Страх

Иногда страхи подчиняют. Они заползают так глубоко в душу, что не достать, выпускают черные щупальца и сжимают ледяными тисками сердце. Потому что застарелые, слишком давние, не выкорчевать. И никто не поможет, могут только спасать раз за разом от повторяющегося кошмара, если хватит сил удержать чужие страхи в узде. Иногда страхи парализуют. Они сворачиваются мрачным осколочным клубком возле самых слабых точек и бьют каждый раз, когда ты думаешь, что держишь в руках счастье. Потому что вбитые в голову, под кожу введенные, не выветриваются. И никто не спасет, возиться не захочет, может только будет держать руку в своей, если найдешь мужество - сознаешься. Иногда страхи делают монстром. Они не контролируют, лишь дают в руки оружие и шепчут приказы так тихо, что начинаешь сомневаться - извне это или внутреннее. Потому что научили, заставили и иного пути не показали когда-то. И никто не придет, не будет говорить, как правильно. Судьба не издевается. Она дает тебе тот путь, по которому ты сможешь пройти. И оставляет право только на один выбор - свернуть не туда, куда она толкает. Но там - километры колючей проволоки, постоянная боль в сведенных судорогой мышцах и столько крови, что запах бьет в нос, не выветривается, и привкус соленый и металлический на языке, не смывается. Концовка, конечно, разная. И не факт, что за поворотом не туда ждет счастье. Так какой выбор сделать? *** К сожалению, у психоаналитиков есть одна очень дурная привычка - молчать. Конечно, это их работа - слушать, записывать, задавать уточняющие вопросы. Но иногда это так раздражает. Особенно, если в голове шумит после прошедшей вечеринки, под глазами темные круги, а кончики пальцев трясутся так сильно, что кажется - вот-вот, и дама, сидящая напротив, узнает, что вчера он перешел черту. Дама вздыхает, молчание затягивается петлей на глотке. Она поднимает взгляд, закрывает блокнот, и молодому мужчине впервые хочется выдрать его из пухловатых рук и победно вскрикнуть, показав этой докторше незамысловатые узоры, которые она вырисовывает каждую их встречу. Не прокатит - она вписывает каждое слово пациента. Анализирует его. Бесит. Он стучит острым кончиком выданного карандаша по коленке и думает, что, при достаточном желании, может кинуть его, вгоняя в яремную впадину женщины. Передергивает плечами, кривит рот в странной ухмылке, от которой у нормальных и неосведомленных людей холодело внутри все, включая душу, если она имелась. Доктор Хоуп улыбается, слегка наклоняется и кидает короткий взгляд на часы на стене, чуть сбоку от Стайлза, слева, если быть точнее. Они с плавающей стрелкой, не тикают совершенно. Бесят. - До конца сеанса еще пятнадцать минут, - она произносит это так, блядь, успокаивающе, что Стилински чувствует себя идиотом или психом. Иногда правда думает, что он псих, потому что до жжения в подушечках длинных пальцев, под ногтями - хочется задушить милую женщину, которая пытается ему помочь. - Мы можем закончить сейчас? - ему надо выйти, выбраться из четырех стен хотя бы в приемную, вздохнуть. Иначе - жди беды, она неминуема, она стоит рядом с ним постоянно, сжимая в тонкой прозрачной руке костлявые пальцы Смерти. Он гребаный адский пес, по ошибке попавший в человеческий мир. Доктор Хоуп согласно качает головой, Стайлз встает со своего места. И она по привычке, выработанной годами работы в лечебнице, отшатывается. Парень усмехается, кивает, скорее, сам себе, но и ей заодно, раз уж вышел этот жест. Правильно ведь поступает. Она знает его дело, может даже перечитывает перед каждым сеансом - три раза в неделю, понедельник, среда и пятница, среда чаще всего отменяется, с часу до двух. Эта женщина, наверняка, в курсе, что он многое скрывает, что его стоит опасаться. Стилински профессионал в своем деле. Убивает быстро, тихо и без шанса выжить. Он выходит из кабинета и устало опускается в рядом стоящее кресло. Слишком вымотан, чтобы просто уйти. Слишком хочет спать, чтобы осматриваться по сторонам. - Сегодня ты выглядишь хуже, - голос раздается так близко, так знакомо, что приходится задействовать не только память, но и готовые сорваться в бой рефлексы. Еще секунда - и мог ударить. Ударить ребром ладони по кадыку, сшибая дыхание собеседника на