Дикая охота. Предел зимы

Проснулась она еще до света, когда в садах бродили дремотные сумерки, прохладные и свежие. Сизое небо в арках окон вплывало в комнату – Мара открыла глаза, и омут полумрака опрокинулся на нее, пахнущий сладкой росой и хмельной серединой лета. Первые проснувшиеся птицы встречали ступающий на мягких лапах рассвет перезвоном голосов. Ведьма поднялась осторожно, чтоб ненароком не разбудить Даэн, аккуратно выбираясь из-под теплой тяжелой руки. Женщина даже не шелохнулась – так и спала, и ресницы ее чуть заметно подрагивали: видать, снилось ей что-то – Маре хотелось верить, что светлое, чудесное. Черные тугие локоны рассыпались по нагим плечам, соскальзывая с красивой спины, стекали на белые простыни волнами. Ведьма смотрела на нее и чуть ли не задыхалась от безумной нежности, что вдруг с головой накрыла ее, и Птица казалась мягкой, ласковой, из самого светлого и тонкого алебастра вылепленной. Рука ее, расслабленная и невозможно красивая, грела постель там, где только что была Мара, и, не сдержавшись, колдунья склонилась над изящной кистью и поцеловала ее, едва коснувшись губами чуть шершавой, но удивительно мягкой кожи. Даэн, ощутив невесомое прикосновение, сонно открыла глаза. - Спи, спи, - шепнула ей Мара, склоняясь еще ниже и отводя крутой изгиб локона с ее лба, - Отдыхай, соколица моя. Даэн отрицательно качнула головой, приподнимаясь на локтях. В утренних сумерках она казалась видением. Мара бережно обхватила ее плечи и толкнула ее обратно на подушки – сейчас это было легко сделать: со сна она вся была теплой, мягкой, домашней – обыкновенной женщиной, а не Танцующей, что могла сдвигать скалы и останавливать бури. Ведьма знала: уж она-то наверняка могла. - Я пойду с тобой – хотя бы проведу тебя, - звук ее голоса, чуть хрипловатого и при этом тягучего, словно смола или патока, заставил Мару прикрыть глаза. - Нет нужды, - тихо промурлыкала ведьма, вновь укладываясь рядом – на минутку, всего лишь на минутку – и устраиваясь на груди Даэн. Под ладонями мерно и сильно билось ее сердце, - Коли есть немного времени на то – отдохни. Боги знают, когда оно снова будет. Кажется, Даэн собиралась спорить с ней – она как-то укоризненно выдохнула имя Мары куда-то ей в висок, зарываясь пальцами в смоль волос. Ведьма позволила себе забраться под тонкое одеяло, приникая к теплому ее телу. Кончиками пальцев женщина ощущала разлет ее ключиц, каждую впадинку и каждую метку, и в этом тоже таилась красота. Спор, так и не начавшийся, совсем затих, истаял, словно дым, поднимающийся от фитиля свечи. Свеча угасла несколькими часами ранее, но тогда, лежа под боком Птицы и ловя собой последние отголоски спадающих волн безумной сладости, Мара видела, как огонек уменьшался, а затем совсем исчез, и в воздух поднялся тонкий полупрозрачный виток дымка, растворяясь во мраке комнаты. Так и слова их – нити морской травы, или подветренный ковыль – растаяли, невысказанные и ненужные. Ведьма чувствовала, как растянулось время – минуты стали долгими, вязкими, в них можно было тонуть. Ей-то нужно было для сна всего-то часа два-три, не больше, но с Даэн она научилась погружаться в теплую дремотную негу, и сейчас захотелось так сильно снова укутаться колыбельной песней и закрыть глаза в ее руках. Сморгнув, Мара прогнала от себя сонливость. Иди к ней, дрема. Пусть поспит еще. Кто уж его знает, скоро ли ей так же спокойно грезить, в тепле и покое? Словно внемля ее словам, совсем скоро Коршун снова затихла – и на этот раз Мара не разбудила ее, выбираясь из-под одеяла. Тихий шелест ее дыхания провожал ведьму, пока та одевалась, пока чесала светлым гребнем волосы и заплетала их в тугую косу, по привычке приговаривая про себя заговоры. Плеснув в лицо ледяной воды, что застыла зеркалом в высокой белокаменной чаше у арки, ведущей на веранду, Мара еще раз оглянулась на Даэн. Птица перевернулась на бок, отвернувшись лицом к окнам, и по плавному изгибу ее тела в складки сбившегося одеяла соскальзывал рассеянный серый свет утра. В полутьме видно не было длинного шрама вдоль ее позвоночника, но Мара их наперечет знала, могла бы прочертить на коже, не глядя. Сердце снова сжалось от странной, почти болезненной нежности, а затем ведьма тихонько вышла из комнаты, аккуратно притворяя за собой дверь. Белые ступени под ногами скоро кончились, уступив место ровной, без единой щербинки, дороге. К ней подступала высокая мягкая трава, отяжелевшая от росы, путающаяся со стеблями хрупких диких цветов. Было зябко – хоть и вовсе не холодно, и Мара ежилась, поглядывая на небо в просветах крон. Поднимающееся солнце уже золотило края листьев, будило их – просыпайся, просыпайся, мир. Птицы в поднебесье ныряли в облака, ползущие в сторону гор, шороху ее шагов вторил ветер, бегущий следом за ней по пятам. Здесь было красиво, невообразимо красиво – но той красоте Мара не верила. Спросил бы кто – она бы даже не сумела объяснить, почему. Вся эта легкость и свежесть, вся звонкость казалась нарисованной, ненастоящей. Разве что здешние ребятишки оставались искренними. Они заливисто смеялись, резвились, и вокруг них мир расцветал по-настоящему. Мара дивилась этой кровной силе, какой она доселе не видела. Дети Алариса несли в ладонях весну, росную и прозрачную, сладкую, как первая капель. В их глазах тонул мир – так волшебно это было, что ведьма украдкой часто любовалась переходом цвета в радужках эльфов. А вот старшие жители Эрхеля делали все, чтоб скрыть свою тревогу, и ветер осени постоянно таился где-то среди крон и крыш, сединой паутинок вплетаясь в травы. Впрочем, Хранители никак не пытались что-либо скрыть, и вокруг Эйрен-Галар костром, тонущим в синеве неба, широко раскидывались сады, из огненно-рыжих крон которых и вырастала белая башня, увенчанная стеклянным куполом. Над Башней Десяти, прорезая сизое небо, все еще запорошенное последними бледными звездами и рассеянными мазками ночной мглы, коромысловой дугой изгибалось облако. Мара вздрогнула – на миг ей показалось, что в очертаниях его она видит хребет зверя, выгнутый и хищный, с острыми резкими краями позвонков. Словно этот невидимый зверь на длинных лапах крался, припадая распахнутыми ребрами к земле, самым разломом костяной клети – к земле… Ведьма ощутила, как холодеет кровь, тряхнула головой, отгоняя прочь видение – жуткое и темное. Стылый холод пробрал до костей, хоть ветер уже потеплел. Облако медленно уплывало прочь – поднимающееся солнце гнало его куда-то на запад, отваживая беду до времени. Окаянная, ну что ты говоришь? Не зови лихо – оно и не придет, ругала себя Мара. Да только ощущение смутной опасности осталось – так остается едва ощутимая горечь на губах, если случайно съесть ложную ягоду. Впрочем, ведьме не довелось долго о том раздумывать. - Башня Десяти приветствует чужеземку, - на пороге ее уже ожидали, и Мара вскинула голову, сгоняя с себя ощущение страха. Церемонный Хранитель – ведьма не знала даже их имен – с плохо скрываемым неудовольствием кивнул, приветствуя ее. Как и все прочие эльфы Эйрен-Галар, он с трудом мирился с ее присутствием в Аларисе, и уж тем более – в хранилищах Башни. Здесь был строгий запрет на имена, отныне замененные безликим «Хранитель», и просителей называли не менее безликим «гость». Исключение было лишь для Мары – ее сразу же нарекли чужеземкой, подчеркивая, что ей не рады. И даже после того, что она рассказала им, и даже после того, как зал Башни был заполнен светом, расходящимся от сердца ее во все стороны, своего отношения Хранители не изменили. - Светлого утра, Хранитель, - Мара спокойно выдержала его взгляд – в радужках морозным узором искрились иголочки льда, перетекая в густую синеву замерзшего океана. Мужчина сошел с крыльца, пряча узкие ладони в складках длинных рукавов, и, не глядя на нее, бросил через плечо, направляясь куда-то по восточной тропинке, огибающей башню и теряющейся в глубине сада: - Иди за мной. Мара пошла следом, отстраненно наблюдая, как