Дикая охота. Предел зимы

Крылья в руках пели, сплавленные с ее ладонями так тесно, что Даэн ощущала их неотделимыми от себя. Взлетали и опадали, рассекая пахнущий сладостью листвы и лесных трав воздух, и оставалось дивиться тому, что пространство не падало лоскутами к ее ногам. Она позволила себе быть течением, не скованным ничем, позволила себе раствориться в воле Хартанэ и стать самой этой волей – потоком, который в своей свободе беспредельно красив. Ритм ее дыхания не сбивался, оставаясь мерным и тихим, словно Коршун сейчас не Танцевала, а спала. Даэн оставалась пустой и открытой, и Шестикрылая благоволила ей, позволяя насладиться Своим присутствием сполна. Под веками плавилось золото, пластичное и текучее, словно летний мед, и женщина ощущала лишь покой и тишину. Это было хорошо. Это было чудесно. Вокруг нее из-за бортика открытой террасы вырастали раскидистые кроны, увитые побегами дикого винограда. Резные алые листья ползли по ветвям вверх, каскадом спадая в пустоту там, где ветви обрывались, а над стволами зеленым облаком, тяжелым и сонным, плыл летний малахит листвы. Лето по-особенному выкрашивало мир – пронизывало его солнцем, укутывало травы в тонкие-тонкие вуали пыли, из-за чего они казались отяжелевшими. В Эрхеле, столице Алариса, стояло лето, что близилось к завершению – кое-где золотыми мазками уже горели листья, да и небо казалось более низким, задумчивым. В его глубокую синеву можно было падать, и ветер пах уходящим временем и засыпающей землей. Здесь сами дни ощущались иначе – не так, как на пограничных землях, совершенно не так, как в туманном, свежем Кэр-Иссе, где плоды только-только начали наливаться сладким медом. В Эрхеле они словно застыли, переплавившись и растянувшись в вечность, и Даэн уже потеряла счет дням, проведенным здесь. Вместе с Миерной она осматривала город, бродила в тенистых лесных чащах, тревожа эхом своих шагов диких птиц, и терпеливо дожидалась Мару, что уже который день пропадала в Башне Десяти, возвращаясь лишь к глубокой ночи и уходя туда вновь с каждым новым рассветом. По утрам Коршун просыпалась вместе с ней, умывалась студеной водой, от холода которой зубы сводило, а затем провожала ее к Эйрен-Галар. Миерна не солгала: если весь Эрхель утопал в летней дремотной сонности, то Башня высилась над осенним садом, в котором медленно опадала наземь листва, а на ветках пожаром горели яблоки. Пожухлая трава подбиралась к белоснежным ступеням, выточенным из гладкого камня так искусно, что Даэн не увидела ни одного стыка, ни одной, даже самой крохотной, щербинки. Вблизи от Башни Десяти даже воздух менялся, пропитываясь печалью и сладостью палых листьев. Здесь, окруженная рыжим осенним маревом, на пороге тонкой, белоснежной башни, что напоминала островерхое кружевное облако, Мара прощалась с ней и исчезала в арке прохода до самой ночи, до тех самых пор, покуда звезды не рассыпались серебром на бархате неба. Даэн прикрыла глаза, выдыхая и разворачивая корпус, перетекая в плавный замах, чтоб в следующую секунду раскрутиться, уходя вниз. Она провела достаточно времени в долгих и упорных тренировках, чтобы умудряться сохранять связь с Богиней и при этом позволять себе посторонние мысли. Мара возвращалась в покои, отведенные им, усталой и измученной – под глазами ее давно залегли глубокие тени, она часто хмурилась, а на все расспросы Даэн ведьма лишь морщилась, раздраженно отвечая, что ничего не меняется. Коршун понимала, что изменить что-либо не сможет и Маре помочь сейчас не сумеет никак, однако сердце все равно тревожилось и предательски ныло. Оставалось только ждать и надеяться на то, что вскоре все задуманное они сумеют осуществить. На самом деле, из задуманного наиболее ясным и четким виделось лишь одно: получить разрешение Хранителей на встречу с Веллями. С самого первого дня появления в Эрхеле Мара упорно билась над этим, каждый день беседуя с мудрейшими эльфами Алариса и все больше убеждаясь в том, что на самые главные ее вопросы ответов у них нет. И несмотря на то, что владыка Ал`Навир – к удивлению