несколько минут. Как там говорила доктор? Посттравматический стресс? Ошибается. Они, блядь, все ошибаются, просто эта женщина вызывала меньше всего раздражения, поэтому выстояла в борьбе с другими терапевтами. Это не стресс, это глубже. Ненавистный, сука, страх. Страх и наслаждение, слившиеся в одно. Он путается сам, причем давно, но точно знает - диагноз ошибочный. Травма была месяц спустя. Прошло два года. Он умеет с этим мириться и жить. - Заебало все. Бутылка пива, пара сигарет - я в норме. Час у мозгоправа, - Стилински качает головой и прикрывает глаза, массируя холодными пальцами виски, выламывающие от боли. Точно. Надо выпить. Выкурить чуть больше, чем сказал соседу по врачу. Подрочить. И лечь спать. К вечеру пройдет. - Сорок пять минут, - поправляет Дерек, усмехается и откидывается на спинку неудобного и слишком маленького пластикового стула. Он приходит сюда три раза в неделю - понедельник, среда и пятница забронированы за доктором Хоуп в его расписании с двух до трех. А в перерыве он видит молодого парня, выходящего из кабинета каждый раз с таким видом, словно он наебывает саму вселенную посещениями терапевта. И каждый раз Хейла так и тянет спросить, что за секрет скрывается за этими красивыми и огромными карими глазами. Мужчина не решается. Зачем? Для Стайлза, кажется, так зовут этого долговязого вечно веселого парня, у него выделено по десять минут на три дня в неделю. Полчаса в целом. Больше, чем удостаивается его родная сестра. - Блядь, иди ты нахер, Дерек, - тонкие ладони взмывают в воздух, очерчивают полукруг. Хейл почему-то думает, что такие руки неспособны причинить боль. В отличии от его собственных - грубых, шершавых, мозолистых и жестоких. Мужчина не отводит взгляд. Изучает. Ему нравится наблюдать за этим парнем. Между ними небольшая разница в возрасте, но Стайлз выглядит, как мальчишка. Он высокий, худощавый и бледный, постоянно улыбается своими алыми губами и кусает их. На его левой щеке созвездие из родинок, которое прячется за ухом и под воротом тонкого свитера - в Нью-Йорке снежный и холодный январь. Дерек отворачивается и прикусывает щеку изнутри. Потому что появляется бесконтрольное желание врезать мужику, который слишком долго смотрит на Стайлза. Невозможность контролировать своих демонов выводит из себя. Когда-нибудь он действительно убьет того, кто подвернется под руку. - Тебе надо отдохнуть. Может, стоило отменить сеанс? - Хейл медленно выдыхает скопившуюся злость и смотрит глубоко в кофейную радужку, невольно задумываясь - что скрывает этот пацан? - Ой, реально, в жопу тебя, - Стайлз смеется, запрокидывая голову, упираясь затылком в стену позади себя и морщась от резко ухнувшего к отметке в сто пятьдесят давления. Пришлось проглотить тошноту, скапливающуюся в горле. - Я гулял всю ночь, вчера у одного чувака был день рождения. Хотел знатно потрахаться, но эта сучка укатила с другим, а платить за шлюху - денег лишних не имеется. Да и нахуй? Я не настолько еще страшный. Кстати, ты знал, что девушка, родившаяся в Нью-Йорке не станет работать здесь шлюхой. Только в другом штате, - снова смеется, кривясь и сглатывая вязкую горькую слюну. - Блядь, в городе больше двадцати миллионов жителей, а они боятся встретить знакомых. Стыдливые проститутки! Уму непостижимо! - Мы говорим о шлюхах возле кабинета психотерапевта? - Дерек готов хохотать, уголки его губ дергаются вверх, чего не наблюдается за этим парнем последние месяца три. У него помешательство на красивых руках. Изящный изгиб кисти, выступающие косточки, исчерченные линиями ладони, сухожилия и вены, переплетающиеся в странном единении, создающие нечто идеально двигающееся под кожей. Хейл позволяет себе зависать на ладонях Стайлза, потому что они - богические, двигаются сами по себе, настороженно замирают, танцуют в неверном свете бледной приемной. - Ей плевать, - кивок в строну приоткрытой двери, из-за которой не раздается ни звука. - Она, типа наш биограф, который никогда не напишет наших биографий, если мы только не прибьем десяток-другой народа. Дерек усмехается, приоткрывает губы, выдыхая короткое "ха". Давно пора перестать удивляться тому, как резко Стайлз перескакивает с темы на тему. Он может рассказывать об Индии, в которую попал