меняется мир вокруг эльфа. Ночная синева все еще стояла в пустом осеннем саду, где гулкое эхо перепутывалось в нитях густого тумана, припавшего к земле. Ветви деревьев, венчанные рыжими коронами, арками изгибались над белокаменной тропой, и когда Хранитель проходил под ними, резные края листьев охватывали тонкие-тонкие серебряные оковы инея. Они исчезали, стоило эльфу отойти немного дальше, но Мара примечала мелкие детали, наблюдая, как капли росы в одну секунду превращаются в хрусталь, а затем – обратно в воду. Миерна говорила ей, что так бывало, когда кто-то поблизости ощущает страх, бессилие. В едином полотне жизни эльфов Алариса такая тонкая нить легко терялась и исчезала, но каждый стежок в шитье имел значение. Сады закончились, буквально перетекая в густой лес, и белый силуэт башни, купол которой уже разгорался светом первых лучей, остался за спиной. Со всех сторон их обняли кустарники, небо заслонили кроны. Сюда осень не могла добраться, здесь летнее утро пьянило, кружило голову. Мара рассеянно оглядывала просеки и опушки, то и дело хмурясь – много вокруг пестрело диковинных цветов, каких она отродясь не знала. Спрашивать Хранителя о них не хотелось: тот всем видом своим показывал, до чего же ему не хочется вести ее к веллям. Ведьма лишь украдкой головой качала – неужто в смутный час можно было думать о чем-либо ином кроме самой беды? Она между тем надвигалась, кралась – словно тот самый зверь, выгнувший спину и таращащийся немигающими глазами в самое сердце мира. Миерна собиралась уйти в ночь на свой пограничный пост – ей было неспокойно, и во время их последней встречи женщина хмуро сообщила, что покидает Эрхель. Мара не успела попрощаться с ней как должно – времени и сил на то не было, а потому ведьма не знала, тронулась ли эльфийка в путь или еще нет. В воздухе что-то менялось, тучи день ото дня тяжелели, хоть и Хранители непонятно зачем уверяли, что просто близится время дождей – затяжное время, которого хватит на то, чтоб земля набралась сил. Их словам верили, верили безропотно, как верят мудрецам и старцам – но находились и такие как Миерна, глядящие исподлобья и с тревогой на запад. Аларис, край вечной жизни, ничем не отличался от человеческих государств: здесь точно так же верили в собственную непричастность. И точно так же держались за рушащиеся на глазах стены, за скрепы – пустые коконы бабочек, в которые пеленали каждого рожденного, чтобы тот был защищен. Толку-то с такой защиты… Кладка белых камней оборвалась, истончившись и окончательно затерявшись во мхах и траве. Деревья здесь росли не так густо, как в Гарварне, поваленные стволы не преграждали путь, заводя странника в чащобу и путая ему дорогу. Небо в просматривающейся выси стало бирюзовым, каким-то тонким, будто шелковый платок. Хранитель шел уверенно, быстро, и на всякий случай Мара запоминала дорогу, пока тот вдруг не остановился. Обернувшись к ней, эльф смерил ее острым взглядом, а затем негромко проговорил: - Не знаю, найдешь ли ты здесь ответы, о которых просишь, чужеземка. Если нет – не докучай попусту первородным. Возможно, твой безуспешный поиск – лишь доказательство того, что в Аларисе тебе искать нечего. - Я не думаю так, - Мара покачала головой, решительно глядя на него в ответ. Тот чуть заметно скривил губы. - Как бы ты ни думала, Башня просит тебя не задерживаться в нашем краю, коль искомого не найдешь. Здесь столько лет ничего не менялось… - он долго вздохнул, оглядывая лес вокруг, наполняющийся звонкостью и светом с каждой секундой, - И мы желаем, чтобы так дальше и оставалось. Глаза его выразительно блеснули. Мара сдержала усмешку: отовсюду ее гнали, словно чумную, куда бы она ни пришла. Впрочем, она и понимала все: ей ведь тоже раньше хотелось ничего не менять – отпуская по ветру зимы и лета, бродить в чащах, танцевать с духами, глядеть на луну волчьими глазами и славить жизнь, покуда та в ней будет теплиться. Сложилось иначе, не так, как она ждала, совсем не так – и иного пути теперь для себя она не видела. А могло и не сложиться – и кто знает, что бы там было, сколько бы еще того счастья ей отмерили? Потому никого не могла ведьма винить в том, что они боялись руки разжать и отпустить все, за что держатся. Почему-то всем всегда казалось, что дальше и нет ничего, и не будет никогда, и поверить в иное им было неимоверно сложно. - Я услышала тебя, Хранитель, - в тон ему наконец ответила Мара. Тот отвернулся, замер на несколько мгновений, и ведьма скорее ощутила, чем увидела, как прокатилась рябь по воздуху вокруг, как заволновалось пространство, искажаясь и переплавляясь, но при этом оставаясь неизменным. А прямо перед ними в каких-то нескольких шагах в ладони от земли облаком света зависло существо, какого Мара доселе не видела. Не дух – но и не существо из плоти и крови. Создание ростом выше человека больше всего на свете напоминало сгущенный утренний свет, приглушенный и мягкий, принявший форму текучего, полупрозрачного облака. Если коснуться его – ладонь вряд ли пройдет сквозь это сияние. Глаза-солнышки были обращены к ведьме, словно велль изучал ее, чужую и незнакомую здесь. Хранитель с глубоким почтением низко поклонился ему, но первородный не обратил на это никакого внимания. - Не эльф… - задумчиво прошелестел велль, и Мара с трудом сдержала вздох восхищения: в голосе его, кажется, заплелись узором тысячи голосов, и скрипучие песни первых шаманов, и колокольчиковый перезвон детского смеха, и шепоты русалок, и боевой клич уходящих на битву воинов, и колыбельные напевы матерей. Первородный продолжил, между тем, - В этом краю так давно не было иноземцев. А сейчас иноземку привели прямо к нам – диво. Не объяснишься ли, Хранитель? - Эта женщина ищет ответы, коих Эйрен-Галар не может дать. Ты знаешь, Первый, никогда мы не приходим к веллям просто так – и уж тем более, никогда не позволяли жителям внешнего мира тревожить покой Таалдар. Однако нынче все иначе, и Башня просит у Таалдар разрешения войти в долину человеческой женщине, чтобы она смогла поговорить с первородными. Если на это будет ваша воля, - эльф вновь склонился и так и застыл, смиренно ожидая слова велля. - Таалдар позволит, - помедлив, наконец произнесло существо. Говорило оно негромко, и звук казался каким-то сонным, мягким и очень нежным, словно раскатанный на камне солнечный свет. Велль еще раз оглядел ее с ног до головы, и мерцание, расходящееся от него в стороны, чуть померкло, - В конце концов, давно ничего подобного не происходило. Думаю, нам тоже будет… любопытно. - Башня Десяти благодарит Таалдар, Первый, - эльф церемонно отступил в сторону, позволяя Маре подойти к первородному созданию, - Я буду ждать здесь, чужеземка. Последнее было обращено к Маре, и взгляд эльфа ощущался, словно прикосновение холодного ветра предзимья, сурового и сырого. Ведьма кивнула, не глядя, а затем сделала шаг к веллю и тоже склонила голову перед ним. - Благодарю и я за честь, Первый. Поверь, я бы не стала из праздного любопытства просить дозволения говорить с вами. В Аларис мы явились за знаниями – наш поиск пока завершается здесь, и я понятия не имею, сможет ли кто другой рассказать мне о том, что я хочу знать. - Знания не всегда бывают благом, - задумчиво проговорил велль, - Впрочем – идем, раз явилась. С этими словами, не касаясь земли, он направился в сторону, где пространство перед ним начало кривиться и дрожать. Это было тонко, едва заметно, и ведьма мгновенно потянулась к потокам, что так красиво разворачивались перед ней, пытаясь рассмотреть их колдовским зрением и ощутить по-настоящему. Перед взором ее возникла не привычная россыпь искорок и цветной калейдоскоп свитых энергий, а самое настоящее течение, плавное и мощное, спокойное, золотое, и велль в нем сиял ярче всех солнц мира, и свет тот не жег глаз. А чувство казалось смутно знакомым – Мара совершенно точно знала, что уже ловила подобное ощущение, и не единожды… Это давало надежду, хоть пока и слабую: