Дикая охота. Предел зимы

Ветер крепчал, путаясь в светлых ветках, увенчанных алой листвой. Звезды то и дело прятались за тонкими вуалями туч, которые ползли откуда-то со стороны внешнего мира. В здешнем вековечном покое не бывало бурь – Светлый хранил императора и его обитель, а потому сейчас Элан зябко кутался в свой балахон, тревожно поглядывая на небо. Он, конечно, знал, что к ночи ветра всегда становятся холоднее, злее, и что порой солнце нет-нет да скрывалось за облаками, когда те опускались слишком низко по воле богов – но ныне что-то едва ощутимо казалось иным. Словно их тихий мирок находился на стеклянном тонком листе, и чья-то рука вдруг чуть-чуть наклонила этот лист. И все вроде бы осталось таким же – и в то же время навсегда потеряло свое былое место. Наверное, я думаю так из-за того, что мне в голову взбрело, размышлял мальчик, торопливо пересекая крышу и направляясь в сторону домика Велля. Все к одному сводится. Ничего, сейчас он объяснит мне – и вновь все будет как раньше. Ох, Светлый, что же это за напасть мне со мной же? Избавь меня от всякой глупости, молю тебя, а в особенности – от подобных выводов. Чуть в отдалении от сруба, густо заплетенного плющами и диким вьюном, виднелся сад – ни единой искорки света меж стволов не мелькало. Элан чуть нахмурился: ему помнилось, что император нынче будет здесь. Может, ушел уже? Или еще не явился? Впрочем, это не столько занимало его. Над стеклянной крышей, по которой ползли лозы и изумрудное кружево листьев, золотистой пушистой шапкой поднималось теплое сияние, разгоняя ночную осеннюю мглу. Почему-то сразу стало спокойнее – Элан всегда ощущал странную надежность этого места, словно деревянные стены приземистого домика могли защитить от любой напасти. Ускорив шаг еще, мальчик обошел сруб, рассеянно подмечая, что синий фонарик как всегда мерцает волшебным светом, уютно устроившись прямо под упругим листком плюща. Тонкие нити травы уже выбрались из дома на крыльцо и прорастали прямо сквозь деревянные ступени. А у самой двери стояла чья-то обувь. Элан так и замер, бестолково глядя на сандалии, слишком богатые для того, чтобы принадлежать послушнику. Это убийца? Я опоздал? Мысль успела пробрать его ужасом до самых костей прежде, чем мальчик сам себя одернул. Стал бы убийца снимать обувь на крыльце… Император! Догадка осенила его, и в еще большей нерешительности он невольно отшагнул назад, гадая, что же делать. Вряд ли императору понравится, что среди ночи молодые служители шастают здесь – пускай и до Дня Восхождения им все дозволено… И уж тем более вряд ли он будет доволен, если Элан ввалится сейчас в дом Велля. Поразмыслив немного, мальчик тихонько обошел дом, отыскивая маленькое слуховое окошко в стене. Нужно было наверняка удостовериться, что это и в самом деле император – потому он, приподнявшись на цыпочки, осторожно заглянул внутрь, с тревогой ища взглядом Велля. Внутри дома все стены заплело ветвями, потому Элану долго пришлось топтаться на месте, наклоняя голову то так, то эдак, чтобы лучше рассмотреть. В конце концов, он все же увидел друга – мягкое и ласковое облако света зависло в нескольких сантиметрах от пола напротив высокого мужчины, в котором мальчик и впрямь узнал императора. На песочном шелке его балахона по вороту и вдоль кромки рукавов россыпью мерцали крохотные рубины, чуть поблескивающие в золотистом свете и оттого напоминая капли свежей крови. Почему-то Элану стало неуютно. Император был уже не молод – но стариком его назвать вряд ли кто-то смог бы. В темных волосах, заплетенных в длинную косу почти до пояса, виднелась одна седая прядь, белая, словно снег. Лицо, спокойное и волевое, казалось вырезанным из камня – не лишенным жизни, нет, но каждая его черта была наполнена какой-то неведомой силой. Император стоял, сложив руки на груди, и что-то говорил Веллю. По губам Элан читать не умел, а потому просто смотрел, ощущая смешанное со страхом благоговение. Владыку Небесного Города считали наследником Светлого в здешнем мире, человеком, несущим в себе волю бога, а потому даже глядеть на него было трепетно. Велль, наверное, что-то отвечал ему – император долгое время слушал, чуть клоня голову к плечу, затем кивнул и вновь заговорил. Элан прижался к стеклу сильнее, надеясь услышать хоть что-то – да только звук так и оставался в мягкой колыбели из листвы и трав, среди волшебства и тонкого сияния. Мальчик терпеливо ждал, периодически укоряя себя за то, что подглядывал – но с другой стороны, ему же нужно было видеть, когда император уйдет? К тому же, подслушать он не мог… Этический вопрос не занял Элана