Кушель.

      Попойка в Легионе — событие редкое, оттого и масштабное. Запылённая комната в западном крыле главного корпуса на один вечер становилась главнее кабинета командора. Сюда, гремя бутылками, сходились рядовые, довольные тем, что наконец-то расслабятся. Офицеры, чинно постукивая бокалами, разваливались на опасно хрустящих стульях, поглядывали по сторонам. Иногда взгляды задерживались на стенах и, словно вспомнив что-то, солдаты молчали. Трещал огонь в камине. Скрипела дверь, пропуская новенького, и снова звенело стекло. Всё в порядке. Они внутри стен.       Внутри.       Из скудных запасов кухни выудили всё самое лучшее. Хлеб — свежий, правда, свежий — корочка хрустит в руках, когда надламываешь; ароматное масло, чуть жирное, стекает по округлой банке; спелые томаты — сок брызгает и пачкает рубашку; запечённая рыбина: мелкая, серая, как серебро, и такая же блестящая.       Если бы их спросили: «а что празднуете?», то никто не смог бы ответить. Учитывая результаты недавней вылазки, лучше уж устраивать поминки. День рождения? Чей? Стоило бы заглянуть в календари, либо вспомнить памятные даты, но здесь не было тех, у кого столько сил, и не нашлось тех, кому мало для причины просто одного желания напиться.       Три девки из борделя Монс — выряженные, как артистки в местном театре, — болтали ногами и языками. Мозолистые руки солдат хватали их за плоские задницы, сжимали груди, виднеющиеся под полупрозрачными платьями. В комнате звучал гул бесед, гаденький смех и приторные усмешки женщин.       Кушель сидела на подоконнике, прижимаясь оголенной ступнёй к спинке кресла. У неё в руке был бокал с кислым вином, а лямка бледно-розового платья спала, оголив грудную клетку. Пригубив гадостный напиток, она бросила взгляд из-под опущенных ресниц на присутствующих.       Ещё только войдя сюда, они уже распределили клиентов. Каждой — трое. Это даже мало. Иногда девочки говорили, что в лучшие времена у Монс одна могла взять шестерых. Но эти времена прошли. Впрочем, здесь чисто и вкусно. Ребята были смешливые и умильно краснели, когда девушки кокетливо облизывали палец, обмакнув его в масло. Только он не краснел. И Кушель это смертельно раздражало.       Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги вперёд. Опустошённая наполовину бутылка стояла рядом. Иногда он поднимал голову, чему-то ухмылялся. Его не волновала ни общая пьянка, ни чьи-то весёлые рассказы, ни полуголые девы. Даже Кушель, сидящая напротив, казалось, была для него не важнее бутылки.       Девушка нахмурилась. Как… Как же его зовут? Она надменно пыталась сделать вид, что забыла. Проявить гордость даже для самой себя. Глупости. Его имя она произнесла в своей голове сотню раз, и каждый раз что-то замирало внутри.       Якуб. Смешное имя. Смешное и редкое. Она никогда прежде такое не слышала. Имя приятно хрустело на языке и запиралось на замок. Даже тот факт, что она думала о нём, а он — сукин сын — даже не смотрел в её сторону, чертовски возмущал Кушель. Вопреки всему, даже вопреки самой жизни, она до сих пор была той капризной девочкой, что любовалась сиренью рядом с бабушкой.       По комнате волной пронёсся смех и полилось вино, разлетаясь багряными каплями вокруг. Кто-то наклонился к Кушель и, дыхнув на неё приторным запахом спирта, коснулся колен. — Как звать, принцесса? И началось. На-ча-лось. Кушель вскинула голову так, что волосы сразу же идеально отпали назад, а лямка спустилась ещё ниже. — Олимпия, — почти по слогам. — Я могу звать тебя «Лим»? Она засмеялась притворно звонко. — Нет, только Олимпия. Рукой коснулась его плеча, не упустив момент, провела пальцем по мочке уха. Облизнулась, чуть поддавшись вперёд. В разрезе, обрамлённом кружевами, возникла её округлая белая грудь. На щеках солдата появился прелестный румянец. Кушель хихикнула, хищно облизнувшись. И подняла голову. Якуб смотрел на них, чуть прищурившись. Когда Кушель заметила его взгляд, то он лишь приподнял бутылку и криво улыбнулся. — Может пойдём… пойдём? — парень смущённо взял её за руку. — Я имею в виду… в комнату. Другую. — А? — она посмотрела на него, пытаясь снова войти в образ, но сама ощущала, что пропал и шелковистый тембр и взор, полный ласки. — Зачем? Юнец покраснел до самых ушей, ясное дело внутри у него всё трепетало и срывалось в пропасть воображаемых безумств. — Зачем? — повторила вопрос, даже не смотря на него.       