как-то по ошибке распределения, выдавая факты об Афганистане, причем совершенно не поправляя себя, не вдаваясь в подробности того, о какой именно стране идет речь. Мужчину такие перемены не смущают. Плевать. Пока эти тонкие гибкие руки жестикулируют в такт каждому вылетевшему из довольно большого рта слову - плевать. - Ты псих, - мужчина ухмыляется, потирает щеки и давится непроизнесенным "чертовски красивый". Кажется, он собирался вставить это словосочетание куда-то между "ты" и "псих", но задохнулся ими, как той карамелькой в прошлом году на ужине по случаю Дня Благодарения в доме Лоры. Тогда пришлось минут пять стучать по его спине, чтобы выдавить наконец из гортани чертову сладкую гадость. С тех пор карамельки он не ест. - Неужели? - парень поднимается на ноги. Неуверенно, пошатывается и чуть не падает, цепляясь за слегка шершавую стену, удерживается и смотрит пристально, вдруг подмечая, что у Дерека глаза странного мутного оттенка зеленого. Он хочет его поцеловать. Ощущение горячее, отдается в паху резко и сладко, но Стилински его сдерживает. Лишь жмет плечами с совершенно нечитаемым выражением на лице, обводит взглядом помещение, в котором они находятся. - Неужели? - переспрашивает, безумно смеется и уходит. Дерек высиживает свой час и сдерживается все это время, потому что вспоминает разговор со Стайлзом и не может не улыбаться хотя бы мысленно. Кажется, доктор Хоуп замечает, что он рассказывает одну и ту же историю, по кругу, не сворачивая даже с мелких деталей. Циклит сам себя, потому что не хочет говорить о срыве. Ей это все равно безразлично. - Зачем ты ходишь ко мне? - женщина откладывает в сторону бумаги, поправляет очки и выглядит сейчас на пару лет старше, чем он подмечал раньше. Странно, Дерек никогда не задается вопросом, кому и сколько лет. С момента пожара он лишь считает годы, которые прошли "без". - Странный вопрос, если учесть папку, на которой стоит довольно впечатляющая пометка, - Хейл машет рукой в сторону стола докторши, прищуривается и кивает сам себе. На его документах стоит печать окружной тюрьмы. Хейл выходит из кабинета и немного сконфуженно улыбается секретарше, засовывая руки глубоко в карманы и уже там сжимая их в кулаки. У него все внутри трясется, когда вдруг доходит - такое вот ты себе уготовил будущее, Дерек. Несколько сеансов у врача, возможно даже жена и отпрыски, а еще постоянный страх перед собственным отражением, потому что там, в Зазеркалье, кто-то опасный и жестокий, способный на убийство, на смертельный замах руки. *** Мягкие хлопья снега аккуратно улеглись на плечи Дерека, вынуждая мужчину поежиться и поплотнее укутаться в пальто. Он не любит зиму, но не признается в этом даже сестре, оставляет эту тайну за собой. Хоть что-то, что он имеет право запереть внутри, не делясь с родными или врачом. Прямо напротив - кофейня. Кажется, пару месяцев назад он там был. Крепкий горячий кофе и пончик с джемом. То, что сейчас просто необходимо до темных кругов перед глазами. Он входит в уютное помещение, золотистый мягкий свет прохаживается по его спине и словно впитывается, когда Хейл, ступая осторожно словно боясь споткнуться или оступиться, стараясь никого не задеть, пряча внутри зверя, который вдруг захотел на свободу, закрывает за собой двери и проходит в дальний угол, усаживаясь за маленький столик и притягивая поближе меню. - Ты меня преследуешь, чувак? - словно удар прямо в солнечное сплетение. Дерек вскидывает взгляд и улыбается. Блядь, он, как идиот, улыбается почти незнакомому парню. А тот сидит у окна, смотрит на него и выглядит так, словно только что выиграл джек-пот в сотню миллионов, не меньше. - Твой сеанс закончился больше часа назад, мой всего, - Хейл смотрит на наручные часы, прищуривается и стучит по циферблату, тянет время. Не потому, что не знает, что сказать, просто впервые за очень долгое время боится потерять хрупкий контакт, - минут пятнадцать назад. Так что ставим вопрос на повестку дня - кто из нас сталкер? Стайлз виновато пожимает плечами и обводит по ободку кружку с горячим шоколадом, поджимая губы и нервно сжимаясь изнутри. Это не свидание, даже не просто дружеская встреча. Господи, да они едва знают друг друга. Но Стилински кажется, что в этом всем что-то