надолго: император снова кивнул, что-то сказал Веллю, едва заметно поклонившись перворожденному, а затем неторопливо направился к двери, пряча руки в широкие рукава балахона. Хвосты алого кушака, расшитого кленовыми листьями, тянулись за ним по дощатому полу, поросшему ковром травы. Затем раздался тихий-тихий, едва слышный скрип двери. Элан замер, прижавшись всем телом к стене – с крыльца император не смог бы его увидеть, для этого пришлось бы обойти дом, однако мальчику все равно было тревожно. В тишине послышался практически бесшумный шелест шагов, постепенно угасающий. Выждав еще несколько минут, Элан аккуратно прокрался вдоль стены, с опаской выглядывая. Крыльцо пустовало, как и площадь с алтарями неподалеку. Из сада домик Велля уже не был виден, а потому мальчик, озираясь по сторонам, пробрался на крыльцо, торопливо сбросил сандалии, подхватил их под ремешки – вдруг императору вздумается прийти к алтарям, и он заметит чужую обувь? – а затем без стука отворил дверь и шмыгнул внутрь. Велль, казалось, даже не удивился ему. - Сегодня у меня день гостей. Здравствуй, Элан. Ты вновь пришел обсуждать со мной то, что я обсуждать отказался еще несколько дней назад? - Да, - рассеянно кивнул Элан, проходя к бревенчатой лежанке, - Здравствуй, Велль. Зачем император приходил к тебе? Это было обыкновенное отвлеченное любопытство – во всяком случае, Элан старался не пытаться свести все события и факты к одной картине. Я уже достаточно выдумал на сегодня. Следует прекратить маяться ерундой. - Иногда ему нужно мое общество, - Велль устроился рядом с ним, тихий и спокойный, как и всегда, теплый. Мальчик внезапно понял, что в присутствии перворожденного все беды как-то и сами затихают, опадают туманом к земле. Велль между тем продолжал, - Есть вопросы, которые он предпочел обсудить со мной. Настает время перемен, мальчик мой – и не я один это ощущаю. - Это насчет Королевы Зимы, Велль? И Дикой охоты, да? – Элан разом напрягся – от мнимого умиротворения и следа не осталось. Глаза перворожденного мигнули, заволоченные золотистой дымкой. - Насчет всего, Элан. В мире связано все, и одно событие непременно повлечет за собой другое. Эта цепь непрерывна. Можешь считать, что цветение кленов тоже связанно с Королевой Зимы – косвенно, конечно же. И падение капли дождя связанно с Дикой Охотой. И семечко, брошенное в почву, связано с небом. Впрочем, вижу, тебе неспокойно. Тебя что-то тревожит, маленький служитель? Помедлив, мальчик чуть слышно шепнул, глядя куда-то в пол: - Да. Ощущение от Велля поменялось – теперь больше всего оно походило на нетерпеливое ожидание, настолько умело замаскированное и тонкое, что обратить внимание на него было чрезвычайно тяжело. Впрочем, Элан долго общался с Веллем, а потому внимание все же обратил. - Расскажи мне – ведь за тем ты и пришел, верно? Мальчик снова кивнул, ощущая, как к горлу подкатывает тяжелый ком. Одно дело – бредить в келье, в одиночестве, где только старые книги тебя и слушают, и совсем другое – этот бред озвучивать кому-то. Казалось, будто мысль, обличенная в слова, обрастет плотью и станет живой, и от этого мороз бежал по коже. Некоторое время Элан собирался с силами, нервно комкая в пальцах край синего рукава – и Велль не торопил его, хоть мальчику и казалось, что перворожденный напряжен. Это настолько не вязалось с мягким и теплым Веллем, что от этого тоже стало как-то не по себе. - Велль? – Элан неуверенно взглянул на него, пытаясь понять что-либо – почему друг стал таким? Что произошло, что он, Элан, опять упустил из виду?.. - Расскажи мне, - мягко повторил перворожденный, - И тогда я отвечу на все твои вопросы. В груди пережало еще сильнее. Элан ощутил, как сердце начинает биться быстрее, тревожнее. Что-то происходило сейчас, вершилось, что-то гораздо большее, чем он сам – и лик неизвестности с черными омутами глаз-бездн пугал его. - Мне страшно, - Элан сообразил, что говорит вслух – хоть и голос куда-то пропал, мгновенно осипнув. Внутри в смятении бились мысли, больше похожие на перепуганных птиц, и что-то в нем с мучительным криком сопротивлялось тому потоку, что буквально волок его к неизвестности. Велль мягко промолвил: - Я знаю, мальчик мой. Ничего зазорного в этом нет. На пределе зимы все боятся нового рассвета – потому что знают, что больше ничто не будет так, как прежде. - На пределе зимы? – одними губами повторил Элан, вскидывая взгляд. Велль смотрел прямо на него, и в его глазах плескалась древность. - Время, обещанное нам однажды, - негромко проговорило существо, - Предсказанное время, после которого все изменится. Время, когда былой