Кушель.

      Кенни ушёл.       Это случилось рано утром, когда весь город спал и только торгаши выходили к своим жалким палаткам выставлять товар. Запихнув в пыльный серый мешок немного еды, измятые, давно не стираные вещи, Кенни окинул цепким взором жалкую комнатушку. Низкий потолок — приходится сгибать шею, узкая дверь — входить боком, стол, обляпанный красными, винными пятнами, три кровати. Отца, как обычно, не было. По ночам он выпивал в местном баре, а потом оставлял в тонких трусах проститутки деньги, что днём украл у сонливой дамы, что так смешно зевала, проходя мимо старшего Аккермана.       В комнате были только Кенни и Кушель. Девочка — хотя, господи, какая девочка, абсолютная баба. Живая и звенящая. Высокая, гибкая, длинноволосая. Шестнадцать лет стукнуло, и вот: совершенная аккермановская выправка, осанка — будто впаянное желание стать выше, белая кожа, болезненные синяки под почти что бесцветными глазами. Кенни подошёл к ней спящей, крепче закусил передними зубами сигарету. — Куш. Она чуть дёрнулась, нахмурила высокий лоб, пытаясь скинуть с себя эту наброшенную словесную сеть, не особо и старательно пытающуюся вырвать её из сна. — Эй, Куш. Не проснулась.       Кенни так и ушёл, никем не замеченный, одинокий и хмурый. Он так и будет идти: сутулый, придурошно наряженный вечный мальчишка, познавший жизнь во всех её полюсах, как многослойный пирог, испробованный по кусочку, и так никогда не ставший любимым блюдом.       А Кушель проснулась через несколько часов и вначале даже не поняла, что случилось. Гнилой потолок был таким же, как и раньше — пугающе чёрным, с узкими щелями, шорохом мышиных лапок. Встала, сонно покачиваясь. На столе стояла оставленная ещё позавчера лепёшка, кое-где покрытая плесенью. Уже сухарь, но есть можно. В углу валялись яблоки. Ангельское благословение, дерево у дома, хоть какое-то благо. Покрутив в изящной руке наливное яблоко, Кушель черпнула из медного таза воды, умылась. Яблоко вкусно хрустело на белых зубах. Девушка стащила с резной спинки стула чёрное простое платье, перекинула его через плечо, прошла к высокому, покрытому в углах паутиной, зеркалу. Прав отец, неизменно прав. Слишком быстро Кушель вытянулась, налилась соком. На носочках крутанулась. Укусила яблоко.       Ева.       Ухмыльнулась своему отражению и вдруг поняла: брат ушёл. Осознала это, наконец, по странной тишине, по пустой комнате, отсутствию глупых смешков. Ринулась к его кровати, впилась руками в одеяло, зарылась пальцами. Ушёл. Навсегда ушёл.       И никакой драмы в этом Кушель не обнаружила.       Все они уйдут. Все. Отец уже одной ногой там — подальше от неё. Кушель давно поняла, что в жизни, как бы много вокруг ни было людей, ты всегда один. Это в детстве ба внушала ей про глупое единство, про кровь от крови. Ничего это не звучало здесь, в вечно сменяемых комнатушках. И, слава богу, хоть от одной приторной лжи бедность её спасла.       Шаткость семейных уз она поняла легко. Во-первых, мстить никто не хотел. Хотя нет… не так. Кенни зубы скалил, хрипел, ударял кулаком по и без того дрожащему столу. Перерезать глотки тем, кто убил их — по правде говоря их и правда убили, всех, всех Аккерманов, оставив только жалкие, никому не нужные тени. Но он не сделал бы это во славу бабушки Рут, тёти Эстер и тёти Софи, Йозефа, Томасса и Маркуса. Только ради себя и стекающей по кинжалу чужой крови.       Во-вторых, это только у Кушель было патологическое желание спасти всех. Вытащить со дна, закричать всему миру, что вот они, до сих пор живые, несломленные, вырывающие жизнь зубами. Другим было попросту всё равно. Ну да, мы нищие, да, голодаем. И что дальше? Вино есть, на баб хватает, спать всегда найдётся место. А то, что Кушель не было нужно ни вина, ни женщин, это вообще исключительно её, бабские, проблемы.       Так что, уход Кенни оказался таким же грандиозным событием в жизни увядшего аккермановского племени, как и чистка зубов. Отца не будет до вечера, а может и дольше. Кушель прикрыла дверь, хозяйски подперев её камнем. Надо найти еды, а ещё лучше хоть какой-то работы.       