Миерны – позволил чужеземкам находиться в Аларисе столько, сколько им будет необходимо, повлиять на Хранителей он не мог. Почтенные мудрецы ни в какую не соглашались провести Мару к веллям, взамен того благосклонно дав ей доступ к огромным хранилищам Эйрен-Галар, и каждый день ведьма корпела над книгами, которые ей приходилось искать самой, или же требовала бесед с Хранителями. Даэн и здесь не могла ей помочь: ей никто в Башню войти не позволил, а потому Мара вынуждена была справляться самостоятельно. Коршун очень хотела взять на себя часть ее труда, однако такой возможности у нее попросту не было. Все, что она могла – это к вечеру успокаивать теплым объятием или простым добрым словом, или долго-долго говорить, обсуждая то, что ведьма Гарварны все же отыскала в архивах Башни. Впрочем, это не приносило почти никакого толка… -…они даже не пытаются мне помочь! – обессилено выдохнула Мара третьим вечером, меряя широкими шагами пространство их комнаты. Здесь было просторно и тихо, здесь пахло летом, и сумрак струился в островерхие арки окон, лишенные стекол и прикрытые лишь тонкими прозрачными занавесками. Ветер качал их, а снаружи бродила темнота, заполненная соловьиной трелью. Звезды заглядывали к ним в покои – им выделили комнату в одной из башен дворца владыки Ал`Навира, и город раскинулся внизу у его подножий, утопая в лесной чаще под сводами могучих крон. Даэн наблюдала за ней, не зная, как и чем ее утешить. Мара, впрочем, ни словом не просила помощи – однако ей нужно было выговориться, и Коршун слушала ее, размышляя, что они вдвоем могут сделать в сложившейся ситуации. - Мы с тобой – чужие на этих землях, - рассудительно заметила она, разглядывая ее с затаенной нежностью. Даже сейчас, взвинченная и раздраженная, усталая до предела, она оставалась прекрасной. Коршун все дивилась тому, сколько в ней красоты, - Нам никто ничем не обязан. Было ли когда-то по-другому? - Почему-то эльфы Лореотта пошли нам на встречу, - возразила ей Мара. Даэн пожала плечами: - Эльфы Лореотта тоже преследовали свои интересы. С королевой Шедавар мы заключили соглашение – взаимовыгодное, в общем-то. К тому же, эльфы пещер живут в непосредственной близости от угрозы. Они не требовали доказательств, они знают эту беду в лицо. Ты ведь сама прекрасно все понимаешь, Мара: тяжело поверить ровно до тех пор, пока сам не увидишь. А Аларис не знал Дикой Охоты – вспомни рассказ Миерны. - Бессмертный, неужели для того, чтобы мир объединился, нужно поставить жизнь всех его народов под угрозу?! – всплеснула руками Мара. Коршун угрюмо усмехнулась – она понимала, что ответ ведьма прекрасно знает сама. Воцарилось молчание, в которое тихо-тихо вплеталась летящая мелодия скрипок, затейливой нитью вшитая в ночь. Ведьма наконец прекратила метаться из угла в угол, остановилась, опуская красивые руки вдоль тела и выдыхая. Эльфы дали им свежую одежду, чтоб они могли почистить свою, однако Мара не стала надевать тонких платьев с изящным шитьем и стелющимися по полу юбками: ворча, она отыскала в ворохе принесенных слугами нарядов простую белую рубаху с широкими рукавами и открытыми плечами да темную длинную юбку. Даэн вновь ощутила эту тонкую, ласковую нежность – даже если бы ее одели в самый тонкий цветной шелк, даже если бы вместо амулетов на груди она носила драгоценные каменья, а вместо тяжелой косы – сложную прическу, Мара бы все равно осталась диковатой лесной ведьмой со штормовыми глазами, что порой могли и молнии метать. В этом тоже было что-то невероятно славное. Ведьма подошла к ней, со вздохом опускаясь на пол у кушетки, на которой с книгой сидела Даэн, и откинула голову назад, подставляя смоль волос под ладонь Птицы. Коршун отложила томик истории Алариса в сторону и коснулась пальцами виска Мары, мягко опуская руку вдоль ее щеки. - Мы не можем терять время, - наконец молвила Мара. Голос ее звучал глухо, - А оно снова утекает… Даэн, я пыталась объяснить им, что беда уже здесь – ни один из них меня не слышит. Я словно байку им какую рассказываю… Мы давно могли бы… - А что мы могли