мир разрушится, а на его обломках забьется сердце нового мира, вырастая из глины и персти. - Конец мира? - слова слетели с губ судорожным вздохом, и мальчик отстраненно удивился, что Велль расслышал его. - Нет, маленький служитель. Его начало, - Велль затих, но Элан ощущал его улыбку даже сквозь пелену странной апатии, которая вдруг навалилась на него, обняла когтистыми лапами и положила тяжелую голову на плечо. Через некоторое время перворожденный вновь заговорил, - Говори со мной, Элан. Не бойся. Все будет так, как должно. Элан только кивнул, зачем-то крепко сжимая руку в кулак. Голос пропал, словно его никогда и не было, и теперь ему огромного труда стоило просто разомкнуть губы. Тянуть некуда дальше. Да и незачем. Может быть, апатия пришлась весьма кстати – вместо того, чтобы метаться из угла в угол, он ощущал странную опустошенность, лишенную оттенков, цветов, всего, что вообще могло бы наполнить жизнь. Возможно, так будет легче говорить. - Я не знаю, Велль… Я хочу ошибаться. Светлого молю о том, чтоб ошибиться. А впрочем, - он вздохнул, прикрыв глаза, а затем в упор взглянул на друга и буквально на одном дыхании выпалил, - Королеве Зимы подчинены те же энергии, что подчинены Светлому. Они едины. Королева Зимы – Его инструмент для того, чтобы цикл нашего мира завершился. Возможно, она и есть Он… Возможно, я служу смерти, Велль. Мы все здесь. И славим ее. Страх его расползался в нем раскрывающимся цветком с чернильными лепестками, жадно вбирающий в себя все то светлое, что еще теплилось в его душе. У страха были синие глаза, обрамленные белоснежным сиянием. Страх был цвета алых рубинов на рукавах императора. - Что ж, мой мальчик, - от Велля шло ощущение мягкого тепла, словно существо пыталось поддержать Элана. В то же время он по-прежнему оставался отстраненным, далеким и каким-то совсем неземным, - Не могу сказать, что ты прав. Однако доля истины в твоих словах есть. Элан, которому Велль за секунду до того вернул надежду, вновь ощутил, как что-то в его груди, такое хрупкое и теплое, разбивается – как тонкое стекло, ударившееся о камень. Пустота в нем становилась глубже, его утягивала на дно этой пустоты все нарастающая сила – слепая и свирепая, которой не было дела до того, готов он к этому или нет. И что-то, что он сам мог бы назвать собой, боролось с этой силой, желая превозмочь ее, преодолеть, справиться… Это больше всего на свете напоминало попытку вдохнуть в воде, когда начинаешь тонуть. Однажды Элан тонул – и слишком хорошо помнил это ощущение, буквально разрывающее легкие, помнил собственный страх и панику, помнил алые круги перед глазами… Сейчас происходило все то же самое – только тихо. Почти и незаметно. - Расскажи мне все, Велль, пожалуйста. Я больше не могу гадать, - отчаянно зашептал мальчик, зажмурившись и качая головой, - Не хочу больше, сил моих вовсе нет уже. Пожалуйста, объясни… - Хорошо, - просто согласился Велль. Элан, ожидавший чего угодно, отстраненно отметил приглушенное чувство, чем-то отдаленно напоминающее удивление, - Всему свое время – и теперь время пришло. Прежде всего, запомни, маленький служитель: все мы служим смерти. Любой человек склоняется перед ней, любое существо – даже те, кому даровано бессмертие. От самого истока жизни тянется тропа во мглу, и каждый бредет по ней, зная, что по итогу в конце будет поджидать она. По своей воле и потому, что так положено от начала времен. И она же живет в нас с самого первого вдоха, в каждой самой крохотной частичке наших тел, в нашей памяти. Мы идем, слепые и одинокие, верим в то, что крохотные радости мира и другие существа способны принести нам истинное счастье, которое в конце концов позволит нам сказать, что жизнь свою мы прожили не зря. Не зря, согласится смерть – и в один миг лишит всего, чем только возможно дорожить. Не зря, потому что вновь пришли к ней, в который раз шагая по той же самой дороге. Она любит себя и нас, возвращающихся к ней постоянно, принадлежащих ей безраздельно. Элан ощутил, как тело его сотрясает озноб. Ему не хотелось слушать – и осознавать, что Велль прав. Он отрицал это, отрицал все яростнее, а пустота тянула его к себе, раскрывая серые удушливые объятия. - А еще, - продолжил Велль, - Смерть боится саму себя. Боится, что однажды ее не станет. И она, заложенная в тебя изначально, неустанно нашептывает тебе страхи и кошмары, говорит, что ты не справишься, что с тобой приключится беда. Это благодаря ей твое воображение рисует тебе ужасные картины конца мира, чтобы ты, мальчик мой, ждал того, что все случится именно так. Она играет в саму себя, разыгрывая перед тобой