Кушель не была дурой. И все уроки принимала легко и надолго. Она уже поняла, что правда хороша. У Монс кормили плохо, но часто. Как на убой. Кушель за полгода работы приобрела те аппетитные изгибы, что так и манят мужчин, заставляя оборачиваться. Из-за масел и ванн её волосы стали лучше и теперь походили на чёрный бархат. Взгляд светло-серых глаз казался мистическим и приковывал к себе. Другие вяли от этой работы, поражённые то ли усталостью, то ли грязью разврата. Кушель же была из тех поразительных людей той породы, что лишь крепнут, когда их окунают в выгребные ямы реальности. Конечно, она знала, с каким бредовым вожделением смотрит на неё этот солдат, как сжалось у него всё внутри, там, в штанах, как пульсировала кровь в висках. Знала. И ей было плевать. Лица мужчин уже месяц или два — просто размытые пятна. Светлые, тёмные — плевать. Грубые руки, вонь пота и мочи, гнилые зубы, липкий язык и запах перегара, быстрые движения, проникновение члена, суета, смятые простыни, рычание, белёсая жидкость у неё на бёдрах. Следующий.       У них не было ни лиц, ни имён. Разговаривали с ней, ожидая ответ, или слушая что-то, только двое. Один — тот первый, другой — тот, что обучал. Со стариком было даже забавно. Кушель, игриво закидывая ногу на ногу, внимала его противным речам про жену, про её катастрофическую неспособность родить. Он снова предлагал выкупить её у Монс, чтобы она, Кушель, крепкая и красивая — поразительно для бляди, выносила ему сына. Кушель хихикала и прижимала его к кровати своим телом. Пока они болтали, она раз десять мысленно выдавливала ему глаза, отрезала яйца и звонко смеялась. Во время полового акта, взволнованная своим воображением, она могла получить какое-никакое удовольствие, оттого всегда искренне улыбалась, когда старик приходил к ней. Это, конечно, чисто Аккермановское. Глупые мужчинки считают, что это она шлюха, что это она — вещь, дыра в куске мяса. Но, боже мой. Это ведь они давали клятвы жёнам, они целовали руки своим дамам, они не могли прожить без неё, без её постановочных стонов, вскриков, кокетливых взоров. Это они — сильные и умные — были готовы платить, ждать, суетливо сбегать, только бы Кушель раздвинула ноги. В комнатах у Монс было много шлюх. И у всех у них были члены.       И вот — мальчишка. Солдат. Зачем вообще смотреть на него? Кушель прекрасно знала, что он абсолютно точно и бесповоротно её. Сейчас она встанет, чуть-чуть склонит голову, и он, как верный пёс, последует за ней. Легко. Она даже на мгновение представила его рядом: старательный, как и все молодые, слишком быстрый, верит, что секс — это просто вставить. Глупый, глупый. С ним можно будет самую малость поиграть. Но не сегодня.       Потому что, чёрт возьми, он здесь. Дышит и существует. Пьёт так, что уже пора валяться в углу, а он трезв и серьёзен. Смотрит то на пол, то на окно, то на других, то снова на пол. Кушель хотела, чтобы он снова посмотрел на неё, до боли в дёснах мечтала о простом взгляде. Это было бессмысленно, глупо, так по-детски, но ничего поделать с собой она не могла. Боги. Она была этим мальчишкой в какой-то мере. Хаха. Вот она, умелая и хорошенькая, молодая и сочная — как спелое яблоко, но в его взгляде нет этой жажды обладать, что сияла в очах прочих мужчин. Якуб просто смотрел. Пол, окно, бутылка, Кушель, пол. Никакой разницы. Сукин сын.       Кушель скоро семнадцать. Она грязная девка, воровка, случайно выжившая тварь. Но она Аккерман. И ныне и впредь. И вовеки веков. И только потому, что она Аккерман, Кушель резко спрыгнула с подоконника, не удостоив солдата и взгляда, прошла через комнату, мимо полусонных, но всё ещё пьющих рядовых, и застыла у самых его ног. — С кем вы проведёте ночь? Якуб вскинул голову. — С собой. — Я имела в виду… Он усмехнулся. — Меня мало волнуют женщины. Тем более такие. Хочешь, чтобы я выбрал? Что ж, — он чуть приподнялся, скрестив ноги. — Кто у нас сегодня? Младшая Ну — слышал, ещё до прихода к Монс она трахалась со всеми, блондинка… слушай, а она не пузата? Уж слишком платье широкое. И ты, — Якуб поднял на неё взгляд и осмотрел, словно расценивая. — Прости, но целовалась ты отвратно, не уверен, что прочие твои навыки лучше. — Монс