бы? – негромко спросила Коршун, обрывая ее, - Без тебя мы не справимся. Сможем сдерживать Охоту какое-то время, но по-настоящему – не справимся. Ты должна быть там, где находишься сейчас. Даже если кажется, что это – лишь пустая трата времени. Что еще нам остается, милая? - Что еще нам остается… - эхом повторила Мара, словно зачарованная. В молчании они просидели так до тех пор, пока ночь не сгустилась над Эрхелем, а скрипка и далекий гомон веселых голосов не стихли. После ведьма, изможденная очередным днем борьбы с Хранителями, заснула у нее под боком – и Даэн знала, что ни одна из них так и не сумела избавиться от тяжелых мыслей. Подобный разговор повторялся практически каждый вечер – в разных вариациях, однако вопросы не менялись. Мара тревожилась, переживала, отчаянно боялась не успеть – и Даэн разделяла ее страх. Он мучил их обеих, и обе слишком хорошо понимали, что страх никак не поможет им все решить быстрее. Потому она поддерживала ведьму как могла, выясняла у Миерны всю информацию о Хранителях и Аларисе, периодически встречалась с владыкой Ал`Навиром, пытаясь – безуспешно – добиться какой-либо помощи от него, и ждала. Вот и все, что ей оставалось – ждать. Сегодня Мара вновь ушла с рассветом, когда солнце только-только поднималось из-за леса. По привычке она хмурила красивые смоляные брови – Даэн давно не видела ее улыбки и не слышала родного смеха. От этого стало как-то холодно, странно и холодно, но Коршун знала, что сейчас ведьму занимают по-настоящему важные вещи, а потому лишь безмолвно поцеловала кончики тонких пальцев на прощание, когда та поднималась на крыльцо Эйрен-Галар. Мара обернулась к ней, и что-то до боли знакомое и светлое промелькнуло в ее глазах, на миг преобразив ее черты и словно бы высветив их изнутри. А затем ведьма осторожно высвободила ладонь, потянувшись к Птице и коснувшись теплыми губами ее лба, и зашагала внутрь Башни, а Даэн осталась одна в осеннем саду. Ничего не изменилось, и в серых глазах со звездами на донышке сияла ярче солнца все та же любовь, Коршун видела и ощущала это – однако заботы сейчас вышли на первый план, и тут уж тоже ничего сделать было нельзя. Впрочем, Даэн понимала все – разве что ей не хватало порой той мощной, свободной и звонкой силы, что звенела в каждом слове и жесте ведьмы, не хватало ее заливистого, словно речка, смеха и той легкости, что необъяснимо была с ней всегда – до сего времени. Печать усталости лежала на ее плечах, изнуряя ее день за днем, и вечерами, обнимая ее, Даэн просила Хартанэ, чтобы Богиня помогла. В конце концов, кости удачи держала ладонь Шестикрылой, и Она всегда знала, как они упадут. Над Эйрен-Галар стояла прозрачная дымка – свежая, пряная, прохладная. Стволы невысоких яблонь потемнели, вобрав шершавой корой росу. Даэн несколько долгих минут дышала утренней свежестью осени, а затем неторопливо зашагала по каменной дорожке к выходу из сада. Постепенно багрянец и золото сползали к резным краям листьев, уступая место изумрудной зелени, и вскоре Птица вынырнула из задумчивой тиши, возвращаясь в город. Башня Десяти, как и дворец владыки, к ее удивлению находились не в центре города, а на его окраине, и к ним с востока подбирался Эрхель – весь белокаменный, кружевной и летящий. Даэн лишь диву давалась, разглядывая изящные беседки, мосты, дома, напоминавшие сказочные небольшие замки. Эльфы Алариса умели строить, нужно было признать – и Коршун подозревала, что этот талант сохранился у народа еще с тех времен, когда он был единым. Все города эльфов, виденные ею, были по-настоящему прекрасны. Она неторопливо прогуливалась по улочкам Эрхеля, наблюдая исподволь за тем, как город просыпается. Солнце, пробиваясь косыми лучами сквозь раскидистые кроны, чуть золотило стены домов, стучалось в окна, прикрытые лишь складками тонких занавесок. Слышался далекий звон молота – в окраинной кузнице началась работа, откуда-то доносился детский смех. Навстречу ей начали попадаться эльфы: одни приветствовали ее кивками головы или легкими, едва заметными улыбками, другие не обращали