тысячи спектаклей и надевая сотни масок – лишь бы ты со страхом ожидал ее. Но знаешь, Элан… Вдруг тепло окутало мальчика со всех сторон. Элан понял, что перворожденный обнимает его за плечи – и его глаза-солнышки мерцали загадочным сиянием. И казалось, что Велль улыбается – как добрый учитель, который всегда готов помочь окончательно сбитому с толку ученику, что уже опустил руки. Элан знал, мальчишки не должны плакать, а потому держался из последних сил, упорно глядя сквозь высвеченные сиянием нити травы, что тихонько раскачивались – словно в такт биения чьего-то сердца. - В ней же изначально спрятана самая великая из всех возможных тайн – она настолько проста, что никто и не догадается. А еще – настолько сложна, что не всякий решится поверить в нее и помочь ей воплотиться. Я бы даже сказал, единицы сумеют поверить. Создатель наделен отменным чувством юмора, а потому ключ к разгадке лежит там же, где и сама загадка. И он глядит на нас своими всевидящими очами – и смеется, наслаждаясь своей великой игрой. - Что же здесь хорошего и забавного, Велль? – прошептал пересохшими губами Элан. Перед глазами стояла серая пелена, похожая на туман, чуть мерцающий в солнечных лучах, - Что же тут смешного, когда всему суждено погибнуть? Когда эти загадки, о которых ты говоришь, так сложны, что их еще никто не решил? В чем же тогда доброта этого Создателя, если всему он мерит свой час и срок, а потом стирает это все, словно того и не было? Ведь смерть тоже создана им. На потеху себе же, Велль, в чем же тогда эта милость, объясни?.. Ради чего тогда все это? Чтобы дать на один миг мне ощутить жизнь, сделать один ее глоток – и навсегда отобрать этот дар? Вот оно, сердце мое и мой дух, который покинет тело в тот миг, когда сердце остановится – и все, что я называю собой, обратится в ничто, срастаясь с землей навек… А дальше? Зачем же тогда все это, если дальше – только смерть, только пустота, только… Как он ни старался, голос все же дрогнул, надломившись. Он не хотел, чтобы все было так. Создатель даровал ему на миг лишь краешек солнца, лишь один его луч, лишь один вдох – самый первый, когда мир только принял его, такой огромный и великий. А дальше этот один единственный первый вдох растягивался на годы, и все тот же Создатель медленно и верно забирал его, взамен даруя лишь сожаление и ощущение уходящего, утекающего сквозь пальцы времени, которое безвозвратно терялось. Он отнимал самые яркие переживания детства, когда чудеса случались на каждом шагу, когда самое малое было чудом. Он размывал краски и запахи, и даже Элан больше не мог вспомнить, как выглядели рассветы студеной осенью, когда ледок уже тронул палые листья, и кромки их покрыты узорным серебром, а в спокойных тихих водах, готовящихся ко сну, засыпают оброненные травы и кувшинки до весны. У кого-то он крал и нечто большее – уводил к смерти любимых, творил беды и несчастья, и Элан не понимал, где же тут спрятан тот дар, о котором говорил Велль. Это казалось жестокой насмешкой – и только. - Ради того, мой мальчик, чтобы один человек однажды на пределе зимы вдруг поднял голову к небу и спросил «зачем?», когда больше нет выхода. Когда все кажется иллюзорным и зыбким, когда теряешь все, во что верил, и больше не за что держаться. Ради того, чтобы этот человек решил не умирать. - Все не хотят умирать, Велль! – Элан дернулся было прочь от теплого сияния Велля, но сил почему-то не было, и он устало откинул голову назад, по-прежнему не открывая глаз, - Все до последнего не хотят умирать, но разве это желание может сбыться? - А никто и не пробовал не умирать, - ответил Велль, и что-то в голосе древнего заставило Элана все же открыть глаза и взглянуть на него, - Желание сбывается, когда превращается в стремление. Рыбу выбрасывает на берег волной, и она начинает задыхаться. Ее тело неприспособленно к миру, что открылся ей, она не умеет дышать, и все ее существо наполняется торжеством смерти внутри ее же тела. Эта ужасная агония зарождается внутри самой крохотной частички, эта воля к забытью кажется нерушимой – но ничто не состоит целиком из смерти. И точно так же в этой частичке заложена жизнь. То невероятное чудо, которое, обратившись единственным стремлением, заставит выброшенную на берег рыбу сделать первый вдох. И жизнь начнет развертываться в ней, побеждая смерть, и в этот миг вся игра Создателя будет стоить всей тысячи канувших в бездну лет, всех страданий мира и всех пролитых человеческих слез. Потому что чудо свершилось. Свершившись однажды, оно заплетается в мир – и мир запоминает его, многократно повторяя. Так с крохотного камешка