считает, что вы имеете страсть только к девственницам. А ещё, что это вы были первым у сестёр Ну. — Забавно. — Что? — Слухи распространяются слишком быстро. Ты же понимаешь, девочка, что я могу сказать «да», могу сказать «нет». И ты никогда не узнаешь правду. — Старик Ну один из тех, кто яро против Разведки. Конечно, мало кого волнует мнение крысы из Подземелья, но он довольно известен и умеет собирать вокруг себя людей. Не трудно догадаться о том, что вам в Легионе такое не по душе. Вы не стали бы его убивать, так обычно поступает Полиция. Разведка должна действовать более мягко, но в тоже время бескомпромиссно. — Считаешь, что я переспал с его дочерьми, чтобы старик Ну нашёл более важные дела, чем выступать против Легиона? Кушель кивнула. — А ты умна. — Что, не ожидали? — вышло слишком звонко, даже радостно. — Немного. И он вдруг встал, слегка покачнувшись. — Пойдём. Она растерянно посмотрела на него. — К-куда? — Какая тебе разница? — Но я… Он опустил ладонь ей на плечо. — Я же сказал, — Якуб чуть прищурился, — спать с кем-то из вас я не собираюсь. Просто пошли со мной, не волнуйся.       Якуб повёл её по мрачным коридорам корпуса, чуть подсвеченным факелами и свечами. Иногда они проходили мимо крошечных окон, из которых лился голубоватый свет луны. По пути им встретился только солдат, куривший в проходе. Заметив Якуба, он резко выпрямился, отдал честь. Они прошли под небольшой аркой, скрытой в полутьме. — Я знал, что ты придёшь. Кушель прислушалась. — Почему? Якуб заговорил медленно, делая долгие паузы. — Монс… она терпеть меня не может. У неё, кажется, зубы сводит от мыслей обо мне. Она бы хотела навредить мне даже мелкой пакостью. Луиза прислала тебя сюда, прекрасно понимая, что я не трону тебя. — Почему? — Олимпия, даже если ты станешь последней девушкой на земле, я не дотронусь до тебя. Я ненавижу, когда у меня что-то берут, а затем возвращают испорченным. Мы с Луизой даже в чём-то похожи.       Они поднялись по винтовой лестнице вверх. Потолки были такие низкие, что обоим приходилось горбиться, чтобы пройти. Кушель взволнованно оглядывалась по сторонам, цепляя взглядом разные детали: плесень внизу на камнях, пыль и паутину, редкие картины, криво висевшие в самых неожиданных местах. Но чаще всего она смотрела на спину впереди идущего мужчины. На нём была помятая белая рубашка, серые брюки и тугие чёрные ремни, оплетающие тело, как кокон. — Больно? — спросила она, пальцем поддев ремень на спине. — Отметины всегда остаются. — Зачем они? — Помогают держать равновесие, когда я в воздухе. — Но сейчас вы не в воздухе. Якуб остановился. — Я видел титанов. И мне хватает этого, чтобы всегда быть настороже. Когда они пробьют Стену, я хочу быть готов. — Глупости, — Кушель качнула головой. — Этого никогда не будет. Мария охраняет наш покой так долго… — Так долго, что пора думать о том, что может случиться позже? Олимпия, ты же явно не дура и понимаешь: в мире ничего вечного быть не может. Стены - это, конечно, здорово, но видела бы ты титанов. Они огромные, мощные, пустые. — Вы боитесь? В его глазах промелькнуло что-то, будто он задумался, хотя прежде эта вещь казалась ему крайне очевидной. — Да.       И толкнув рукой тяжёлую железную дверь, он пропустил её вперёд. Кушель оказалась на узком куске крыши, огляделась, замечая и высоту, и шаткую перегородку, и тут же вцепилась в первое, что попалось под руку. Ладонь у Якуба была тёплая, кожа жёсткая, вся в мозолях. — Прислонись к стене, — велел он.       Кушель послушно прижалась к холодной, почти чёрной стене, хотя при свете дня она была серой, как её глаза, и расслабилась. — Иногда я прихожу сюда, чтобы покурить и посмотреть, — Якуб поднял руку вверх и провёл по воздуху, словно фокусник перед представлением. — Разве это не прекрасно?       