Кушель.

      Он пришёл утром, вызвав немало удивления в зале борделя. До вечера мужчин здесь не было, даже помещение проветривалось после ночных попоек так, что мужской дух напрочь покидал эти стены. Он не делал вид, что приходит сюда часто, не улыбался, как прочие мужланы, пытаясь быть везде своим, не шумел, привлекая к себе внимание. Он просто сел на стул у дверей и, закурив уже изрядно потрёпанную сигарету, стал ждать.       Монс, учуяв едкий дым, закашлялась и вышла из своего укромного кабинетика. Едва увидела его, сразу прищурилась и недовольно покачала головой. — Мы закрыты.       Это звучало, как «проваливай». Он даже не пошевелился. Хотя, крутанув сигарету в пальцах, незаметно потушил её. — Не вижу причин прогонять старых знакомых. И я никогда не был вашим клиентом, — он посмотрел на неё, и уголки его губ чуть дрогнули. — Предпочитаю более цельный товар. — В таком случае ты опоздал, — решительно скрестила руки на груди, — аукцион случился две недели назад, а нового пока не предвидится. — Да-а, — протянул он, откидывая голову назад, — в последнее время так мало невинных девушек, что даже мне не хватает. — О, — усмехнулась Монс, — не играй в казанову, я-то тебя знаю. Тебя и твои происки, — она подошла к нему ближе и коснулась рукой сутулой спины. — Зол за то, что я утащила у тебя ту девицу? Милый, я категорически не люблю, когда кто-то трогает мои вещи у меня в доме. Так что говорить о девушках, которые так или иначе оказались подле меня? — Думаешь, я смею приходить в твой дом, чтобы требовать назад какую-то девку? — Ты же мужчина. Вы терпеть не можете, когда у вас что-то уводят. Но в этом я даже более мужчина, чем ты, и не смей требовать от меня чего-то, пока не уверен в том, что сможешь одолеть меня. И он вдруг засмеялся, вмиг помолодев на пару лет, несмотря на лёгкие морщинки в уголках глаз. — Держишь оборону, как капитанша Гарнизона. Брось, Луиза, мне плевать на эту девчонку, как, впрочем, и на весь твой хлам… При всём уважении я стремлюсь обладать только одной женщиной и, увы, она вряд ли раздвинет передо мной ноги. — Попроси меня, — её ласковый шёпот мягко лизнул кожу его щеки. — Давай, — Монс опустила руку ему на плечо и, придвинувшись ближе, торопливо произнесла: — Моя сила в этом городе так велика, что я могу получить любую женщину, только бы нашёлся мужчина, готовый заплатить. Итак, милый, сколько стоит твоя ненаглядная? — Пятнадцать человек, — сухо ответил он, отодвигаясь от неё. — Шесть сломанных рёбер, десять рук, три ноги… Банальная статистика, прости уж, но ты сама спросила. — Что… что это? — Смерти, раны и прочее дерьмо, которое случается во время вылазок за Стены. Мне не нужны твои бабы, Луиза, и я не охочусь за шансом засунуть в кого-то свой член. Единственная дама, заставляющая меня страдать, — свобода.       Луиза сдержанно кивнула. Ей пришлось даже напряжённо вздохнуть, пытаясь привести себя в порядок и снова обрести потерянный контроль. Если ему тут ничего не надо, то какого дьявола он здесь? Утро редко бывает добрым, в Подземелье тем более. Этот бизнес — гнилой и пахнущий спиртом — конечно, приносил больше денег, чем та же лавка пекаря, в которую никто не шёл, но… Умирающие от голода рано или поздно тоже перестанут желать узреть под собой стонущую шлюху. И что тогда? Монс хотела бы верить в то, что однажды будет солнечно, всё переменится, и она снова сможет подняться. Продала бы всё к чертям, купила бы себе красивое платье в пол — такое, чтобы в Сине с ума сошли, — пошла бы по главной улице. Вышла бы замуж, сидела бы сутками книжки читала, благо умеет, да болтала с кухаркой за широким столом. Но нет. Никогда. Она даже мечтать себе запрещала, потому что тут даже не крах надежд и не отъявленный пессимизм. Банальное ощущение реальности: так бабочка, помещённая в банку, перестаёт биться о стены, то ли устав, то ли осознав всю бессмысленность одиссеи. — В таком случае я несколько удивлена… — Не понимаешь, почему я пришёл? — Именно. — У нас тут намечается кое-что. Скромное празднество, понимаешь, к чему я клоню? — И вам нужны женщины, — Луиза снова говорила тем коммерческим, не знающим противостояния тоном. — Сколько? И когда? — Как всегда суетлива, — хмыкнул он. — В четверг. У тебя будут трое? Не волнуйся, нас не так уж и много — статистику ты слышала, — лёгкая усмешка, но карие глаза остались непроницаемыми. — Я позабочусь об этом, — Монс пощупала рукой под столом и вынула от туда пачку сигарет, вспыхнул слабый огонёк. — Может, к четвергу и новенькая будет. — Та самая… — А? Нет. Мне обещали продать мелкую совсем, — она шумно затянулась, — там какое-то неладное дело в семье. Кажется, седьмая девочка, а в семье вообще жрать нечего. Вот старшую и отдают. — И говоря: «мелкая совсем», ты имеешь в виду?.. — Одиннадцать или двенадцать. — Монс…       Луиза вскинула бровь, пытаясь надрывно не засмеяться. Даже получилось отодвинуть сигарету от лица, ощутить, как лёгкие заполняет дым, и, медленно моргнув, продолжить на выдохе: — Ничего. Нарядим, накрасим… сгодится. И не смотри на меня так. Не смей. Это уж не моя вина в том, что жрать нечего и мы дохнем точно мухи. Давай, скажите мне, господин… майор Разведки, есть ли выход, ну, хоть какой-нибудь, из этого проклятого ада? Нет? Молчите. Я как-то спала с одним офицером, он тоже молчал. Вы все молчите. А мы умираем. И знаешь, что? — она внимательно посмотрела ему в глаза. — Мне плевать на то, сколько девочек пострадает, если это хоть немного продлит моё существование и поможет мне не сгнить здесь. Понял? А теперь…       Она бы точно сказала что-то ещё, но дверь так резко хлопнула, выпуская горячий запах свечей, что Луиза захлопнула рот, мрачно затянувшись сигаретой. Бросила взгляд на мужчину и тут же ругнулась: слишком напряжённым было его лицо. Слишком.       Чёрт.