начинается обвал, Элан. И так и начнется новый мир, мальчик мой – мир жизни и стремления, мир, где смерть лишена силы, потому что ее попросту нет. Подумай сам, маленький служитель: мог бы ты назвать себя собой, не будь в тебе духа? Что делает тебя тобой? Твое тело – или же что-то иное? Или синтез того и другого, их единство? Дух – частичка Создателя, бессмертного и вечного, погруженная в материю. Твой дух не знает смерти, потому как ты и есть бог, и тебе дарована тобой же великая милость – многократно возвращаться в этот мир, меняя тела до того срока, пока однажды тебе не захочется разорвать этот круг. Пока однажды ты не остановишься – и не решишь убить в себе смерть. Элан слушал его – и не верил ему. Что-то отчаянно сопротивлялось внутри, буквально крича, что все это – лишь пустые слова, шелуха. Тысячи страниц, которые он прочел, мелькали перед глазами, сквозь них чернилами утекали годы и вехи, что больше никогда не возвратятся, те, что уносили множество жизней войнами, моровыми поветриями и бедами… Время тоже умирало, а вместе с ним – все живое на земле. - Это невозможно, Велль, - наконец хрипло вымолвил он, с трудом проталкивая слова из груди, - Заведомо обречено. - Почему ты так думаешь? – перворожденный тоже говорил тихо – голос ни женщины, ни мужчины, ни ребенка, ни старца… Элан хмыкнул – звук получился похожим на всхлип. - Потому что мир живет уже столько лет – и столько лет ни один живущий не сумел спастись от смерти. Рано или поздно все уйдет в эту пустоту, все закончится… и мы так и не успеем понять, зачем вообще начиналось. - Когда думаешь вот так, очень важно устремиться дальше, а не согласиться умереть. Стоит тебе опустить руки и сказать, что ничего не получится – дорога тебе будет лишь одна. Покуда же их две, Элан, и ты волен выбирать свой путь. Ты сотни раз выбирал одну и ту же тропу, возрождаясь и снова погибая, в тебе – память сотен жизней. Так почему бы однажды не попытаться? Если попыток будет бессчетное множество? Тебе дали очередной шанс найти этот ключ – почему бы не попробовать найти его сейчас, когда ты стоишь на этом пороге? - Ключ к чему, Велль? – устало выдохнул Элан, ощущая себя избитым и опустошенным до предела, - Нет никаких ключей… Это все – только предположения. Так не бывает. Может, где-то в ином месте, где-то в ином мире – но не здесь. Не с нами. - Твои слова – тоже всего лишь предположения, - ответил древний, - Создатель – не дурак, Элан. Он не может освободить нас от смерти, покуда она есть в нас – но мы сами можем. Хотя бы попытаться. Если не получится – что ж, будет еще одна попытка, и за ней еще, и еще, и еще… Позволь жизни стать твоим стремлением и твоей дорогой. Хоть однажды выбери иной путь. Обещанное время, мальчик мой, настает, и в час великого рассвета смерть обратится в жизнь, навсегда меняя свою структуру, разрушаясь в самой себе и самой себя лишая. Пусть смерть умрет в тебе, и тогда чудо свершится, разворачиваясь во всей своей красоте, словно цветок лотоса, распускающийся на рассвете этого нового дня. Позволь солнцу взойти в твоем сердце – и оно уже никогда не погаснет. И тогда время перестанет что-либо значить – и все часы мира разобьются. И тогда твое одиночество, с которым ты пришел в этот мир, закончится, потому что больше никогда ты один не будешь. И тогда ты обретешь самого себя и собственную жизнь. Все свершится так, Элан, потому что как же иначе? Зачем иначе нам даровано это быстротечное мгновение, которое мы именуем жизнью? Неужели ты думаешь, что игра Творца сводится лишь к этой секунде, наполненной столькими ненужными мыслями, столькими горестями и печалями? Голос его постепенно стихал, становясь мягким ветром в кружеве листьев хмеля и плюща. Элан и сам задавал себе эти вопросы, жадно и неистово ища ответ в собственной голове – и не находя. По-прежнему внутри него, за клетью ребер билось в истерике нечто, отчаянно сопротивляющееся, не желающее слушать и осознавать, не желающее понимать и принимать, твердящее, что все это – глупости, бред сумасшедшего, ерунда. Элан ощущал это биение таким интенсивным, что оно заглушало даже ритм его собственного сердца. Он все не мог взять в толк, что же это такое – покуда вдруг среди всего гама и шума его мыслей, среди грохота и лязга, которым в нем ворочалось все его нежелание верить, тесно сплетенное со всеми возможными страхами, не мелькнул первым весенним ветром тихий шепот: Быть может, это и есть в тебе та смерть, которая не хочет ему верить? И вдруг все стихло – в один миг замерло, мгновенно лишившись объема и глубины, цвета и формы. Элана оглушило тишиной, что мощным толчком вышибла