С прошлого места её выгнали, решив, что «соплячка не выдержит». Она бы выдержала: и тяжёлые мешки с забавно выпирающей в них картошкой, и запах пота вокруг, и ледяной пол, по которому приходилось ступать босыми ногами.       Смогла же целый год проработать там, внизу, в каком-то дурацком цеху, из которого выходило до сих пор не ясно что. Каждый день с девяти до девяти до дрожащих ног и несгибаемых коленей переливать из вялотекущей искусственной речки воду в пожелтевшие от огня стеклянные чаши. Переносить их на широкий стол, ощущая, как призрачные пары неприятно щекочут нос, чихать, неловко краснея перед товарищами. Ничего, ничего. Не простыла. Ну, выдержала же? Выдержала. Если бы не тот разбитый сосуд, ещё бы осталась, платили хорошо.       Работала в семье она одна. Младшая, крепкая, практически здоровая, бойкая. Идеальный ишак.       Было тепло. Лёгкий ветерок приятно щекотал шею, играясь с чёрными кудрями. Кушель надвинула широкую шляпу ниже, опустила глаза. Её узнавали. А это, конечно, совсем уже иная ступень. Слишком рисковая, покатая. Побрела неспешно по улице, постукивая аккуратным каблучком, ветер хлестал подол платья по стройным икрам.       На площади было привычно многолюдно. На фоне красной крыши искусно построенного дворца голубое небо выглядело совсем потусторонне, хрустально. По узким аллеям гуляли парочки, сцепив руки в замок. По-дурацки прогнувшись и приложив полную ладонь к тугому животу, на скамейке сидели две женщины. Кушель бросила взгляд на детей, резвящихся вокруг фонтана. Нет, ни у кого не было ничего ценного. Здесь пусто.       Она спустилась ниже по мостовой, вышла к цветущему саду. Прошла под аркой, увитой виноградной лозой. Здесь, в тени, было свежо и пахло травами. Кушель часто приходила в это место, когда хотела побыть одна.       Внизу, где кончался сад и начиналась набережная, можно было найти особый ход, дверку, которую никто не хотел добровольно открыть. Кушель быстрым шагом прошла к богато раскинувшему свою листву дубу, обогнула его могучий ствол и уткнулась в валун, наспех приложенный к червонному отверстию. Кто-то оставил узкую щель, достаточную, чтобы Кушель протиснулась. Во тьме сидел человек. Они друг друга знали. — Есть работа? — сразу спросила Кушель, прислонившись спиной к каменной двери. — В городе нынче брать нечего. — Хочешь вниз, что ли? — усмехнулся человек. — К крысам? — Я и есть крыса. Он рассмеялся. — Я знаю, кто ты, девка, знаю. Слышал, у старого Ну есть работка. — У него же магазин, я верно помню? — Ага. Ещё, кажись, Морэ ищет няньку своему уродцу. А Елена продала свой комод, привезённый из Сины, и… ну ты сама понимаешь, где теперь большие деньги живут. — Кто купил-то? — Так старый Ну и купил. Он же месяц назад продал свою дырявую, вот и барствует. Кушель подошла ближе, тусклый свет едва заметно очертил её силуэт. — Это уже вторая дочь, которую он продаёт. — Кто ж виноват, что они не могут ноги держать вместе, — хохотнул. — А Монс даёт много даже за дырявых. — Ясно, — кивнула Кушель. — Надо узнать, сколько платит Морэ. Пожелай мне удачи, а. — Удачи. Чует моё сердце, что в этот раз ты к нам надолго, Кушель.       Она дёрнула плечом. Кто знает, насколько её задержит это мрачное место, полное криков и стонов. Стянула с головы шляпу, тут их носят только головорезы. И её брат. Что, впрочем, разницы и не имеет.       По тёмному тоннелю прошла быстро, дорога знакомая. Когда впереди показался свет, сразу же раздались голоса и привычный шум улицы. Жизнь кипела, даже помещённая на самый низ, запертая между голодом и нищетой, словно две руки смерти крепко прижали её к себе. Пустая и холодная, как зимняя ночь.       Здесь тоже была площадь. Такие же влюблённые парочки, те же беременные с одинаково огромными животами. Только взгляд у всех был другой — животный, отрешённый, пугающе голодный.       Кушель обогнула криво уложенные доски, — видно, пародию на скамейки — свернула к боковым улочкам. Узким, как девичье запястье, тёмным и неизменно тихим. Пугающе тихим.       Работу можно было искать либо здесь, либо дальше, ближе к базару. Там обычно крикуны надрывно возвещали о том, что им нужны очередные трудяги. Кушель ходила по этим местам часто и знала все пути, дорожки, переливающиеся одна в другую.       