И она увидела. Россыпь далёких серебряных звёзд, переливы на тёмно-синем небосводе, округлую, как монета, луну. Ощутила, как губы, дрогнув, растянулись в улыбке. — Это прекрасно, — голос слегка дрогнул. — Я знал, что тебе понравится. Когда увидел тебя там, в проулке, подумал, что ты любишь звёзды. — Да вы романтик, — рассмеялась Кушель. — И когда у вас возникли такие мысли? Когда лапали меня или чуть раньше? — Я всего лишь мужчина, Олимпия. Старый, усталый вояка. Я видел звёзды там, — кивок в сторону Стены, — видел их здесь. Видел женщин, что торгуют рыбой у Марии, видел красавиц на балу у меценатов, видел девушек младше тебя, но владеющих мечом так, что перехватывало дыхание. Я видел так много, что большинство вещей просто перестало меня волновать. Но в тот день я ощутил что-то странное. Будто снова вернулся в детство и случайно заглянул в окно соседского дома. Было темно, но я давно научился видеть всё, едва взглянув. И Якуб повернулся к ней. Его лицо было спокойным, а в глазах отражался свет звёзд. — Мои родители не были богаты, но мать работала гувернанткой в одной хорошей семье. И мне очень повезло: меня обучали многим вещам, я общался с приличными людьми и видел достойных. Однажды я пришёл к матери на работу. Там были гости, и мне пришлось прятаться в саду. Там я встретил зрелую даму, что угостила меня леденцами. Позже я узнал о том, что это была одна из самых умнейших и влиятельных женщин мира. У тебя с ней практически одно лицо, только моложе. И ты же прекрасно понимаешь, о ком я говорю. — Нет, — слишком быстро, чтобы это походило на правду. Якуб ухмыльнулся. — Это твоя бабушка? Кушель вздрогнула. — Рут Аккерман… кто она тебе?       Чтобы снова дышать, пришлось сжать кулаки. Странная система, не имеющая смысла и логики, помогла Кушель придти в себя и хотя бы не упасть, теряя сознание. Впрочем, эффектный обморок помог бы отвлечь его от расспросов. — Прекратите. Эти вопросы не имеют никакого смысла.       Здание высокое, если она развернётся и толкнёт его, то он точно умрёт. Надо просто решиться. После падения с такой высоты нет ни шанса на спасение. Возможно, от решимости Кушель зависит вся её жизнь. Этот человек, этот невозможный человек должен сдохнуть, потому что никто не может быть жив, зная о том, кто она такая. Это правило. — Хочешь убить меня? От неожиданности её глаза резко распахнулись, и она, сглотнув, посмотрела на него. — Совсем забыла про ремни? Давай, девочка, толкни меня. Мне хватит двух секунд, чтобы нажать на рычаг и выпустить трос. А насколько быстра ты? — Вы ужасны. — Каково это: быть наследницей великой семьи, жить в роскоши и любви, а потом упасть на самое дно, став шлюхой? Что ты ощущаешь, когда на тебя кончает мразь, которая прежде была готова сдохнуть ради службы на твою семью? Ничего не сжимается у тебя внутри? — Вы ужасны. — Ужасна твоя жизнь. Мои вопросы даже не подчёркивают это. Скажи мне, что ты чувствуешь, когда знаешь, что тебя ждёт ночью, при этом помня, что было с тобой в прошлом? Тебя разрывает на части от боли? Или это обида? — Замолчите. — Тебе обидно, потому что ты так низко пала или потому что тебя вынудили так пасть? — Закройте рот!       Кушель схватила его за плечо и развернула к себе, игнорируя и узкое пространство и то, что он был сильнее её. Внутри девушки вспыхнуло что-то: странное, больное, пугающе сильное. Она стиснула зубы так, что не разжать и домкратом. Когда заговорила, слова давались трудно, а рот раскрывался, будто через силу. — Вы ничтожество. Вы ничего не знаете о том, кто я и что пережила. Ей-богу, я убью вас, если вы раскроете рот или скажете кому-то о том, кто я. Можете кичиться своими двумя секундами, но, поверьте, мне хватит и одной. — Как тебя зовут? — Идите к чёрту. Якуб склонил голову набок и, легко перехватив её руки, притянул Кушель к себе. — Я никому не скажу, кто ты. Даю слово. Я буду звать тебя «Олимпия», буду делать вид, что ничего не было. Ты веришь мне? — Вы мне отвратительны. Он рассмеялся, прижимая её к себе. — Имеешь полное право. Я хочу понять тебя, девочка, но точно не хочу обижать. Кушель судорожно вздохнула, когда его тёплые ладони обхватили её лицо. — Я просто дурак, который потерял себя где-то за Стеной, — Якуб провёл пальцем по её виску, отодвигая чёрные пряди. — И иногда мне кажется, что это просто один большой кошмар. Я забыл, что некоторые вещи причиняют боль. Когда твои друзья погибли в пасти монстра, то чувства перестают иметь значение. Я не вежлив и уж тем более не тактичен. Но… — он замер, чувствуя, как слабый ветер коснулся их. — Но я бы хотел получить хотя бы каплю твоего доверия.       Закрывая глаза, Кушель чувствовала его дыхание на своём лице, руки, бережно держащие её, и терпкое чувство, приходящее к нам по вечерам, когда всё в прошлом и наконец-то можно немного расслабиться.