***

      Кушель слышала разговор, но не вникала в его суть. Говорили слишком быстро и непонятно, а ей, откровенно сказать, было всё равно. Она сидела на кровати, греясь зажженной свечой, и слушала, как стучат подошвы проходящих мимо её комнаты людей.       Скромный уголок, где обитали она и ещё три девушки, был в полуподвале, и маленькое окошко выходило на узкую улочку. С той стороны это выглядело так, словно в подземелье подземного города кто-то жил и даже иногда зажигал свет. Шумливые мальчишки иногда, присев на корточки и сощурившись, пялились в окошко. Завешивая стекло пыльными тряпками, Монс пыталась прогнать их, но тряпки падали, а мальчики возвращались.       Кушель болтала босыми ногами, свесив их с высокой кровати. Настроение было хорошее. Даже странно. Луиза спорила с кем-то, изредка повышая голос, пахло дымом. И очень захотелось есть. Даже в животе утробно заулюлюкало. Кушель, прижав ладонь к животу, спрыгнула с кровати и так же, как и была, босая, пошла вон из комнаты.       Открыла дверь и — наверное, так было суждено где-то далеко-далеко, как бы ни на Небесах в бредовом разговоре между Марией и Розой — встретилась взглядом с мужчиной, стоящим прислонившись к столу.       Его тёмные волосы были растрёпанны, лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме такой жизненной усталости, свойственной людям, пережившим больше, чем считалось нормальным. Кушель немедленно вспыхнула, но взгляд не отвела.       Он. Это был он.