из его груди весь воздух, ослепило отсутствием оттенков и звуков. В груди – прямо в центре ее, посредине – было тепло. Даже не тепло – жарко, словно кто-то насыпал полную горсть угольев к сердцу и теперь раздувал жар огромными мехами. Где-то там же еще остался этот слепой, вечно голодный страх, свернувшись черной змеей и яростно шипя, стремясь укрыться от живого пламени, от которого вдруг стало невозможно дышать. Беспомощный и ничего не понимающий, Элан обернулся к Веллю, вглядываясь в мерцание глаз древнего с безмолвной мольбой, которая тоже ощущалась теперь неистовой, безумной, единственно значимой на свете. Ему нужно было, чтобы ему объяснили, показали, помогли – и он готов был сдаться в руки Творца и больше не бороться… с чем? - Кто я, Элан? – тихо спросил Велль, глядя прямо в глаза мальчика, который вдруг ощутил себя совсем крохотным и незначительным. В глазах перворожденного перекатывались валы солнечного света со звездными сетями в вечно подвижной глубине, в которых путались эфирные ветра, расцветали живыми цветами туманности и рождались новые галактики, сталкиваясь и сплавляясь в одну, единую, целую… Элан буквально задохнулся, когда осознание прошибло его стрелой насквозь. Перед ним сидело существо бестелесное – но имеющее тело, отдельное – но сплетенное со всем. С голосом, в котором заплелись все возможные голоса. С глазами, которых так мучительно боялось что-то, свернувшееся гадюкой под сердцем Элана. - Ты – Создатель? – во все глаза глядя на него, прошептал мальчик, до судорог вдавливая пальцы в собственную ладонь. Велль рассмеялся: - Такой же, как и ты. Часть его. Мой облик – лишь результат изначально более глубокого контакта материи с духом, однако не полного их слияния. Воля творца, а не обретенное мной. И нет – ты не станешь таким же, если выберешь этот путь. Я не знаю, что изменится в тебе. Не знаю, удастся ли тебе – я живу столько веков, а мне кажется, что ни на шаг я не приблизился к этому единению. - Но… но если даже ты не сумел… как сумею я? Я не способен, Велль, - слабым голосом отозвался Элан, качая головой. Жар в груди становился лишь сильнее – как и назойливый шепот, твердящий то, что он только что озвучил, - Это невозможно, попросту невозможно, я не знаю, как… У меня нет стольких лет времени… - Именно, - согласился древний, - А это означает, что в твоем случае процесс пройдет гораздо быстрее. Еще одно чудо Создателя заключено в том, что наше тело, желающее умереть, так же сильно хочет жить. И стоит тебе лишь чуть-чуть отклониться в ту или другую сторону – стремление к конечной точке мгновенно становится невероятным. Исход может быть разным, Элан. Все зависит от тебя. А даже если в конечном счете он будет один… ну что ж. Ты хотя бы предпринял попытку. Сделал шаг. И думаю, что жалеть об этом точно не будешь. Элан все смотрел на него, ощущая, как все больше ему хочется верить, как все сильнее растет это сопротивление внутри него же самого. А Велль продолжал, и в этот момент что-то навсегда изменялось в мире, становилось иным – и это было страшно, а еще – желанно, как самое дорогое сокровище на свете. - Ты можешь тысячи раз сомневаться в этом. Ты сам будешь самым большим врагом себе, если станешь на этот путь – смерть в нас подобна старому сухому дереву, чьи корни уходят так глубоко, что выкопать их и выкорчевать практически невозможно. Она будет сопротивляться, и все в тебе будет бороться с этой волей, потому что смерть не привыкла умирать. Ей хочется, чтобы все принадлежало ей и подчинялось – но помни, маленький служитель, всегда помни одно: ты уже победил ее. Ты уже справился – в тот самый миг, когда впервые взглянул на меня сейчас, в тот миг, когда ощутил в себе эту волю. Каждый раз, открывая глаза и поднося себя миру, ты побеждал ее – каждым своим вдохом, каждым шагом, каждым моментом своей жизни. Когда мальчишкой бежал по каменистой тропке, проложенной весенним ручьем, рассыпая смех в звенящем ветрами небе. Когда замирал в благоговении перед новым рассветом, прогоняющим прочь мглу и сонмы ночных кошмаров. Ты побеждал ее на страницах своих книг тысячи раз, потому что если все на земле есть Создатель, то какая разница между тобой и ушедшим в небытие королем древности, кровью своей оплатившим право на жизнь других людей? Между тобой и мной? Между тобой и лесным болотным огоньком, что танцует в туманах над залитыми лунным светом озерами? Каждый миг своего бытия ты бросаешь ей вызов, и юность твоя – твой же щит, потому что юности ведома эта безумная жажда ощутить весь мир полно и остро, узнать его, разглядеть… И у тебя достанет сил побеждать ее