есть. Его манит. Ощущение такое, будто накинули на шею лассо, сдавили и дернули. Но этот мужчина не подойдет ему в том плане, в каком он привык - слишком своевольный, сильный, невероятно мощный хищный зверь, скорее, чем любовник, которого ищет Стайлз. - Все, ты меня поймал, - парень поднимает руки вверх, чешет щеку и зевает. Ему нужен сон. О да, ему действительно стоит пойти домой и поспать. Кто-нибудь может объяснить, почему он сидит в кофейне напротив офиса доктора Хоуп и ждет второго пришествия? - Чувак, давай я вызову тебе такси? Думаю, тебе стоит поехать домой, - Дерек озвучивает мысли Стайлза и кивает официантке, прося подойти, и пропускает момент, когда над его плечом склоняется худощавый парень, несколько минут назад сидевший за соседним столиком. Окей. Хейла передергивает. Он чувствует на своей открытой беззащитной сейчас шее чужое горячее дыхание и понимает, что начинает возбуждаться. Блядь... В его планы не входит секс с чокнутым преследователем. Хотя, помечтать никто не запрещает, верно ведь? Особенно, когда длинные бледные пальцы ведут по рукаву его свитера точную линию и замирают в районе локтя, чуть сжимая и обращая внимание на их обладателя. Мозг подает сигналы о капитуляции и прощается, потому что обжигающее желание, кажется, достаточно быстро захватывает тело Дерека в плен. - Могу я дать совет? - Стайлз практически вылизывает его ухо словами, улыбается, замечая, как мужчина перетряхивает плечами, и немного поворачивает голову так, одной рукой все еще цепляясь за собеседника, а второй пролистывая меню, что теперь кончик его носа касается разгоряченной кожи Дерека. И не скажешь, что тот только с мороза. - Какой? - голос срывается на хрип. Это так чертовски пиздецки плохо, что Хейл не знает, куда прятаться от смущения. Самое странное - агрессии нет и в помине. Раньше на такое нарушение личного пространства от незнакомцев он реагировал вполне однозначно, а тут вдруг... Не испугался, нет. Просто внутри все болезненно сжимается и пульсирует, ожидая очередной вспышки удовольствия, которое моментально прокатывается по телу, замирая внизу живота жарким комком, когда Стайлз трется носом о чувствительную шею. - Бери тирамису. Оно у них просто поразительно отменное, - выдыхает парень, отстраняясь и удаляясь так же быстро, как возник. На повестке дня только один вопрос - что это, блядь, было? *** Дерек просто не понимает, не улавливает момент, когда следующим утром, заваривая пахнущий корицей и ванилью чай, думает о Стайлзе. Он просто отмечает этот факт, словно ставит пометку в ежедневнике "выполнено", и усаживается на широкий подоконник возле высокого, едва не достающего потолка, окна. В голове сто и одна мысль сталкиваются в беспощадном бою, терзая и разрывая на кусочки. Хочется поддаться слабости, взять в руки телефон и набрать номер сестры. Она выслушает. Не станет отталкивать или давать советы, не будет чиркать ручкой... Дерек фыркает себе под нос и почти наяву слышит, как Лора, всегда такая сосредоточенная и помешанная на порядке, подхватывает ручку и делает пометку в блокноте, который магнитом прикреплен холодильнику: "Узнать у доктора Хоуп, как проходят сеансы". Конечно, она никогда не рассказывала ему, что связывается с терапевтом, но назвать брата идиотом не смогла бы. Он в курсе. Поэтому молчит и с ней. Никто не знает, как внутри него скребется полузадушенный раненный зверь. Дерек запрокидывает голову, с глухим стуком ударяясь о белоснежную оконную раму, и чуть поворачивается, подвигается, прислоняясь лбом к прохладному стеклу. Пятнадцатый этаж, три квартала от парка. Очень дорогое жилье, предоставленное сестренкой. Они же делили наследство пополам, правда, его большей части лишили, вот Лора и играет в благородство. Дерек любит свою квартиру. Лора ненавидит пустоту его жилья, одиночество брата по жизни. Как объяснить ей что приступы неконтролируемой, немотивированной агрессии никого не удержат рядом? *** Шум улиц добирается до него только эхом. Потому что в этом доме шестнадцать этажей и чердак, на котором живет он. В документах эта квартира гордо значится - пентхаус. Последний подарок от государства, которому он служил чуть больше семи лет. В жопу это все. Как там было в сериале, который он недавно