на Птицу никакого внимания, видимо, полагая, что это – ниже их достоинства. Маленькая девочка с глазами, переливающимися всеми оттенками синевы, приветливо протянула ей крохотный цветок с россыпью серебристо-белых соцветий, и Даэн с улыбкой приняла ее подарок, воткнув его в прорезь для пуговицы на рубашке. Ребенок широко улыбнулся ей и умчался к матери, со спокойным достоинством дожидающейся его в тени громадной лиственницы, далеко раскинувшей ветви. Когда солнце поднялось высоко над городом и стало припекать, Даэн вернулась во дворец. Здесь всегда было тихо – ни суеты, ни гомона голосов, ничего… Казалось, что здесь время застыло каплей прозрачной смолы, стало недвижимым и вязким, словно патока, и в этом сгущенном времени терялось все. Слуги появлялись лишь тогда, когда это было необходимо, гулкое эхо бродило в просторных светлых коридорах. Владыка Ал`Навир редко покидал свои покои, редко снисходил до общения – за время их пребывания в Эрхеле Даэн назначили аудиенцию у него дважды: первый раз, когда их переправили из Кэр-Исса в город, владыка позвал их для того, чтобы сообщить, что Аларис принимает их и что ему известно о цели их визита. Светлейший повелитель чинно заметил, что им оказана высокая честь, и Даэн не менее чинно заверила его, что Келерийская Гильдия в ее лице благодарит его за то, что их пустили в закрытое государство. После этого Ал`Навир приказал своим слугам проводить женщин в отведенные им комнаты – Мара сразу же перебралась в покои Даэн, что не вызвало у эльфов никакой реакции – и позволил Миерне находиться в Эрхеле какое-то время. Стражница последнего рубежа, кажется, привязалась к ним с Марой – насколько эта странная женщина вообще могла привязываться. Дозволение владыки обрадовало ее, и эльфийка взялась водить Даэн по городу, показывать ей все и просвещать Коршуна, рассказывая ей о традициях и истории Алариса. Общество Миерны не слишком досаждало Птице – она тоже уже привыкла к ней, однако иногда любовь к тишине и покою все же перевешивала, и Даэн осторожно сообщала ей, что хотела бы побыть одна. Миерна все понимала, не обижалась и оставляла Птицу на какое-то время, за что Коршун была бесконечна благодарна ей: эльфы знали о том, что такое личное пространство, и уважали право на него. Второй раз владыка Алариса позволил Птице прийти к нему, когда та решилась поговорить с ним о Хранителях. Он принял ее в просторном зале, где вместо стен были лишь колонны, поддерживающие сводчатую крышу – и небо. Ветви деревьев беспрепятственно заглядывали в зал, кружевом увивая пустое пространство, совсем рядом щебетали ласточки. Ал`Навир, мужчина без возраста, чьи глаза вбирали в радужку весь мир – совсем как у Миерны, ожидал ее за белоснежным столом, вырезанным из светлой-светлой древесины. От него волнами расходилась мощная, древняя и спокойная сила, напоминавшая океан. Тогда они говорили долго. Владыка аккуратно объяснил ей, что в вопросах, так или иначе связанных со старшей расой, Хранители не подчиняются ему, и он не в силах повлиять на них. По тону его Даэн поняла, что он, в общем-то, и не считает нужным на что-либо влиять, однако акцентировать внимание на этом не стала. Аларис не принимал чужаков, и милостью было уже то, что их провели в Эрхель и позволили здесь находиться. Ал`Навир также осторожно поинтересовался у нее, не приходят ли вести со стороны Караласса, и Даэн спокойно рассказала ему о том, что Келерия заключила союз с королевой Лореотта. Владыка слушал ее с задумчивым интересом – Аларис не был настроен враждебно по отношению к горным собратьям, но вестей от них давно не получал, потому правителя этот вопрос занимал по-настоящему. - И что же, численность племени велика? – спрашивал он, неторопливо потягивая сладкое вино из высокого бокала на тонкой ножке. Серебряный венец, обхватывающий его голову обручем, казался тончайшим переплетением ивовых веток. - Я не могу судить об этом – мы видели лишь один клан из семи, - осторожно отвечала ему Даэн, следя за собственным языком, - Однако увиденное нас впечатлило. Клан стоит