возможно, велли и впрямь знали, как работать со снисходящим на нее потоком и как им управлять. Воздух прекратил рябить, словно в жаркий день над пыльной раскаленной дорогой, и Мара огляделась по сторонам. Вокруг тянулся тот же лес, ни капли не изменившийся, однако Хранитель исчез, будто его здесь никогда и не было. Видимо, здесь тот же барьер, что окружает Аларис – только эльфы сквозь него пройти не могут, разве что с провожатым, подумалось ей. Велль неспешно плыл над землей куда-то в светлую чащу, прозрачно-зеленую и залитую солнцем, и Мара вновь почувствовала себя чужой, остро одинокой в этом краю, не знавшем бед. Нагнав существо, ведьма зашагала вровень с ним, украдкой озираясь. За серебряными стволами молодых берез виднелись какие-то постройки – ей показалось, что они были сплетены из ветвей, словно домики ловх, только гораздо крупнее. Пару раз за деревьями мелькнули полупрозрачные, сияющие силуэты, но Мара не успевала разглядеть их – так быстро они исчезали, будто спугнутые порывом ветра мотыльки. - Первый, я могу обратиться к тебе? – женщина повернулась к веллю, ожидая его ответа. Со слов Миерны и Хранителей можно было предположить, что первородные могли отказаться от общения, если им было не интересно, потому Мара была готова к любому развитию диалога. Да и к его отсутствию – тоже. - Если это не касается твоего дела, смертная женщина, то можешь, - проговорило существо, - Я – всего лишь проводник, и не мне решать, что ты можешь знать, а что – нет. - Что такое Таалдар? – осторожно спросила Мара, - Прости мое невежество, Первый – и знай, что я не хочу обидеть тебя или задеть ненароком. - Знаю. Никто из молодых рас не бывал здесь – вы попросту не можете знать того, - без тени какой-либо эмоции заметил велль. Понять что-либо по странному его голосу было невозможно, - Таалдар – наша долина. Наш дом. И мы сами в доме. Наше общее сознание. - Подобно тому, что есть у эльфов Алариса? – рассеянно уточнила Мара, уходя глубже в ощущение потока, что никуда не девалось и здесь чувствовалось так остро и ярко. Сила окружала ее, сила беспрепятственно проходила сквозь нее свободными волнами, не находя барьеров и не встречая сопротивления, и ведьма ощущала, как трепещет в груди радостное волнение: она совершенно точно знала эти энергии. Сомнений уже и вовсе не осталось. - Подобно, - уклончиво отвечал ей первородный, - И вместе с тем – не совсем так. Он затих – голос его схлынул речной волной, уступив место шелесту ветра в кронах и едва различимому звону, такому тонкому, что Мара с трудом уловила его. Скорее всего, так в краю веллей пел поток, иных вариантов у ведьмы не было. Все наполнялось этой странной, спокойной и мощной вибрацией, текущей плавно и так красиво… Мара, сконцентрировавшись, могла видеть, как ее провожатый словно идет по сотканным из утреннего света мостам, обрамленным звездными искрами и ясными зорьками. Она сама шагала по этой дороге, и это было волшебно. Решив не докучать веллю, женщина полностью сосредоточилась на собственных ощущениях и погружении в это бесконечное живое марево. Волны потоком, что был мягче недвижимой нежности подводных глубин, прокатывались через плоть и кость – Мара ощущала это движение, настолько плавное, что оно казалось статичным, настолько быстрое, что уловить его было невозможно. Поднимаясь и опадая снова, опрокидываясь, словно венчанная пенным гребнем волна, сила текла вокруг и в ней самой, наполняя энергией каждую клетку. Неожиданно для себя самой ведьма подняла руку – движение казалось текучим, плавным, словно от сердца – к плечу, от сгиба локтя – до запястья – рука ее стала рекой. Солнце высветило на миг кисть, осыпанную золотою пылью, где тихая тень утопала в длинных впадинах меж тонких жил, соскальзывала по плавному изгибу пальцев в каньоны линий. Маре не верилось, что это – ее рука. - Ты умеешь ощущать, - вдруг заметил велль. Он не оборачивался, но ведьма предполагала, что ему не нужны глаза для того, чтоб видеть. Не дождавшись ее слова, существо продолжило, - Ты чувствуешь как мы. Он казался удивленным. - Потому я здесь, Первый. Мне нужно понимать, что это. - Все-то вам нужно понимать, дети умирающего мира, - с тихим смешком вздохнул велль, - Не довольно ли просто принимать то, что тебе дано? - Довольно, если иного не хочется. Я не умела того раньше, не прожила с этим целую жизнь. Мне должно знать, как направить этот поток в нужном направлении, - негромко отозвалась Мара. - Значит, процесс все же идет… - задумчиво пробормотал первородный. Сияние вокруг него вновь чуть заметно померкло, - Мы думали, что он должен остановиться… Возможно ли? – он вдруг обернулся к ней, замерев на один миг и заглядывая ей в глаза, - Если ты здесь – возможно. И ты не лжешь… Милость снисходит на тех, кто просит о ней – пусть даже просит неосознанно. Даже на тех, кто не приспособлен к такому восприятию… Ведьма ровным счетом ничего не понимала из того, о чем говорило существо. Она нахмурилась было, попытавшись задуматься об этом, однако поток вновь поднялся – а может, опустился – и опрокинулся на нее. Это не напоминало ни бурю, ни чувство невероятного восторга – это был чистый, мощный, глубокий покой, величественный в своей необъятной свободе и красоте. Казалось, что теперь она воспринимает мир напрямую, всей собой, всей своей сутью. Вдоль ее жил лозой вились ветер и время, за ребрами начинался бескрайний океан, в котором билось сердце-солнце. Раскачивался маятник ее дыхания, подхваченный волной. Воздух проникал под кожу, наполняя тело разреженным солнечным светом и пустотой. Травинки росли под ее ногами, каждую секунду росли, протягивая нити жизни из недр в небо. Это так похоже на Бессмертного. Будто Создатель повсюду здесь, будто он – все, и я сама тоже… Мара вдохнула поглубже, закрывая глаза. Она вполне могла обойтись и без человечьего зрения. И даже без колдовского – здесь оно было совершенно иным. Велль продолжал размышлять вслух, а о чем – Небо знало. Ее это совсем не тревожило. Прошло время – Мара не знала, сколько. Светлый лес, под сенью которого у стволов прятались плетенные дивные дома, все не кончался, но стал тенистее, дремучее. Среди прозрачной, золотистой зелени крон показались пушистые темные лапы елей и сосен. Ведьма улыбнулась невольно: так было и в ее доме, диком и древнем. И травы здесь росли выше и гуще, и в зарослях кустарника на ветвях горели искрами ягоды, и пахло иначе – а поток стал тяжелее, сильнее и ощутимее. Теперь он давил громадой всего мира и неба, оставаясь при этом легче перышка, и в какой-то момент Мара осознала, что разница состояла лишь в том, как она пыталась воспринять его. Телесное восприятие не могло охватить и принять эту силу и мощь, оно сопротивлялось, пытаясь перестроить его на привычные ощущения – и не могло. Оттого телу ее было так тяжело – почти что больно – находиться здесь. А вот иное, рожденное Бессмертным и сплетенное с ним, как сплетены корни древа с землей, совершенно точно умело жить по-другому. И здесь ему наконец-то было легко. Оно проснулось где-то в груди, разойдясь золотом и светом, оно подняло голову, глядя сквозь нее на мир, и теперь учило ее смотреть так же. Не глазами – всей собой. - Никогда в эту часть Таалдар мы не приводили чужаков, - тихо проговорил велль. Они стояли на тенистой опушке, окруженной подпирающими небо деревьями – Мара никогда не видела таких высоких. Из травы выглядывали бока валунов, испещренные узором дождей и ветров и тонкими трещинами, сквозь которые прорастал мох. Пересекая поляну, петляя причудливым изгибом, в траве тянулась вереница низких каменных фонариков, вытесанных временем и поросших кружевом лишайников. Внутри каждого, не стесненного стеклом или металлом, на бархате мха светился огонек. Сердце Мары пропустило удар, радостно подпрыгнув в груди: больше всего на свете они походили на болотные искорки. Переливаясь голубоватым, серебряным, солнечным и синим сиянием, они тихо дремали – ведьма ощущала их