смотрел с отцом? "В пекло короля"? Иногда Стайлзу кажется, что это все ебаная шутка вселенной. Тогда ему хочется проснуться, открыть глаза и оказаться ребенком, которого обнимает после кошмара Клаудия Стилински. Но все это давно пройденный этап. И мамы больше нет. Есть охотничий нож с широким лезвием и посеребренным кровостоком почти во всю длину, есть небольшой арсенал под замком, код к которому знает он один. И параноидальный страх - умереть, так и не открыв глаза. Порой Стайлз думает, что он давно не боится ничего совершенно. Как те психи, с горящими глазами, во взгляде которых только фанатичная преданность делу и расширенные наркотой, притупляющей основные инстинкты, зрачки. Они взрывали себя одинаково и в Афганистане, и в Ираке, и в Сирии. Вот только сколько бы гребаное правительство не пыталось внушить ему, что в его мозгах тоже случился сбой, Стилински знает одно - по-настоящему он теперь не боится только боли. Он умеет любить ее и делить на составляющие, наслаждаться каждым ее витком. И об этом не узнает ни доктор Хоуп, ни отец, ни тот классный сексуальный чувак, у которого, сука, такие идеальные руки, которые даже свитер не в силах скрыть. Вчера ему не удалось даже помыться толком, но сегодня утром он стоял под душем и вспоминал этого чертового Дерека. Вот интересно, откуда взялся этот парень? Стайлз думает, что можно пригласить собрата по посещениям психоаналитика на свидание, но вовремя одергивает себя - секс у них не сложится. Но дружеские встречи ведь никто не отменял, так? *** У него внутри зимняя тишина. Теперь почти постоянно. И ненависть к Рождеству. Потому что зимой, среди чистого белого снега пожары особенно красиво смотрятся. И кто бы мог подумать, что огонь умеет замораживать не хуже ледяного ветра, который пробирается под куртку, срывает с плеч дорожную сумку, толкает подальше от дома, в котором крики, боль и страх. Хейл сидит в кровати и пытается дышать, как учила доктор Хоуп. Нихрена не получается. Потому что в душе чертова изморось напополам с гневом. Смертный грех, убийственный, раздирающий его. Кошмар снова будит его. Раз за разом выдергивает из теплого плена одеяла. Он ворочается, не кричит, молча извивается, выламывая позвоночник. И просыпается, выдыхая остатки воздуха из легких, выталкивая его, надеясь, что когда-нибудь выплюнет сердце, чтобы больше не издевалось, не мучало бешеным шумом. Свесив ноги с постели, Дерек морщится от мимолетной боли в руке. Он снова что-то разбил, кулак кровит. Включив свет, мужчина усмехается и пожимает плечами. Могло быть и хуже. Очередная рамка с фотографией, которая стояла на тумбочке, лежит теперь на полу, а из тыльной стороны ладони торчит стекло, причиняя боль каждым движением. И не такое переживали. Не важно. Главное, доползти до ванной, обработать порезы, выполнить каждое чертово действие на автомате. И не позволять себе задуматься... Когда в голове в сотый раз прокручивается сцена пожара, Дерек замирает над раковиной и смотрит на кровавые потеки, которые растекаются по кремовой поверхности, создавая странные завораживающие алые узоры. Он выкручивает кран на полную мощность, подставляя голову под ледяную воду. Агрессия медленно забирается обратно в ту нору, из которой пыталась выползти, но мужчину все равно немного трясет, потому что новый срыв стоит на пороге, машет огромным красным транспарантом, на котором написано: "Бей! Круши! Ломай!". Хейл усаживается прямо на полу, почти сразу забывая, что воду так и не отключил. Она хлещет в раковину, брызгается прохладными каплями, но мужчина занят - промывает неглубокие порезы, лепит сверху пластырь. Он усмехается, думает, что неплохо бы и на зияющую дыру в том месте, где должно быть сердце, такой же пластырь, чтобы стянуло края, прикрыло жуткое зрелище. Не все так просто, малыш, не все так просто - голос мамы в голове звучит слишком отчетливо. Может, так и сходят с ума? *** Стайлз сражается с демонами вполне успешно. Он загоняет их вглубь себя, сажает на длинную цепь и стягивает потуже строгий ошейник, чувствуя, что не их душит, себя, впивается острыми шипами в горло, раздирает в кровь и захлебывается криками. Стилински умеет воевать, убивать и мучить. У него вместо крови бешеная адская смесь, эмоциональность