Вдруг серая стенка странно дёрнулась, выгнулась ей навстречу. Девушка замерла, осторожно отступая назад. — Иди, куда шла, — сказал голос. — Не трону. Кушель кивнула. Когда проходила мимо, старательно не поворачивая головы, тень рыпнулась вперёд, алчно хватая её за руку. Это нормально, Кушель знала. Чужаков нигде не любят, поглядят и отпустят. — Ты не местная. — Я пришла в гости к брату. И мне нужна работа. — Кто твой брат? Кушель промолчала. — Ясно. Здесь нет работы. Вали наверх, принцесса. — Я найду. У Морэ ребёнок родился больной, а я внимательная и терпеливая. Я буду приглядывать. — Он найдёт из местных, — отрезал голос. Она не выдержала, повернулась, отчаянно сверкнув глазами. — А мне что прикажешь делать? Сдыхать? Наверху жрать нечего, а тут мне работу не дают, да? Чем я от вас отличаюсь, скажи? Родилась на ярусе выше, счастливая, что ли? Мужчина едва слышно усмехнулся. Пальцы крепче сжали её запястье. — Есть работа для тебя. Только не шуми.       Он вышел вперёд, и тусклый свет покрыл его худое, довольно красивое лицо, чуть поддёрнутое временем, карие, сверкающие глаза, большой рот и чёрную щетину, кое-где вкраплённую серебром. — Иди ко мне, — он приглашающее распахнул объятия. — Давай же. — Сколько? — сухо спросила Кушель, нервно сжимая пальцами подол платья. — Всё зависит от того, насколько ты умела, милая. — Я не…       Он подошёл ближе, опустил ладони на её плечи, заставляя замереть. Когда сухие, пахнущие табаком и коньяком губы накрыли её, оскверняя юность Кушель первым, лживым поцелуем, совсем не таким, как она могла бы себе представить, если бы вообще могла о чём-то мечтать, девушка лишь слабо пискнула и сдалась. Пальцы невольно разжали платье, а губы раскрылись, впуская чужой, мокрый язык. Она была словно за стеклянной стенкой, и сюда доносились только противные, чавкающие звуки, капающая слюна, утробное рычание. Широкие ладони накрыли её зад, крепко сжав его, кончик языка лизнул влажные губы. — Сколько? — повторила Кушель. Это было даже не страшно, просто противно и гадко. — Сорок, — выдохнул мужчина.       Неделя довольно-таки хорошей еды, немного сладкого, — Кушель обожает сладости — возможно, новое платье взамен этому, рваному.       Святые стены, разве этого мало? Кушель по-детски хихикнула, радушно расстегнув крохотные пуговки на груди. Просто надо будет сделать это быстро и сильно-сильно зажмуриться, когда станет больно. О великой и чистой она никогда не мечтала. Не умела. Он прижал её к стене, умело ухватив за тугие бёдра, прижался губами к белой шее. Что-то шептал: сбивчиво, загнанно, опаляя её кожу жаром своего дыхания. Кушель не слышала. Зажмурившись, она уже представляла тёплый суп, который сварит сегодня вечером, как нарядится в новое платье и пройдётся в нём по площади. Просто перетерпеть.       Что-то скрипнуло сзади, и их обоих накрыло волной чужого присутствия, как будто сорвали тонкую простынь, прикрывающую наготу. Коротко ругнувшись, мужчина оторвался от неё. — Тут занято, — гаркнул, недовольно всматриваясь в полумрак улиц. — Проваливай. — Я каждый день хожу здесь, — ответил ему бархатный женский голос, — никогда прежде никто не пытался меня остановить. Неужели посмеешь?       Кушель посмотрела на него. Нет, не посмеет. Резко выпрямилась, одёрнула задранное платье. И только тогда к ним подошла женщина, будто тактично ждала, пока Кушель приведёт себя в порядок.       Она была красива. Но не так, как светские дамы с блеклых картин, а иначе. Высокая, широкая в груди, втиснутая в поразительно белое платье, с волосами какого-то странного красноватого цвета с лёгкой проседью у висков. — Добрый день, — сказала она. Не ему. Кушель. Мужчина это сразу понял, кивнул и ушёл. Будто у улицы возник новый хранитель, более достойный. — Ты невинна? — спросила женщина, закуривая. Кушель слабо кивнула. — Хорошо. Со мной пойдёшь и получишь много денег, больше, чем он мог бы заплатить когда-либо. Тебе очень повезло, что я шла рядом. — А кто вы такая? — нахмурилась Кушель, ощущая, как едкий дым кружит ей голову. — Меня зовут Луиза Монс, — ласково произнесла женщина, покровительским жестом опустив руку на плечо Кушель. — Идём со мной, девочка, найду я для тебя работу.