***

— А вот и яблоко*, — еле слышно сказала Монс и тут же улыбнулась. — Хотела отдохнуть перед ночью, а мы тут расшумелись? Прости, девочка, гости к нам приходят редко. Такие — тем более.       Кушель не посмотрела на неё, даже не моргнула. Стояла, как заворожённая и пялилась — иначе не скажешь — на мужчину, чувствуя, как нещадно краснеют щёки. Ну и ну. — Кажется, майор очаровал нашу девочку, — не скрывая недовольство, прошелестела Монс.       Это не было очарованием, что вы. Кушель тряхнула головой, приводя себя в чувства. Слишком часто с тех пор, как она встретила его в проулке, вспоминала руки, губы, обжигающие её рот, грубые жесты, требующие от неё всего того, что она могла бы дать, если бы умела.       Он ей даже снился: пахнущий дымом и вонью улиц, хриплый до мурашек, смотрящий на неё так, словно она не пустое место и в самом деле стоит сорок монет. Или больше. Луиза просит за неё семьдесят. Кушель иногда кажется, что в тот день она стояла у большой развилки, от которой вся её жизнь и поменялась. Может (но она искренне не желает в это верить) это был неправильный выбор? — Я вас помню, — сказала Кушель, распрямив спину уже привычным выставляющим вперёд округлую грудь движением. — Сорвавший.       Мужчина провёл рукой по рубашке, смахнув серую пыль. — Кто? — Так мы называем тех, кто нас впервые поцеловал. Сор-вав-ший.       Она даже не заметила, как легко причислила себя к некой группе и кинула броское «мы». — Это была честь. — Честь? — Кушель откинула волосы назад. — Вы хотели меня прямо там, на улице, это тоже честь? — У Разведки много синонимов чести, — хихикнула Монс, очевидно успокоившись. — Что ж, мне надо разобрать бумаги и подготовить зал к вечеру. Эй, Олимпия, налей гостю, если он захочет, но ничего более. Ничего!       И она, изящно покачав рукой на прощание, скрылась в кабинете, оставив их двоих на растерзание друг другу среди спёртого воздуха и ощущения абсурдности всей ситуации. — Значит, Олимпия? — Да. — Красиво. Если это правда, твоё имя. — Это моё имя. — Красивое. — Вы повторяетесь.       Он засмеялся. Зубы у него были крупные и очевидно совершенно здоровые. Кушель украдкой принюхалась, пытаясь ощутить тот противный запах, что знала прежде, но не смогла. Сегодня он пах табаком и сталью. Терпко. — Я соврал твоей госпоже, — признался, поднимая на неё взгляд. — Я, действительно, хотел увидеть тебя. — Я стою ныне семьдесят монет. — Меня не интересуют шлюхи. — Но вы, зная, кем я стала, всё равно заявились сюда. Это так глупо. — Смотри-ка, прошёл месяц, а ты уже говоришь на манер Монс и прочих. Жду, когда ты выйдешь сюда в красном платье и закуришь первую сигарету. — Ждите. — Я знал, — кивок. — Знал, кем ты стала и что мне нечего ловить, но даже так не смог удержаться. Мне было любопытно. Олимпия. Если это твоё имя. — Моё. — Я знаю вашу традицию. — Но не стоит в неё лезть, — Кушель улыбнулась. — Вы увидели меня? И как вам? — Ты, кажется, стала выше. — Глупости. — Я старый человек, Олимпия, нам свойственно ошибаться, разглядывая молодых. — Ох, — она глубоко вздохнула. — Сколько вам? — Тридцать девять. Я явно гожусь тебе в отцы. — Вас ранее это не смущало.       Её клиенты старше даже его. Оттого сетование звучат глупо и нелепо. Кушель пытается не смеяться. — Ранее было темнее, чем сейчас. Я вглядывался в полумрак проулка и никак не мог разглядеть твоё лицо.       И он сделал шаг вперёд, резко схватив её за локоть. Не обращая внимание на то, как она напряглась, приблизился. — Ты такая юная. Совсем девочка. Жаль. — И это всё?       Кушель надменно вскинула голову и, быстро согнувшись, взмахнула свободной рукой. Он, разглядев злобу в её глазах, вовремя увернулся и перехватил руку. Притянул Кушель к себе, цепко обнимая за талию. — Тише. У меня нет желания ругаться с Монс. Эта сука кусается. — За такие вещи, сударь, надо платить.       Сцепив зубы, Кушель дёрнулась вперёд и двинула ногой, целясь ему в бедро. Но он, ухмыльнувшись, развернул её, как куклу, и прижал животом к столу. — Ты слишком яростна для продажной девки. Кто научил?       Она промолчала. — Были учителя? Знаешь, — он задумчиво закрыл глаза, — когда ты хотела мне врезать, клянусь, ты мне напомнила одного человека… Но ладно. Что ж, — сухой смешок. — Мне пора.       И словно ненароком проведя пальцем по её шее, он отошёл в сторону. У самой двери вдруг замер, точно решив, что осталось что-то недосказанное, но требующее внимание, обернулся. Кушель стояла спиной, не шевелясь, но даже так он ощущал, как вскипал её гнев. — Меня зовут… — Зачем? — перебила она. — Мне всё равно, как вас зовут. — Это лишь ответный жест. Ты представилась. Кушель повернулась. — Якуб**, меня зовут Якуб.