сон, а потому тревожить их не стала, но ей было радостно. Вереница живых фонарей тянулась через опушку туда, где тень была дремучей, тяжелой – к большому плетенному дому из плющей, лоз и ветвей, с круглыми окошками, где темноту разрезал слабый золотистый отблеск, и с круглой высокой аркой входа. - Даже эльфов? – так же тихо спросила Мара. Ей не хотелось почему-то рушить эту странную тишину Таалдар, наполненную тонким, нежным и почти неслышным звоном силы, ветром и дыханием дремлющих огоньков, которое человеческий слух ни за что бы не различил. - Они не выдерживают долго даже на самых окраинах долины. В сердце Таалдар давление стало бы нестерпимым для них. Для любого существа, не знающего саитри, - добавил он, и Мара ощутила его короткий, задумчивый взгляд исподволь. - Саитри? – переспросила женщина, - Что это? - Ваш язык не знает такого слова. Больше всего оно похоже на жизнь. Или силу, - почему-то ей казалось, что существо тихонько улыбнулось чему-то своему, - А скорее – и на то, и на другое. Впрочем, обо всем остальном тебе спрашивать не меня. Тебя ждут, пришедшая. Он взглянул куда-то ей за спину, и Мара инстинктивно обернулась. На пороге странного дома у первого фонарика, в котором спал синий огонек, стоял другой велль. Мягкое сияние, окружавшее его, мерцало лунным светом на воде, в колодцах глаз тонули звезды и туманности. Ведьме вдруг показалось, что она видит это существо яснее – будто оно стоит, клоня голову набок, и смотрит на нее с задумчивым любопытством, и словно под текучим, пластичным светом, которым было его тело, скрывается другой силуэт, совсем не похожий на мерцающее облако. Что это – их истинный облик? Их тело, которое я смогла бы увидеть, если бы приняла их саитри полностью? То, каким оно было раньше, или то, каким будет? Ощущение присутствия за плечом исчезло – велль, проведший ее сюда, пропал бесследно, словно легкий ветерок, качающий макушки колосьев, унес его, как потоки воздуха уносят одуванчиковый легкий пух. Существо сошло с крыльца, и теперь Мара могла поклясться Бессмертным, что видит сквозь свет, окутывающий велля. Это была женщина – во всяком случае, так казалось - высокая, гораздо выше самой ведьмы, тонкая и изящная. Ее движения были мягкими, длинными, воздух словно продолжал ее тело. Так движется река, так движется ветер… Черты озаренного светом лица казались вытянутыми, необычными, в них застыл покой, странная нежность, а еще – такая воля, что хотелось подогнуть колени и склонить голову. Она шла к Маре, окутанная потоками звезд, и платьем ее было сияние и мерцающее шитье туманностей. Ведьма вдруг оробела, ощутив себя какой-то крохотной, хрупкой и незначительной. Превозмогая себя, она сделала шаг к веллю, стараясь не опускать взгляд. Почему-то ее не покидало ощущение, что однажды она уже видела это существо – но иначе, не так, не здесь, не… Глаза странной женщины смотрели прямо в ее распахнутое настежь сердце, и у них был цвет речной воды с водоворотами звезд на дне, в центре которых рождались новые солнца новых миров. Ее нельзя было назвать красивой – потому что таких лиц этот мир не видел, но вместе с тем Мара готова была кланяться ей в ноги. Они встретились на самом центре опушки, под раскидистыми ветвями, сквозь которые на землю стекал свет утреннего солнца. Ночная прохлада здесь чувствовалась сильнее и ярче, путаясь в сосновых иголках и тенях на шершавой коре. Существо заговорило, и голос его разлетелся эхом, опадая в густую траву, на пушистые метелки соцветий незнакомых цветов. - Надо же, как заплетается узор… Здесь, в Таалдар, человек, который знает саитри, и которого Таалдар не смял, - облако света, окружающее ее, не шелохнулось, но за его вуалью женщина вновь склонила голову в сторону – движением, подобным взмаху русалочьего плавника. Тот же необыкновенный голос, что мог бы принадлежать женщине, мужчине, старцу и ребенку, вплетался в тихую песнь ветра, - Кто ты такая, и что ищешь на этой земле? - Мое имя – Мара, - смиренно ответила ведьма, поднимая голову – ей приходилось смотреть снизу вверх, - Я пришла, чтобы просить помощи вашего народа. Чтобы узнать и научиться – если мне будет дозволено. - Все зависит от того, чему именно ты хочешь учиться, - медленно проговорила женщина, - Расскажи мне, зачем ты, Мара, явилась – и я решу, давать тебе то, о чем ты попросишь, или нет. - Как я могу обращаться к тебе? – ведьма не знала, может ли задавать такой вопрос, и не обидит ли он женщину, однако та отнеслась к нему совершенно спокойно – лишь в голосе послышались искорки смеха, тающие так быстро, словно их и не было. - Таалдар не знает имен – у нас есть лишь дарованное народом наречение, которое может в любой момент времени стать иным… Впрочем, если так будет удобнее тебе, зови меня Симирам. Сейчас это будет вернее всего. Да, пожалуй, так, - она кивнула самой себе, а затем неторопливо зашагала к валунам, вырастающим из травы неподалеку. Мара в нерешительности побрела за ней, наблюдая, как она идет, не касаясь босыми ногами земли, над верхушками стеблей. Симирам опустилась на колени, усаживаясь прямо на росную траву и опираясь ладонью на шершавый бок камня, и выжидающе посмотрела на Мару. Ведьма села рядом с ней да так и затихла, не зная, с чего начать, что спросить… Вопросов было так много – а сейчас, когда со всех сторон ее стискивала безумная мощь, бывшая здесь воздухом, и когда Симирам сидела напротив, их стало еще больше. Маре хотелось знать о том, что же такое велли, как они живут, хотелось, чтобы странная женщина поведала ей все-все, открывая весь мир от самого неба до самого донышка – она-то должна была знать… Но времени на то у них, наверное, не было, а потому ведьма Гарварны глубоко вздохнула и начала свой рассказ. Она говорила обо всем, что знала сама – о Колесе и Изломах его, о том, как катятся звезды с обода и просыпаются в пустоту. О пришедшей в мир беде со льдом на дне холодных глаз – и о том, что за собой она ведет Дикую Охоту, и о том, что служит ей другая, с черным голодным сердцем и взглядом змеи. О диких, отравляющих все живое, что встретится им на пути, собирающих страшную жатву. О своих снах, в которых женщина с глазами змеи хохотала ей в лицо, обещая, что нового рассвета не настанет, шепча, что надежды нет. О людях, которые идут на войну, чтобы выбороть себе и тем, кто придет после, право на жизнь. Симирам слушала ее, не перебивая, из-под прикрытых век глядя на ведьму и рассеянно водя пальцем по камню, закручивая невидимый узор в спираль. На долю секунды свет, расходящийся от ее рук, оставался каплями на серой поверхности, и сияющий завиток высвечивался яснее, покорный плавному движению тонких пальцев. И это тоже почему-то казалось смутно знакомым. Когда Мара остановилась, чтобы перевести дух, Симирам заключила: - Многое из того, о чем ты говоришь, мне известно. Мне неведомы лица и имена – но я знаю, как сейчас обстоит дело за грядой Эльги. Ты так и не ответила, Мара, зачем ты здесь. - Я не хочу, чтобы все завершилось так, - Мара не отрывала взора от тающей на камне солнечной спирали, пересыпанной звездным крошевом, - Бессмертный даровал мне величайшую милость, позволив мне быть связанной с ним теснее, чем другим. Нет никакого счастья в смерти, а уж в смерти всего мира – и подавно. Я хочу остановить Дикую Охоту. И ту, кто ведет ее. Я ощущаю странную энергию, которой доселе не чувствовала – попросту не умела. Она не похожа на те силы, что я свиваю, когда колдую, не похожа на знакомые мне потоки, которыми управляют обученные ведуны – ни на что вообще не похожа. Я все никак не могла взять в толк, что же это такое, и до сих пор не могу контролировать силу этого, этот… поток, - она неуверенно нахмурилась, подбирая верное слово, - Да, правильнее всего называть это потоком. И мне нужно знать, может ли энергия такого рода победить смерть. Что вообще она может? Что могу я с ее помощью? Как не навредить ею другим? Мы с моими спутниками долго думали о том, что есть