на ногах крепко, королева его рассудительна и мудра, но при этом готова к переменам и борьбе. Эльфы гор способны защитить свое племя, и былое научило их мудрости. Владыка кивал, слушая ее. Коршун не торопилась рассказывать ему все, отвечая сдержано, так, чтобы Ал`Навир верно понял ее – дела племени горных эльфов оставались лишь в их компетенции. Также они говорили о Келерии, об Охоте, о возможности объединения усилий – эти вопросы задавала Даэн. Правитель Алариса вежливо, но довольно прохладно напомнил ей, что государство их остается отделенным от всего прочего мира, и что помощь, которую эльфы могут дать, они уже предоставляют прямо сейчас. На возражение Даэн о том, что Хранители не желают идти на контакт с Марой, Ал`Навир ответил просто – Башня Десяти вольна принимать подобные решения, и его приказы не могут что-либо изменить. Их диалог продлился несколько часов, после чего у Коршуна осталось смешанное впечатление: с одной стороны, эльф был по-настоящему учтив и внимателен, участлив, охотно беседовал с ней – однако не менее ясно он дал понять и то, что Аларис не станет открыто действовать. Ал`Навир подчеркнул, что государство их не ведет войн, и единственное его оружие – знания. Он искренне полагал, что все, что он может сделать в данной ситуации, он и делает, и Даэн вряд ли сумела бы переубедить его. Да и не знала она, стоит ли пытаться с учетом того, что здесь они фактически находились лишь по доброй его воле. Когда Мара добьется своего или же разузнает что-либо, можно будет попытаться еще раз – не раньше. С тех пор прошло уже несколько дней. Владыка, прояснив все вопросы, интересовавшие его, любезно сообщил ей, что она может обращаться к нему, когда ей того захочется, и больше не появлялся. За все время их пребывания во дворце Даэн видела в коридорах едва ли нескольких эльфов, из-за чего казалось, что здесь они одни. Ей это, в общем-то, даже нравилось: женщина не слишком-то любила шум и уж тем более – необходимость вести с кем-либо светские беседы. Хоть Птице и было интересно, связан ли Аларис с Келерией, и смогла ли Лорелей дотянуться до гряды Эльги. На прямой вопрос Ал`Навир не ответил, туманно намекнув, что да, Гильдия в некоторой мере имеет дела с их государством, однако большего не сказал. Опять же, Даэн понимала, что этот вопрос касается непосредственно Лорелей и Птиц, приближенных к ней, и ей в это лезть совершенно не нужно. Владыка ни единым жестом не показал своего отношения к Келерийской Гильдии, поэтому Коршун терялась в догадках, позволил бы он находиться ей здесь, если бы она пришла без Мары. Сейчас Даэн который раз тренировалась, наслаждаясь покоем, льющимся из золотой пустоты, откуда на нее смотрела Хартанэ. Ей это было необходимо как воздух, нужно практически так же сильно, как нужна вода, и Даэн не позволяла себе пропускать время, выбранное ею самою же для единения с Шестикрылой. На открытой террасе свободно гулял ветер, живой и звонкий, Танцуя вместе с ней, над головой сонно плыли облака. Солнце пригревало плечи, и Даэн отстраненно думала о том, что уже начинает забывать вой метелей и пронизывающий холод, вгрызающийся в самые кости, и свирепые ветра, толкающие в спину, и… Ей не хотелось забывать. Здесь, в этом краю, все было иначе – и это не нравилось ей. Даэн чувствовала себя зверем, обманом пойманным в ловушку – в очень опасную ловушку. Опасность заключалась в том, что они могли бы уйти в любой момент – однако на самом деле даже помыслить об этом нельзя. Маре нужны были ответы. От этого зависело едва ли не все. Коршун не могла никак повлиять на это, не могла никак помочь, хоть иногда в ее голову закрадывались различные мысли по этому поводу: что в ее силах? Быть может, она могла бы попытаться договориться с Тавранией – но от Таврании ее отделяли версты и дали, да и тысячи других причин. А еще – она и помыслить не могла о том, чтобы оставить Мару сейчас одну. Кто знал, как повернется дорога, как заплетется узор, кто знал, сколько им осталось… Золотое марево дрогнуло, утекая, исчезая. Силуэт Хартанэ растаял – Богиня