваемо тихая, и Птица едва не задохнулась от этой нежности, что сейчас обрушилась на нее волной, едва ли не разбив вдребезги ее сердце, так истосковавшееся по Ашвари. - Через три дня будет очередной сбор, так говорила одна из них, - протянула девушка, чуть наклоняя голову набок, - И если к тому времени все будут знать, и если кто-то из нас еще сделает вид, что почти готов перейти на их сторону, то у нас может получиться… - Может, - кивнула наконец Меред, не в силах отвести глаз от ее лица. Синева вокруг сделала цвет ее радужек еще глубже, и Птица видела, как в них отражается небо и океанская гладь. Еще могло не получиться. Все это было так зыбко, на пределе провала, однако иной соломинки, за которую они могли бы держаться, у них не было. Стало быть, если такая возможность оказалась пока что единственной, стоило ей воспользоваться. Меред не хотела думать о том, что будет с ними, если им не удастся прорвать барьер – она вообще ни о чем не хотела сейчас думать, ведь сон мог закончиться в любой момент, и Ашвари снова исчезнет, словно ее не было, и синева ее глаз померкнет в темноте холодной кельи, а силуэт растает, будто бы отражение, эхо, которого никогда не было. - Это происходит на самом деле? – почти шепотом спросила Меред. Ашвари протянула руку к ее лицу и вновь коснулась кончиками пальцев ее лба – так легко, словно мотылек дотрагивался крылом. Не удержавшись, Птица так же невесомо поцеловала ее запястье, пахнущее южными ветрами. - Кто его знает, - тихонько улыбнулась Ашвари, наблюдая за ней из-под опущенных ресниц. - А сколько у нас времени? – Меред отчаянно не хотелось, чтобы сон заканчивался. Ей не хотелось вновь переживать это мучительное чувство потери, когда она проснется – а Ашвари не окажется рядом. А так ведь будет, так будет, как только утром за ней придет надзиратель Ласар и поведет ее в комнату, где вода, которую обманщики называют живой, проливается на каменные плиты, рассыпаясь мелким жемчугом… Девушка качнула головой: - Все, сколько есть. Покуда одна из нас не проснется. - Тогда я попрошу Хартанэ не просыпаться без тебя, - вырвалось у Меред, и она вдруг ощутила, как румянец заливает щеки – но совсем не так сильно, как раньше. Ашвари рассмеялась, а затем приникла к ее плечу, совершенно настоящая и живая, теплая и мягкая, прижимаясь затылком к ее ключицам. Меред несмело обняла ее, всей грудью вдыхая запах ее волос и полынный золотой ветер, соскальзывающий со смоляных прядей. Океан пел им и уходящему лету колыбельную песнь, и беда, что ни на секунду не оставляла Меред, сгинула куда-то во тьму, где ей было самое место. Быть может, утром я и не вспомню того. Может, Ласар, разбудив меня, разобьет этот сон, словно его и не было никогда – и что мне тогда останется? Создатель, какое бы имя ты не носил – позволь мне не забыть это. Прошу тебя, пускай это будет тем светочем, который не позволит мне сдаться. Оставь мне это чудо, молю тебя. Оставь мне ее. - Ты покажешь мне Паррен? – вдруг спросила Ашвари. Меред неуверенно усмехнулась: - Однажды, если дороги приведут туда… - Ждать незачем, - девушка, отодвинувшись от ее плеча, обернулась к ней, тихонько улыбнулась, - Это место – долина на окраинах Шаванти, какой я помню ее с самого детства. Коль на то твоя воля, ты можешь перенести нас куда угодно, - вдруг она нахмурилась, и по лицу ее пробежала тень, а губы плотно сжались. Меред встревожено взглянула на нее, и ведунья негромко молвила, - До этого дня все мои сны были темны. Я не хочу вспоминать их, не хочу о них думать. Думать о том, что завтра снова будут эти стены, эти твари в белых саванах, бездушные, пустые… Не хочу, - она тряхнула головой, отбрасывая упавшие на лицо волосы, - Поэтому пускай здесь не будет этого. Хотя бы здесь. Меред была согласна с ней. Аккуратно поймав ее руку в свою, она вопросительно приподняла брови: - И как же это сделать? Ну, перенести нас куда-то? - Просто представь это место, - Ашвари пожала плечами, - Так ясно, как ты помнишь его. Представь нас в нем. Вот и все. - Ты так говоришь, как будто это просто, - проворчала сбитая с толку Меред, мигом хмурясь. Для нее такая задача казалась непосильной. Увидев выражение ее лица, Ашвари рассмеялась: - Куда проще, чем кажется, Птица Меред. Посмеиваясь, она вновь отвернулась к океану, а Меред крепко зажмурилась, пытаясь представить какое-нибудь место на взморье Паррена, где танцевали бы степные ветра в лучах закатного солнца, где цвели бы алые маки, взбираясь на обрывы и пробиваясь сквозь рыжеватую глину… Однако в голову шли совсем иные образы, и Меред вдруг улыбнулась, вспомнив вкус студеной воды, сбегавшей со склонов гор к корням дремучего леса, мшистого, верескового, брусничного… - Я покажу тебе иное место, - выдохнула она, а затем открыла глаза, вдыхая запах хвои и усыпанных росой папоротников. Здесь солнце и впрямь клонилось к закату, и где-то поблизости по камням звенел ручеек, перепрыгивая с одного голыша на другой. Вереск цеплялся за плавные бока склонов, взбираясь все выше, и цвел так пышно, как она ни разу в жизни не видела. За их спинами шелестел сонный лес – дремучие сосны мохнатыми макушками царапали небо, в котором разливалось золото, пурпур и синь, а под ногами пружинил изумрудный бархат мха, в котором то тут, то там виднелись алые ягоды спелой брусники, вызревшей и крупной. Ашвари шумно выдохнула, и Меред поглядела на нее, пряча улыбку: на лице девушки застыло изумление такое искреннее и чистое, что она казалась ребенком, впервые увидевшим чудо. - Как здесь красиво… - лишь это она сумела вымолвить, неверяще оглядываясь по сторонам. Где-то далеко в вышине протяжно крикнул ястреб, крыльями разметая взбитый, вызолоченный пух облаков, смешивая его с лазурью. Туманы тихо плыли с вершин, погружая мир в дремотную негу. До первых звезд было еще далеко, но ее глаза мерцали полуночными звездами. Она плела венок из вереска, а Меред наблюдала за танцем ее рук, наполненным какой-то неведомой тайной, столь тихой, что прочему миру до этой тайны дела не было. Мох под ладонями был мягок, со стороны гор веяло прохладой и свежестью, на вершины из глубины неба просыпались звезды, вспыхивая и исчезая в темноте. Конец лета – пора звездопадов… В венке из вереска она казалась королевой здешнего края, венчанной древними духами леса на одну ночь, покуда сон еще был явью. Они бродили за ее спиной, кутая ее силуэт в туманы, пока она кружилась, раскидывая тонкие руки в стороны и запрокидывая голову. У них были глаза цвета ночи. У нее были глаза бога. Меред не могла наглядеться на нее. А потом щелкнул замок, и сон рассыпался, упав в бесконечность, словно засыпающая звезда.