на уровне в минус и дикая головная боль. Но заглушать кошмары не получается, как ни старайся, потому что они на кончике языка, в пальцах, так глубоко в голове, что не выкорчуешь. Парень обхватывает жилистыми пальцами чашку с кофе и мечтает о нормальном отдыхе, когда можно спать сутки напролет, но одергивает себя за мгновение до мечты - нормальный сон только с таблетками. Они несовместимы с алкоголем, а вкупе с успокоительными могут привести к летальному исходу. Жить хочется сильнее, чем спать. Стайлз хмыкает, поджимает губы и смотрит на свои ладони. Его длинные пальцы многих сводили с ума, а мама мечтала поставить в доме фортепиано и усадить за инструмент сына. Не успела. В его жизни все опаздывают. Стилински знает, что он споткнулся еще ребенком, потеряв маму. И с тех пор внутренности в кашу и кости в труху, только позвоночник ровной линией и стальным стержнем держит. И боль. Верная спутница. Шепчет, что он жив, оплетает щупальцами и давит. Когда-нибудь она его уничтожит. У него внутри выжженная пустыня и песчаные бури, пылевые ветра и палящее солнце. Стилински знает, что в такую погоду опасно открывать глаза и дышать, но зачем-то продолжает, глотая песок и задыхаясь, когда он фантомно скребет по глотке. Это странно. Он словно не вернулся, словно все еще там - руки вздернуты до вывихнутых суставов; вода рядом, но не дотянуться; колени елозят по шершавому асфальту, царапаясь в кровь; в глазах муть и черные силуэты палачей. Ему не дали сдохнуть, а так хотелось. Чтобы просто не помнить чертов въевшийся под кожу песок. А потом появилась жажда. Почти реальная. Он и сейчас чувствует, как она поднимается из черного нутра, вскидывает голову и протяжно воет. Жажда по крови, по крикам мучителей, по боли. Приходится сжать руку в кулак, прикрыть глаза и выдохнуть. Стайлз смеется - полубезумно, потому что крышу снесло еще в двадцать, когда подписал документы. Раскрывает ладонь, трет ногу и качает головой, уже не пытаясь дышать медленно и размеренно, как учила доктор Хоуп. Дура. Тупая дура. Что она может знать о боли? *** Воскресное утро - испытание на прочность. У Дерека раскалывается голова, причем он не может понять причин - пара бутылок пива не способна довести здорового мужчину до такого состояния. Простуда отметается сразу же после измерения температуры - она у него подскакивает от любых изменений организма. Треклятые мигрени, которые бывали после приступов - так ведь гнев сдох в зародыше. Мужчина уже набирает знакомый номер, думает, что лучше отменить сеанс у психоаналитика, чем объяснять ей, почему вид побитой собаки - это самое легкое, что можно применить к Хейлу. Он отбрасывает телефон в сторону и кривит рот в жуткой усмешке. Очередной пропущенный сеанс, тем более первый на неделе - опасная игра. Наверняка, начнутся звонки, вызовы на ковер к начальству, разговоры "по душам", от которых потом выворачивает в первой попавшейся туалетной кабинке. Терапия не помогает - факт. Дерек обязан на нее ходить - факт. Он хочет прийти туда и снова увидеть парня, который вылетит из кабинета так, будто за ним гонится целая свора гончих псов Ада - факт. *** Стилински жмурится от слишком яркого солнца, которое отражается от заиндевевшего окна, и медленно садится в постели. Кажется, движения какие-то слишком размытые, будто кто-то дергает за ниточки, а он даже не успевает понять, что уже ведет ладонью по лицу или потирает сведенную шею. Эта чертова прострация, которая резко сменяется почти статичной тишиной - выводит из себя. Хочется как-то все это испортить. Заорать, разбить что-то. Свою волю выполнить, а не чужой приказ. У Стайлза дикое желание, замирающее на пальцах почти электрически - позвонить доктору Хоуп, отменить сеанс. Потому что он не готов снова говорить о кошмарах и переваривать случившееся, разжевывать ей простые истины - война меняет не только снаружи, она разгрызает изнутри. Ничего страшного не случится, если он отменит эту встречу. Всего лишь не увидит чертову докторшу с ее этой улыбкой "я знаю, как тебе помочь, но не скажу, догадайся сам, больной ублюдок". И не увидит красивого мужчину, который будет сидеть в приемной и улыбаться на каждую идиотскую реплику Стилински, который каждый гребаный раз делает вид, что не хочет его.