эта сила, и пришли к выводу, что она может быть первородной энергией из числа тех, какими владеют старшие расы Бар-эс-Тиллада. В крови речного народца – сила их Матери Озер, которая оберегает их во времена Изломов, эльфы умеют призывать тень и с помощью ее врачевать, созидать, защищаться… То, что приходит ко мне, похоже на саитри, я лишь сейчас поняла это – только все же немного иначе. Времени у нас совсем немного, его все меньше с каждым днем и часом, а потому спрошу прямо: можешь ли ты рассказать мне о том, что это такое и как управлять им? Если все верно мы поняли, как тем потоком защитить от беды других? - Вот оно что… - Симирам кивнула, наконец взглянув на Мару, - Что ж, это объясняет, почему ты знаешь саитри. Но еще никто не приходил в Таалдар – их было трое до тебя, и ты четвертая… - она задумчиво замолчала, вновь отворачиваясь. Ведьма ждала терпеливо, не торопя ее, хоть и страшно того хотелось. Первородная наконец молвила, - Это – разговор долгий и сложный. Скажи все. Зачем еще ты пришла? Мару удивил этот вопрос: все время, что она приходила в Эйрен-Галар, Хранители упрямо в один голос твердили ей о том, что велли говорят загадками, и что каждый их ответ полон недоговоренностей. И если не задашь им вопрос сам, они никогда не предложат тебе сделать это. Симирам же поступила иначе, а такое, судя по всему, было настоящей редкостью. Задумавшись на мгновение, ведьма бросила взгляд на каменный фонарик, находившийся ближе всех прочих. В нем, едва заметно мерцая, спала свитая из озерных туманов серебряная искорка. - Расскажи мне… - тихо выдохнула Мара, понимая, что тонет в тишине, - Расскажи мне о диких духах, о том, кто они – и кто такая Королева Зимы? И, если это знание в твоей власти, - что мне делать дальше? Порой мне кажется, что если в какой-то момент открыться этой силе без остатка и позволить ей выжечь себя, Излом закончится, и Королева Зимы снова уйдет прочь. И будет весна, и будет все вновь… да только, видимо, именно так делали раньше – и она возвращалась вновь. Что мне сделать для того, чтобы больше она не вернулась никогда?.. Я готова, даже если мне нужно будет уйти к Бессмертному, как и тем, кто был до меня. Только знать бы, что этот путь больше никому проходить не придется. Симирам смотрела на нее звездными глазами, слушала. Когда все слова были сказаны, Мара ощутила странную легкость – так, словно с плеч вдруг свалились горы. Она часто думала о том, что же будет дальше, за чертой, за тем шагом, который сделать рано или поздно придется. Откуда-то ведьма знала, что и впрямь готова уйти насовсем, хоть это было так невероятно тяжело, и страшно, и… И еще тысячи всевозможных «и». Но прежде всего стояло другое, крепкое и надежное. Я сделаю все, что мне сделать будет должно, Бессмертный, и я повинуюсь Твоей воле. Как Ты велишь – так все и будет. - Наверняка знать ничего нельзя, - Симирам снова рисовала на камнях – пересечья путей и завитки спиралей, символы и знаки, которые вспыхивали на секунду и таяли, оставаясь тихим отблеском в каплях росы на тонком кружеве седых лишайников, - И ты наверняка не узнаешь, выпадет ли еще на чью-то долю этот путь или нет. Как не могу знать того и я. Одно ты сказала верно: если дать потоку волю на то, он выжжет тебя, снисходя на мир через твое тело. Ты становишься проводником для сил, которые человеческое тело выдержать неспособно. Он выжигает саму смерть, а тело твое, как и тело любого, рожденного под солнцем, тоже хранит в себе смерть, - ее глаза обратились к Маре – бездонные, глубокие и такие дивные, - Пока ты бережешь ее в своей памяти, иного пути для тебя не будет. И для тех, кому суждено будет смотреть век за веком, как оборачивается снова и снова Колесо и как оно замирает. Они будут ходить по этому пути, замкнутому в круг, по звездному ободу, по дороге, которая никуда не ведет, потому что она закольцована на себе самой. До скончания времен – или же до тех пор, пока смерть их не пересилит. Мара стиснула зубы – что-то безысходное было в словах Симирам, что-то, во что ведьме отчаянно не хотелось верить. Замкнутая в круг дорога, без времени и без жизни, путь, который не ведет никуда… - Зачем тогда нужна эта дорога? – сипло прошептала она, - Если никакого смысла в ней нет? – в глазах Симирам промелькнуло что-то, отдаленно напоминавшее интерес. Ведьма мотнула головой, твердо возражая самой себе, первородной, всему миру, Бессмертный знает чему еще, - Так не может быть. Всякая тропа должна вести куда-то. И эта тоже. Я отказываюсь верить в то, что существует лишь два варианта. Должен быть способ провести этот поток так, чтобы ничего больше не повторялось, чтобы дорога, о которой ты говоришь, распрямилась, раскрылась, не знаю… - Ты не хочешь следовать воле своего Создателя? – как-то рассеянно поинтересовалась женщина. Мара хмыкнула: - Неужто Ему хочется, чтоб дети Его раз за разом, словно слепые котята, утыкались носом в стену и так и оставались в темноте без возможности найти другую дорогу? Для этого Он даровал мне возможность жить? И что же, только для этого Он позволил мне стать проводником, о котором ты говоришь? Лишь для того, чтобы ничего не менялось… - женщина притихла, отстраненно осознавая, что давно уже впивается ногтями в собственную ладонь. Глубоко вдохнув, ведьма продолжила, - Как бы там ни было, а мне не верится в это. Я хочу найти другую дорогу. Вовсе не для того, чтоб потом говорить себе, что именно я отыскала ее. Не ради баек, сказок и песен, не ради подвигов, о которых нам все легенды поют, не ради того, чтоб тешить и лелеять собственное самолюбие – толку-то с того, глупость такая… Изломы повторяются все чаще – а значит, этот путь исчерпал себя. Иначе бы так не происходило, разве нет? А значит, надо идти по другой дороге – и ведь их и впрямь две: и обе, названные тобой, приведут к поражению. Потому что ходить по кругу – все равно что сдаться. Так не должно быть, Симирам, потому-то я и пришла к тебе. Пожалуйста, расскажи мне о том, как выйти из этого круга. Пожалуйста, Симирам. Голос сам зазвучал мягче, тише – и тишина вокруг них стала звонче. Где-то за узорами крон поднималось в небо солнце, катилось по высокой дуге, словно горящее колесо, что по весне спускают селяне с холмов, славя идущее в их край лето и запирая зиму за огневыми засовами, за пламенными вратами. Первородная вновь долго смотрела на нее, что-то ища в ее лице, а затем спросила: - Ты понимаешь, что просишь меня рассказать тебе, как сломить Колесо? Мара кивнула, хоть и с трудом. Откуда у нее брались нужные слова и мысли, она не знала – но почему-то предчувствовала, что услышит подобный вопрос. Звездное Колесо было жизнью, циклом, что повторялся год от года, вязью событий, а еще – той самой тропой, замкнутой на самой себе. И его могла сломать Королева Зимы – и тогда весь мир ждет смерть. А могли сломать и они сами – и тогда они сломят не саму жизнь, а жизнь в том привычном русле, в котором она всегда и текла. Разбить его, отказавшись от смерти, расколоть, рассыпать по всему небу звезды со спиц – пускай обернутся солнцами, пускай обернутся оброненными в благодатную почву Великой Пустоты мирами, пускай забьются сердцами тысяч отпущенных на волю птиц… Пускай. Безумие. Что же за безумные мысли ходят в твоей голове, ведьма?.. Птицам тем вить бы гнезда у тебя, дурной, в волосах. Но от чего-то было ей спокойно и тихо. И хорошо. И вовсе не страшно – разве что трепетно, да совсем чуть-чуть. - Славно, что понимаешь. А раз так, то должна понимать еще кое-что: мы не знаем, как это свершится, - заговорила Симирам. Маре показалось, что она хмурится – выражение высвеченного золотом лица стало суровым, - Никто никогда не предсказывал того, каким это будет. Предсказан лишь обещанный день, за которым и начнется новая дорога. Сказано: будет задан вопрос, и будет сделан шаг в неизвестность, и это станет началом истинного пути. Возможно, обещанный день настает сегодня, и он пришел по твоим следам, - глаза ее