каждый день в прямой борьбе – пускай она и станет самой сложной борьбой в твоей жизни. Они все ищут, Элан, ищут всю свою жизнь – каждый что-то свое: богатство, славу, что угодно… И в конце все это становится ничем. Их борьба – бессмысленна и пуста. - Даже любовь? – тихо спросил мальчик, глядя на него по-прежнему с мольбой. Глаза Велля мягко блеснули, и существо ответило: - Любовь – это Создатель, Элан. И любовь – пожалуй, единственное, что может помочь тебе в твоей борьбе. В семечке, оброненном ветром в землю, уже заложена вся любовь матери-земли, обогревающей его и не дающей ему замерзнуть, заложена любовь, с какой солнце напитывает жизнью молодой росток, заложена нежность весенних ливней. И прорастающий листок, такой тонкий и хрупкий, пробивает камень. Стремление – это тоже любовь, не привязанная к кому-то или чему-то. Создатель не оставляет никого. Каждому из нас – себе в каждом из нас – он дает тысячи возможностей. Нет более великой красоты, чем эта сила, если она действительно является любовью. Элан слушал его, чувствуя себя совершенно выжатым. Как будто тот самый шторм, который он ощущал в самом начале, вытянул все силы из него, а затем швырнул на берег, измотанного до предела, и отступил в колыбель океана. Все разрушилось и странно изменилось – однако он был жив. Мальчик ощущал эту жизнь, вдруг открывшуюся ему, так ярко и остро, словно был той самой рыбкой, о которой говорил Велль. Рыбкой, которая сумела сделать первый вдох. - Что до остального… - в голосе Велля послышалась тихая задумчивость, - Элан, Светлый и Темная – лишь фигурки на игровой доске, я уже говорил тебе. Они названы так людьми, потому что человеческому разуму непременно нужны объяснения, суждения и категории, которым должно соответствовать то или другое откровение. Людям проще было придумать богов, дать им имена, объявить их соперниками, чем объяснить различную природу энергий. Нет Светлого и Темной, Элан – есть лишь источники, белый и черный. Белый принято называть Светлым, его эманации носят имена ипостасей вашего бога. Королева Зимы – точно такая же эманация белого источника, как любая из этих ипостасей, просто несет в себе разрушительный аспект для мира, тогда как другая эманация созидает, третья – направляет потоки… Это не значит, что белый источник – зло. Нет. И черный источник – тоже не зло. Они лишены тех самых категорий, они просто существуют сами по себе. Если говорить простым языком, белый источник можно назвать сознанием, первоосновой и скелетом, а черный – творческой энергией, внутренним содержанием. Каждый находит в них то, что ему необходимо. Обычно этот аспект проявляет себя сам – во всяком случае, из истории следует, что происходит некий выброс разрушительной силы, который может обернуться чем угодно. В нашем случае белый источник обрел ипостась Королевы Зимы во время Первого Излома. Видимо, нам пытаются показать худший из всевозможных исходов, потому как упорно мир возвращается на ту же точку – да, теперь для того, чтобы вызвать этот аспект, необходимо призвать его в мир, и проявляется он всегда одинаково. Это не катаклизмы, не разрушительные войны, нет – каждый раз начинается Дикая Охота. Каждый раз приходит Королева Зимы. Я думаю, что это будет продолжаться до тех пор, покуда сам аспект будет существовать. Вопрос в том, как изменить это либо же уничтожить. Когда-то, маленький служитель, я знал это… кажется, - тон Велля стал неуверенным, и Элан вопросительно взглянул на него, - Мою память у меня отняли – возможно, мой народ еще имеет какие-то догадки, мне же остается только блуждать. Впрочем, это и не плохо. Так просто есть – вот и все. - Велль, а белый источник… она ничего не может с ним сделать? – с замирающим сердцем спросил Элан, тревожно глядя на друга. Теперь называть его другом было странно – Велль казался ему самым настоящим божеством. Во всяком случае, дух в нем – та частичка Творца, о которой он говорил – был проявлен так четко, что мальчик и сам поразился, как это он не замечал того раньше. Всегда так: если смотреть только на поверхность, дна и не увидишь… - Ты задаешь хорошие вопросы, Элан, правильные, - сияние, расходящееся теплым ореолом от Велля, чуть померкло, - Когда происходит выплеск энергии такого рода, весь источник мгновенно реагирует на это. Даже если один аспект затрагивает другие лишь косвенно. Он как бы… заражает их на энергетическом уровне. В результате этого связанные с белым источником колдуны и существа во время соединения с ним рискуют оказаться под воздействием Королевы Зимы. Первые дикие духи появились частично благодаря белому источнику – но я ничего