обернулась к ней последний раз, окинув ее пронзительным взглядом, и исчезла. Даэн ощутила, как она уходит, как уходит все, и в следующий миг уже стояла в одиночестве на террасе, опустив Крылья и прислушиваясь к своим ощущениям. Танцевала она долго – однако связь не потому исчезла. Не думай об этом, Коршун. Что же ты, провидицей стала? Как будет – так и будет. Я все равно пойду следом за ней, что бы ни случилось – и смерть ее не заберет. Никто ее у меня не отнимет, не позволю никому. Кивнув самой себе, Даэн спрятала Крылья, поводя плечами и разгоняя приятную усталость, что тяжело и сладко сводила руки. Это тоже было хорошо. Правильно. Когда сумерки опустились на Аларис, Мара вернулась. Даэн ощутила ее приближение ровно за минуту до того, как ведьма распахнула двери. Сквозняк протянулся от окна до открытой створки, колыхнул занавески, опал, когда гулко стукнула дверь. Коршун вскинула голову, отрываясь от чтения – вовремя для того, чтоб увидеть, как светятся глаза Мары. Ведьма скорым шагом подлетела к ней, в движении опускаясь на колени подле кушетки, чтобы лица их были на одном уровне, и схватила Даэн за плечи: - У меня получилось! Я убедила их!.. – ее глаза сияли ликованием, а та звонкость и прозрачная легкость вновь озаряли ее лицо. Даэн ощутила, как с плеч падает гора, крошась и рассыпаясь пылью на ветру. - Боги, - выдохнула она, садясь и бережно обхватывая лицо ведьмы ладонями, - Как? - Я призвала ту силу, - ответила Мара, глядя на нее снизу вверх и едва заметно улыбаясь, - Показала им, о чем говорю. Чтобы они увидели, чтобы поняли – сама я не справлюсь. В их книгах нет ответов на мои вопросы… Мы говорили долго, Даэн – я рассказала им о том, что творится за грядой Эльги, рассказала так, как никогда не говорила до того. Бессмертный, кажется, услышал меня! - И что теперь? – Птица пытливо смотрела на нее, - Когда… - Завтра, - не дослушав, ответила на вопрос Мара – твердо и уверенно, - Завтра я все выясню. Во всяком случае, хочется верить, что хоть что-то они сообщат мне. А там, надеюсь, обернемся в несколько дней и… Она не договорила – лицо ее изменилось в одну секунду, тонко и едва различимо. Даэн поняла все без слов: ни одна из них еще не думала о том, что будет после того. Молчание повисло в комнате, и почему-то Птице стало как-то больно и остро. Мы получим ответы – и начнется новая дорога, которая приведет, рано или поздно приведет к тому порогу, за который тебе предстоит шагнуть. И что там будет, милая, что там будет… Мара смотрела на нее, разом напрягшись, решительная – и совсем неуверенная, растерянная и потерянная. Даэн знала – ей страшно. Ей, должно быть, было страшно так, что никакими словами этого нельзя было выразить. Коршун тоже боялась – и в этом не было стыда. Не стыдно бояться за того, кто стал для тебя всем миром. - По шагу за раз, - наконец твердо произнесла Даэн, осторожно оглаживая ее лицо, - Не торопись. Завтра мы узнаем, что делать дальше – не завтра, так совсем скоро. И тогда будем двигаться дальше. Покуда же – Бессмертный точно знает, куда тебя ведет. Ничего не бойся и не страшись: я всегда с тобой. Ты знаешь это. Мара кивнула ей. Тревога все еще пряталась затаенной тенью в уголках ее глаз, на дне которых разливалось туманным перламутром осеннее небо, и Даэн сама ощущала эту тревогу – обе ничего не могли с ней поделать. Однако самое главное она знала: как бы ни закрутился узор, как бы там что ни обернулось, она пойдет за ведьмой. И остальное значения не имело – даже самое страшное, даже то, что каждую ночь сны ее были темны и рвали ей сердце, даже… Ничего не имело значения. Тонкие руки обняли ее, обвив ее так крепко и мягко, что все прочее ушло далеко-далеко. Они так и стояли, обнявшись, в наползающей темноте, где так свободно гулял вечерний ветер, пахнущий липовым медом. Закрыв глаза, Даэн дышала травяным ароматом ее волос, и в этой тихой малости собрался весь свет мира, словно солнце, заключенное в каплю росы, и сияющее ярче всех драгоценных камней. - Иди ко мне. В ту ночь сомнения и страхи больше не тревожили их.