сверкнули, - А возможно, он настанет много позже, и тебе, как и твоим предшественникам, нужно будет пройти их путь еще раз. И отдать себя потоку для того, чтоб приблизить этот день. Кто может знать, что будет после? Все исходы существуют одновременно, они одинаково вероятны, и обещанного дня, предела зимы, может и не случится. А может, он происходит уже сейчас? Кто тебе скажет это, Мара? Кто может это знать наверняка? Ведьма не знала, что ей ответить. И впрямь, едва ли самые мудрые и древние существа знали ответ на этот вопрос. Будущее оставалось всего лишь туманом у корней, и прояснялось оно лишь тогда, когда свершалось. А еще – будущее всегда наступало внезапно. И вместе с тем ожидаемо, потому что единственный, кто наперед знал все возможные исходы и плел их – Бессмертный. Он-то ожидал всего. И за миг до беды каждое Его дитя уже знало, чем для него закончится эта буря. - Однако кое-что я могу тебе сказать, - продолжала Симирам, - Кое-что ты и впрямь угадала: поток, который нисходит на тебя – это саитри. Здесь, в Таалдар, она просто существует, как существует воздух. Наши тела способны выдержать ее давление – как и твое. Однако если кто-то из веллей попытается направить ее, мы точно так же будем выжжены ею. Потому что даже в нас, в самых глубинах наших сердец, живет смерть. Ее ожидание, - грустно усмехнулась женщина, - Наш народ ушел прочь, отгородившись от остального мира и позволив саитри опуститься на Таалдар, чтобы она поддерживала наше существование. Ведь она и есть сама жизнь, снисходящая на мир. И сила, также снисходящая. Иных слов я не найду, чтобы объяснить тебе ее… Мы можем купаться в ней, словно в живой воде, и саитри будет нас хранить, однако как только велль станет ее проводником, через какое-то время тело его не выдержит. Заложенная в каждой самой крохотной частичке смерть слишком тесно связана с ней, а потому большая часть этих частичек погибнет, как только саитри выжжет ее – а следом за ними погибнут и прочие. Наше тело – материя, которая состоит из этих клеточек, в которых заперты одновременно и жизнь, и смерть, и разница лишь в том, как они сплетены меж собой. Разрушь несколько, и ничего не произойдет, если материя достаточно велика. Разрушь несколько сотен, и появится невидимая глазу рана на твоей руке, например. – Она провела тонким пальцем по своему запястью, прочерчивая полосу сияния на коже, - А разрушь несколько тысяч – и начнется процесс распада материи. Все зависит от того, какой силы поток и сколько времени ты проводишь его сквозь себя. Сколько твое тело сможет выдержать. Старшие расы, населявшие Бар-эс-Тиллад, знали об этом, а потому мы сознательно отгородили свои народы от беды, чтобы никто не навредил ни себе, ни другим. Матерь Озер хранит речной народец, это правда – она тоже есть саитри, но не направленная, а охраняющая. Как здесь, в Таалдар. Кажется, речные люди поют, чтобы призвать поток саитри в свой дом. Они могли бы находиться в нем постоянно и жить тысячи лет, но они решили оградить от беды всех, кто может забрести в их поселения. Для них гораздо лучше позволить смерти забрать себя, чем подвергнуть опасности человека, которого тяжесть саитри сломит сразу же, как только он ощутит ее впервые и будет к тому не подготовлен. Что касается эльфов, призывающих тень… Тень - тоже древняя энергия, но она не имеет ничего общего с потоком. И она может быть как оружием, так и защитой. Ее можно перестраивать, скажем так, можно вплетать в другие энергии. Понимаешь, о чем я говорю? - Да, - ответила ведьма. Она действительно помнила, как лореоттская Знающая, Слепая Мэг, изменила структуру теневой энергии, с ее помощью зашив рану Мары после того, как саитри впервые снизошла на нее в Мертволесье. Теперь понятно, почему все так произошло. Мое тело не было готово принимать поток такой силы, и связи начали рушиться. - В каждое свое творение Создатель закладывает зернышко этого дара. Частичку саитри, которая и дает нам жизнь. Вынь ее из тела прочь – и оно мгновенно обратится в ничто, истлеет, потому что без нее существовать не может. Существуем мы, велли – материя, соединенная с потоком и живущая в нем, но направлять его не способная. Существуете вы, младшие расы, материя с зернышком саитри, дремлющим внутри. Существуют духи – чистая саитри, заполнившая собой материю, но не имеющая возможности стать оружием и не погубить при этом ту тонкую материальную оболочку, что все же у них есть. Порой духи помогают миру жить: проводят поток сквозь тело, и когда он сжигает оболочку, саитри вырывается наружу, рассеиваясь в мир. Это Мара тоже видела однажды. В древней пещере, где были черные, словно сама ночь, глаза фаралла. Где она пообещала древнему духу помнить его завет, где впервые все и случилось… Кажется, там-то путь и начался. Кажется, это произошло тысячи лет назад. - А дикие духи? В них тоже есть саитри? Мать давным-давно учила ее, что Бессмертный есть во всем под небом. Однако Мара никак не могла представить, что зернышко этого потока, мощного и золотого, солнечного и сметающего все на своем пути, живет где-то там, на дне черного сердца. Симирам снова нахмурилась, молча глядя куда-то сквозь пространство, а затем негромко молвила: - Есть – однако каждая ее капелька оплетена смертью слишком сильно… И она преображает их материю, отравляя ее и изменяя. Королева Зимы может управлять смертью, так как она является эманацией, пришедшей для того, чтобы сломать Колесо и погрузить мир в вечный сон без снов и без права вновь увидеть свет. Потому-то они и идут за ней. Женщина, что являлась к тебе во снах, нужна ей для того, чтобы собрать их в единую стаю – стаю гораздо сложнее поразить, чем одинокого зверя. Сама Королева Зимы едва ли способна это сделать – она может лишь призвать их, пробуждая и подчиняя своей воле. - Бессмертный создал их для того, чтобы они помогли привести мир к одному из исходов? – спросила Мара. Симирам вновь замолчала, а когда заговорила, голос ее был тих. - Их создал не Бессмертный. Их создали велли. Мара сморгнула, ошеломленная и не до конца уверенная, верно ли все услышала. Велли? Невозможно… Женщина, поймав ее изумленный взгляд, ответила на невысказанный вопрос: - Если точнее, создание веллей породило диких духов. Это никогда не озвучивалось, тем более – чужаку, явившемуся в Таалдар. Однако кто знает, кем ты станешь позже… станешь ли тем, кто приведет рассвет обещанного дня… - Симирам долго вздохнула, явно собираясь с мыслями. Мара сидела, не шевелясь и почти что не дыша. Женщина наконец подняла взор на нее и больше не опускала глаз, - Давным-давно на Бар-эс-Тиллад явились иномирцы. Эльфы. Лишь старшие расы помнят, что до того, как племена их начали обживать материк - задолго до того – первый их корабль причалил к нашим берегам. Их было совсем немного, и с собой они привезли проклятие. Они звали это серебряной кровью. Да, так они это звали. И попросили нас излечить проклятых. Мы долго отказывались… Мы понятия не имели, что с этим делать. Однако велли знали саитри, а потому в итоге решили все же попытаться помочь иномирцам. Мы взяли их проклятую кровь и попытались провести через нее поток. И нам показалось, что все получилось: да, проклятие не ушло, и мы видели это ясно – однако теперь каждая его частичка была заперта в саитри. Поскольку на большее способны мы не были, было решено попробовать использовать эту кровь как противоядие, которое мы дали каждому. Серебряная кровь больше не могла отравлять эльфов – как же тогда мы возгордились… Иномирцы остались у нас на какое-то время – одна из женщин, пришедшая вместе с ними из-за моря, ждала дитя, и взять ее в плавание они не могли. Когда пришел срок, эльфийская женщина родила двойню – двух девочек, но сама погибла, хоть за ней и присматривал велль. Обыкновенные новорожденные дети – сначала они казались такими, да… Мы обратили на них внимание, когда стало уже слишком поздно. Одна из них была так тесно сплетена с саитри, что мы диву давались – так же тесно сплетены велли, и обычные эльфы не смогли бы выдержать такой силы. В ней не было ни капли серебряной крови. Вторая же с каждым днем все больше ощущалась иной – темной. Однажды ночью приглядывающая за детьми женщина подошла к колыбелькам и увидела, что ребенок мертв. Она не дышала, была холодна, и пришедший велль не ощутил в ее теле ни капли саитри – вообще ничего. А когда тело собрались предать земле, девочка открыла глаза. И тогда мы почувствовали саитри в ней – вот только запертую в серебряную кровь. Не наоборот. Эльфы видели лишь те изменения, что происходили с первой девочкой – та с каждым днем становилась все более похожей на веллей, структура ее тела менялась, менялся и облик… А второй ребенок все чаще оставлял тело – по-другому назвать это мы бы не смогли. - Оставлял тело? – облизнув разом пересохшие губы, переспросила Мара. Она тоже умела оставлять тело, научившись тому с самого детства. - Дух покидал материю, - пояснила Симирам, и сердце ведьмы вновь пропустило удар, - И не просто дух, а дух, вобравший в себя серебряную кровь. Мы слишком долго думали, не решаясь сделать то, что должно было сделать. И за нас все сделали эльфы: когда девочка в очередной раз не проснулась, глядевшая за детьми эльфийка вонзила ей в сердце нож – она слышала, о чем говорят велли, и знала о том, что ребенок несет в себе проклятие… - женщина снова тяжело вздохнула, - Вот только смерть тела не повлекла за собой смерть освобожденного духа. Это позволило ему остаться в той форме, которую он принимал, покидая плоть. Серебро в крови подпитывало проклятое существо – оно долго скрывалось, пряталось от нас, и никто не знал, что же теперь делать с ним. Однажды оно пришло в лагерь тех, кто когда-то был с ним одного рода. Диким, бесплотным зверем с белыми глазами. Прежде чем мы подоспели, тварь сумела перебить почти всех эльфов – в живых осталась лишь ее сестра, вторая девочка, да двое взрослых. И то, лишь потому, что проклятая не успела добраться до них. От нас она сбежала на север, в леса Гарварны, а может и дальше – Небо знает. Погибших эльфов мы отнесли в пещеры, вход в которые завалили – и это было второй нашей глупостью. Через несколько дней мы увидели, что завал разрыт – а внутри эльфов не оказалось. - Первые черноглазые дикие, - прошептала Мара, неверяще качая головой. - Верно, - подтвердила ее догадку Симирам, - А позже наши собратья, живущие в лесах Гарварны, рассказали, что среди духов появились жуткие существа – те, в ком саитри была заперта в проклятую кровь. Скорее всего, созданная нами тварь нападала на обитавших в чащах детей Создателя. Нападала, к счастью, не слишком часто – а может, и к горю: мы не могли поймать ее. Она всегда уходила, и единственное, что нам оставалось – создавать барьеры вокруг своих поселений, чтобы ни одно существо с проклятой кровью не могло напасть на нас. Поток саитри тоже защищал нас от них – однако нужно было что-то делать с выжившими эльфами. Мы призвали фьору, птицу о семи обличий, и она забрала их память, чтобы никогда и никому они не рассказали о том, какое страшное оружие можно создать с помощью серебряной крови. Живое оружие. С тех пор прошли годы, прежде чем эльфы вновь явились на Бар-эс-Тиллад, и от них уже начинается история племени на материке. Никто из них не знает о том, что их предки уже бывали здесь. И о том, что было сделано столько лет назад. Она затихла, и мир вокруг как-то разом тоже затих. Шелестящий в травах ветер пах осенью и бедой. Черты лица Симирам, кажущиеся неестественно тонкими в безбрежном свете, окутывающем ее, были словно вылепленными из воска, а в глазах ее морем плескалась печаль и вина. - Что стало со зверем? Где он теперь? Впрочем, ответ Маре и не требовался – она уже видела его в своих снах, в сумбурных видениях, приходивших к ней порой. Зверь с белыми, лунными глазами, лежащий у каменного трона – или крадущийся к ней по теням на длинных лапах, опутанный туманом и мглой. И Симирам сказала: - Где же быть ему еще, как не с теми, кому он мог бы служить? Несмотря на то, что день был ясен и светел, в сердце леса царил почти что полумрак – зеленый сумрак, какой бывает лишь в дремучих чащах. По листьям перекатывался ветер, огоньки-духи в каменных домиках едва заметно пульсировали, будто бы дышали. А где-то за пределами Таалдар бесновались вьюги и штормы, и зверь с серебряной кровью ластился к холодным рукам. - А вторая девочка – что стало с ней? – Мара вскинула голову, пытливо вглядываясь в глаза Симирам. Она не могла винить веллей в том, что было совершено – хоть и это не укладывалось в ее голове, и ошибка их оказалась губительной. Так или иначе, Бессмертный позволил этому свершиться. Быть может, так было необходимо, чтобы новый путь скорее нашелся? Чем сильнее давит клетка, тем сильнее хочется вырваться из нее… Это все равно было слишком сложно осознать, и что-то в ней самой противилось тому, обвиняя веллей во всем, в чем их можно было обвинить – но откуда-то Мара знала, что так неправильно. Скорее всего, Симирам почувствовала ее настроения – ведьма уловила в ее глазах тень скорби, словно женщина без слов просила прощения у нее. Услышав вопрос, первородная ответила: - Вторая девочка росла, жила с нами долгое время – а затем настал Излом, и она ушла. Покинула Таалдар – тогда мы уже были здесь, в Аларисе. Ее я могла бы назвать веллем – ничего эльфийского в ней и нет вовсе, и проклятой крови тоже нет. Лишь саитри. Мы отпустили ее и еще нескольких наших собратьев, потому что Таалдар никого не держит. Она – единственная, кого из них мы не стали отрезать от памяти народа – фьора не смотрела ей в глаза. Ныне она там, где должна быть, и я знаю, что она точно так же, как и ты, борется с бедой. Прочие, кажется, умерли – а может, и нет. Того я не ведаю. Симирам замолчала, ожидая слова Мары. Ведьма тоже молчала, обдумывая ее слова. Не таких ответов она ждала, входя в Таалдар, не то надеялась услышать… В груди по-прежнему сильно и горячо билась искорка саитри – теперь женщина знала, как она зовется – и по-прежнему телу ее было так тяжело здесь, и одновременно с тем – так легко. И ведь это – тоже Твоя воля, Бессмертный. Твое чудо. Каждое событие, вольное или невольное, ведет за собой нить, которую Ты плетешь – и все в мире зачем-то нужно. Даже самое страшное и темное, даже самая большая беда. Подняв голову, Мара обратилась к Симирам – и сама подивилась тому, что голос ее не дрогнул и звучал мягко. - Может быть, и хорошо, что никто не знал об этом раньше – вас бы убили за такое признание. И не мне вас винить в том, что было сделано. Узор плетет себя сам, кто я такая, чтобы говорить, будто бы он делает это неверно… Однако ты ведь понимаешь, что мне, возможно, придется рассказать об этом моим спутникам? - Понимаю, - кивнула Симирам. Это далось ей тяжело – движение получилось странно-резким, таким чуждым первородной, - И принимаю. Столько всего уже сделано, столько всего… И если это знание действительно поможет приблизить время обещанного дня, мой народ будет счастлив. Мы слишком давно несли эту ношу – и пускай слово мое будет искуплением нашей вины. Спрашивай еще, Мара. Спрашивай. - Выходит, во всех диких духах течет серебряная кровь? И получается, что ее можно запереть и создать что-то вроде противоядия от нее, верно? – уточнила ведьма, задумавшись на миг. Если все складывалось так, был шанс защитить тех, кто выступал на войну против темных. Но Симирам, нахмурившись, протянула: - Да, течет – и да, быть может, можно создать нечто подобное с учетом всех знаний и ошибок, что мы сделали… но взять ее невозможно: ни один из диких не выдержит прикосновения саитри. А эльфов, несущих в себе проклятую кровь, на Бар-эс-Тилладе не осталось. Поэтому такую возможность вряд ли можно рассматривать. - Пускай так… скажи, Симирам, пойдут ли велли вместе с войском против Охоты? Сможет ли твой народ помочь нам? Если дикие духи боятся саитри, с вашей помощью одолеть их будет гораздо