об этом не помню. Не могу вспомнить, сколько бы ни старался. Знаю лишь, что их природа полностью лишена жизни, так как ее заместила отравленная энергия белого источника. Проходя через их тела, сотворенные Создателем, она искажается еще сильнее, становясь иссушающей и ядовитой даже на физическом уровне. У всех перворожденных диких духов белые глаза. Если они убивают кого-либо, это существо либо человек вскоре поднимается вновь, сохраняя какое-то сознание и обретая при этом тот же яд, что и их братья. Черноглазые дикие не так опасны, как белоглазые – отравленная энергия распространяется куда быстрее от них. Ведуны, связанные с белым источником, в опасности находятся потому, что этот яд невозможно вылечить – он изначально в них. Чем сильнее ведун, тем мощнее и прочнее власть Королевы Зимы над ним. Грубо говоря, если ей захочется того – все они начнут ей служить. И к Дикой Охоте присоединятся живые. Пока прецедентов не было, но я думаю, что такая вероятность есть, притом не маленькая. - О Светлый… - вырвалось у Элана прежде, чем тот успел спохватиться. Ужас вновь сковал его по рукам и ногам, буквально вдохнуть не давая, - А мы?! Велль, как же мы, здесь?! Получается, мы тоже… Что же ты молчал? - Потому что в Небесном Городе с тобой ничего не случится. Ни с тобой, ни с одним из служителей Собора, - отвечал спокойно Велль. Элан оторопело моргнул: - Почему? - Потому что я здесь, - бестелесное существо чуть качнулось в сторону, окутанное мягким сиянием. Элан по-прежнему непонимающе смотрел на него, и Велль пояснил, - Я – перворожденный, создание, никак не зависящее от источника. Силы во мне – совершенно иного рода, они гораздо теснее связаны с чистой энергией духа. Для веллей Создатель отвел особую роль: мы экранируем все возмущения аспектов черного и белого источников, как бы фильтруя эти потоки и стабилизируя их. Поэтому здесь ты в безопасности. Поэтому я не могу уйти, Элан. А еще – поэтому я молчал. Возможно, скоро ты столкнешься с выбором: остаться здесь – или же уйти. Ты должен знать, какая опасность ждет тебя во внешнем мире. Эта опасность слишком хорошо сокрыта от тебя самого, и сейчас, я считаю, верное время для того, чтобы открыть это тебе. - Почему я должен буду уйти, Велль? И как я… я хотел увести тебя ведь… если нет, то я останусь здесь, с тобой, - в отчаянии воскликнул мальчик, - Ведь от этой заразы нет спасения? И все, кто связан со Светлым, подвержены влиянию Королевы Зимы?.. - Вопрос в том, что считать связью со Светлым, - уклончиво ответил Велль, - Хартанэ принято считать ипостасью Светлого, в то время как она на самом деле является эманацией черного источника. В таком случае те же Келерийские Птицы – если тебе о чем-то говорит это название – не подвержены такому влиянию, потому что обращаются к черному источнику. Такая путаница есть не только с вашей Шестикрылой. - А император знает об этом? Знает и молчит? – Элан покачал головой, словно не желая верить в собственные слова. - Что-то знает, о чем-то догадывается, во что-то отказывается верить, - еще сильнее запутал его Велль. Элан открыл было рот, чтобы уточнить, но перворожденный перебил его, - Речь не о нем, мальчик мой. Речь о том, что возможные вероятности перепутаны меж собой, и я думаю, что рано или поздно тебе придется выбрать свой путь. Возможно, скоро тебе придется уйти. И пока еще есть время, чтобы обдумать все и решить. - Велль… Велль, я тебя не оставлю… - Элан ощутил, как озноб бьет его, и машинально обхватил себя за плечи руками, - Я не хочу… ничего не хочу, боги, что же происходит, как же это все… - Обещанный день, мальчик мой, - Велль смотрел на него все теми же невозможными, неземными глазами, - Он настает, приближается неумолимо, ставя перед каждым из нас выбор. Мой выбор сделан давным-давно. Остается тебе решить, какая дорога для тебя верна. Не страшись ничего, Элан: великий час грядет, час невозможных чудес и час великого слома. Остается сделать шаг. Тишина сдавила его тесным обручем, как только Велль затих. Элан не чувствовал ничего, не слышал гула мыслей в собственной голове – просто смотрел в глаза Велля, где плавились звезды в омутах солнечного света. А перворожденный смотрел в ответ. И где-то на донышке его сердца, на самом донышке, за всеми слоями страха, темноты, за сплетенными на его же сердце руками смерти, готовыми сжаться в любой момент – там уже зародился робкий огонек, такой крохотный, что и песчинка по сравнению с ним казалась огромным миром. И откуда-то Элан знал: выбор уже сделан. С тяжелым сердцем мальчик кивнул, а затем обнял Велля, прижимаясь к перворожденному и закрывая глаза.