легче, - ведьма с надеждой смотрела на первородную, но та лишь качнула головой: - Я говорила тебе – мы не можем направлять поток, он убивает нас точно так же, как убивает остальных, разве что куда медленнее из-за того, что мы способны выдерживать его дольше и привычнее прочих к нему. Мы защищаем Аларис от диких лишь потому, что нас здесь много, и наших общих сил хватает на то, чтоб держать барьеры и Таалдар. Все, что мы сможем сделать на поле боя – создать подобный барьер, который не подпустит диких близко. Едва ли это поможет их победить. А еще – мои собратья давно смирились с волей Создателя, какой бы та ни была. Они буду просто ждать, и даже если бы я могла, я бы не сумела убедить их выйти вместе с вами. Прости меня, Мара – этого велли не смогут тебе дать. Что ж… не все же должно получаться так, как тебе того хочется, правда же? - Тогда у меня остается последний вопрос, Симирам – иных и нет, - ведьма прикрыла глаза, чувствуя, как страх в ней разрывает сердце изнутри – и при этом оставаясь такой спокойной, словно воды в безветренный день. Воды, на дне которых – то ли в отражении неба, то ли и впрямь на дне – спали галактики и дрейфовали сны и тихие мысли, а еще – листья и лепестки. - Я слушаю тебя. И она, сотканная из света женщина с глазами речной воды, тоже была спокойна и тиха. Мара чувствовала ее боль, камнем лежащую над сердцем под золотой, сияющей кожей – однако в ней была и тишина, бесконечная и такая прекрасная в своей глубине, что вновь захотелось склониться перед ней. Что бы там ни было – не мне тебя винить. Не мне. И ни одному из нас. - Как мне направить саитри? И куда идти для того, чтобы сделать это? Симирам улыбнулась ей – как-то печально и тонко, почти с материнской тоской и нежностью. - Направить ее ты сможешь лишь тогда, когда поверишь в то, что у смерти нет власти над тобой – ни над духом, ни над телом. Когда сумеешь выгнать ее из каждого, даже самого потаенного уголка себя, из самой крохотной частички. А как это сделать – я не смогу тебе рассказать. Не потому, что не хочу – за века, дарованные мне в Таалдар, я так и не сумела постичь, как лишить себя памяти смерти, не сумела разгадать секрет… Я давным-давно поверила в то, что мой путь – пустота и недвижимая вечность, а еще – воля Создателя, которую я приму, какой бы она ни была. Слишком много лет верила в это. Веллям не чужда любовь, и когда-то я тоже любила. Меня нарекли Симирам, когда мой суженый отказался принять волю Неба, если та станет гибельной для всех нас. Он был из тех, кто ушел – тот, за кем я не пошла. Симирам – означает опустевший берег моря в утреннем свете. Рассвет в пустоте, который не принесет радости, - женщина вновь грустно улыбнулась. Рука ее взлетела птичкой, ловя невидимые пылинки в воздухе. Маре почему-то было нестерпимо больно сейчас. Между тем, Симирам продолжила, - Ты видишься мне иной. Я чувствую в тебе саитри, и она поет так звонко, так безбрежно. И ты сумеешь, ты все сумеешь – если тебе есть во что верить. Просто верь и неси ее в своем сердце, прогоняй смерть из себя, шаг за шагом проходя, освобождая частичку за частичкой, каждую оборачивая в свет. Я не знаю, что будет, когда ты сделаешь это – и никто не знает. И не узнает, кроме тебя самой. Иного тебе никто не скажет – не в наших это силах… Не в наших. Что же до того, куда тебе идти – тут я тоже не могу советовать тебе. Лишь одно могу сказать: если ты хочешь иной дороги, не пытайся открыться потоку до того, как не будешь уверенна в том, что сумеешь его выдержать. Впрочем… Женщина на миг замолчала, что-то явно обдумывая. Когда она заговорила снова, голос ее казался песней ветра. - Когда ты будешь готова, иди к Призрачному морю, что на западе, за Наамахом. Последнее, что мы знаем о звере – лишь то, что он ушел туда, и больше его не видели до срока, пока Охота не начинала жатву. Где зверь, там и его хозяйка. Что там – никому неведомо, в том краю ни один велль не бывал, а если и бывал, мы не знаем о том. И что будет ждать тебя там, мне неизвестно. Мне бы очень хотелось верить в то, что ты и есть рассвет обещанного дня – а потому я буду просить Создателя о том, чтобы он защитил тебя, Мара, и уберег… - ее ладонь коснулась лба Мары, и ведьма ощутила тепло, такое мягкое и ласковое, что тревоги словно отступили от нее прочь, прячась в тенях, оплетающих лес вокруг. Симирам кончиками пальцев отвела черную прядь в сторону, заглядывая в глаза ведьмы, - Саитри всегда снисходит на тех, кто может ее принять. Вопрос лишь в том, захочет ли он сам того по-настоящему. Станет ли искать новый путь и сумеет ли отбросить все, что он знал и помнил ранее. Все, во что верил… Согласится ли потерять все, что у него есть. - Нет у меня ничего, что я могла бы потерять, - прошептала Мара, слабо улыбнувшись. Даэн… Птица моя с глазами бога… Но ведь ее и невозможно было потерять – она уже была, она жила и дышала, и это было прекраснее всего на свете. Еще красивее, чем спускающаяся с гор весна, еще прекраснее, чем восходящее после долгой ночи солнце, чем звездопады пьяным поздним летом, чем все, что Мара знала и любила. И ради нее одной можно было искать тот путь, о котором говорила Симирам. – А все, что есть – то у меня никто не отнимет вовек. - Вот и славно, - тихая улыбка вновь изогнула уста Симирам, легкой тенью скользнув по ее лицу, - Едва ли я сумела по-настоящему тебе помочь. Но иных ответов у меня нет. И едва ли кто другой в Таалдар скажет тебе большее. Так что ты вольна выбирать свою дорогу. Хочешь – оставайся здесь и учись, столько, сколько будет нужно. Хочешь – возвращайся в Аларис. Хочешь… впрочем, ты сама все знаешь. - Знаю. Я слишком долго была здесь, Симирам. Слишком привыкла к здешнему покою – а к нему нельзя сейчас привыкать, не ко времени это. Нам пора в путь, - с этими словами ведьма поклонилась ей, сгибаясь почти что до самой земли. Внутри было пусто, ветер бился в клети ребер, свободный и беспокойный. И при том все было хорошо. Все было как должно. - Я благодарю тебя за все, что ты рассказала мне, Симирам. Да сохранит тебя Бессмертный от всех бед и невзгод. Пускай твой обещанный день настанет скоро – и неважно, кто приведет его. - Прощай, Мара. Пусть и тебя сохранит Создатель, - женщина из света вновь оглядела ее, а затем поднялась на ноги. Несколько секунд они молчали, глядя друг другу в глаза и говоря без слов, а затем Мара зашагала прочь. Травы льнули к ногам, мягкие и напоенные солнцем, в спину подталкивали косые солнечные лучи, а в косу заплетался ветер и запах хвои. Долгий взгляд Симирам провожал ведьму до самого края опушки, до последнего фонарика с синим огоньком внутри. Мара шла легко, ощущая, как в который раз изламывается и рушится ее мир – а вместе с ним что-то и в ней самой. Огненное зернышко в груди горело рассветной искоркой, угольком, случайно выпавшим из жаровни, и ведьма прижала руку к сердцу, словно пытаясь дотянуться до него. Саитри. Чтобы разомкнуть кольцо, сплетенное временем за сотни веков, нужно было победить смерть в самой себе – ту самую, что все время пыталась забрать ее и убедить, что ничего у нее не получится. Мара не знала, было ли это вообще возможным. И ясно ощущала то, что какая-то часть ее отказывается верить в это, совершенно уверенная в том, что это – лишь байка, которая никогда не сбудется… - Но попробовать стоит, правда же? – шепнула она самой себе – и, словно в ответ, откуда-то из-за спины донесся тихий ласковый звон, а в следующий миг прямо перед ней возник болотный огонек, прозрачно-голубой, словно вода в реке по осени. Он доверчиво опустился в подставленную чашей ладонь, приветствуя женщину, замерцал переливами туманов и сумерек, а затем поднялся в воздух и, полыхнув на прощанье, умчался прочь, беспокойный и озорной. Мара, глядя ему вослед, улыбалась. Добрый знак… Стало быть, все и впрямь будет как должно. Не мешкая больше, ведьма направилась через Таалдар к выходу, где поджидал ее Хранитель. Им с Даэн пора было собираться в путь.