Кушель.

      Холодная ладонь со всего размаху прошлась по щеке, оставляя пунцовый след. — Идиотка! Чёртова блядина!       Она как-то совершенно по-детски попыталась пригнуться, прикрыв себя руками, но тут же была схвачена под локти. Обернулась, несмотря на дрожь во всём теле. Ивель держала её с непроницаемым, даже слегка скучающим лицом. Так она хватает своих детей, когда они шкодят: ни одной эмоции, даже усталости, сплошное равнодушие.       Кушель упрямо прогнулась и мотнула головой, отбиваясь от крепкой Ивель, как от надоедливого пса. — Ах ты чертовка! — взвыла Луиза и схватила её за волосы так крепко, что шея резко окаменела, а волосы натянулись как тросы. — Жрёшь, значит, ссышь тут, а работать не работаешь?!       Она орала давно. Кушель даже не смогла переступить порог, как цепкие пальцы Монс схватили её и поволокли в кабинет. Там после долгих вздохов и всяческих попыток сдержаться, Луиза сорвалась. — Ты что должна была сделать, дрянь?       От ударов горели щёки, а волосы словно вырывали из головы. Кушель смогла только прошептать: — Я… была в Легионе… — О да, — кивнула Ивель, усмехнувшись.       Это, вообще, не было тайной: в борделе тайн не могло быть. Стоило Кушель выйти вместе с Якубом, как все зашептались, завозились, задумались. Это была простая цепная реакция, и как всё физическое, она возымела итог: синяк под глазом, боль в голове и оплёванное платье. — Может, ты что-то не поняла, — мягким голосом пропела Луиза, наклоняясь к Кушель. — Или я неверно пояснила тебе, девочка. Но ты моя. Ты живёшь в доме, что купила я; ты ешь еду, за которую расплатилась я. Будет моя воля, и ты сдохнешь от сифилиса через месяц. А если ты будешь меня радовать, то скоро станешь богатой и известной. Понимаешь, Кушель? Я ведь не прошу многого. У меня есть дом, есть некоторые деньги, и всё это я от всего сердца вкладываю в наше общее дело. Мне, как и всем, хочется есть и спать. — она провела указательным пальцем по лбу Кушель. — Ты умная девочка. Ты должна понимать, что раз я даю вам кров, вы должны мне платить. У тебя есть монеты, а?       Кушель молча сжала зубы. — Нет, у тебя ничего, кроме умения раздвигать ноги, нет. Поэтому, когда я говорю тебе идти и работать, ты идёшь, как послушная девочка, и работаешь. — Луиза опустила руки на рубашку Кушель, слегка сжала ткань пальцами. Покрутила пуговицу. — Идёшь и работаешь… — и она стала быстро расстёгивать пуговицу за пуговицей. — Ну, что тут непонятного? — Я просто… — Мне сказали, что ты была с ним, — быстрый взгляд, полный презрения. — Прогулки с этим человеком я не могу назвать работой, даже если очень захочу, — Монс широко улыбнулась и, чуть приподнявшись, стащила рубашку с девушки. — Милая, милая Кушель, я не знаю, в каких сказках ты обитаешь и на что надеешься, но такие, как он… ну, скажем так: вставляют во всё, что имеет дырку. Ни капельки не удивлюсь, если он захочет трахаться с титаном, — она премерзко хохотнула.       Кушель чуть наклонила голову, чувствуя, как боль отступает. Вместо неё пришло старое чувство, позволяющее ей так долго, вопреки всему, быть живой. — Пусть он спит со всеми, мне какое дело? — Что?.. — Луиза улыбнулась, но чуть иначе, будто бы грустно. — Ты слишком молода и не всё понимаешь. — Того, что я понимаю, мне достаточно.       Монс взмахнула рукой, и, как на автомате, стальная хватка Ивель разжалась. Кушель, невольно ахнув, рухнула на пол. — Снимай юбку.       Кушель качнула головой. — Снимай, — устало повторила Луиза, скрестив руки на груди. — Эй, что у тебя там под низом? Чулки? Бельё? — Чулки.       Не дожидаясь приказа, сильная и наученная всему материнством, Ивель, захватив конец хлопковой юбки, потянула её на себя. Другую руку женщина опустила Кушель на грудь, одновременно и удерживая, и успокаивая. Аккерман коротко ойкнула, дёрнулась, желая прикрыться. — Вот и хорошо, — равнодушно произнесла Луиза, когда девушка, стыдливо обхватив колени, осталась в одних старых, дырявых чулках. — Чарли занят в городе, поэтому сделать это придётся мне.       Чарли — напарник. Пузатый мужчина ростом в полтора метра, умеющий возникать и пропадать в самые неожиданные моменты. По слухам, большинство девушек обучал именно он. Луиза как-то в шутку бросила, что после такого уродца любой кажется красавцем. Девушки добродушно рассмеялись, а Кушель ощутила странных страх, таящийся в ней ещё с самого детства, когда тётя рассказывала старые сказки. Монстр, которому все доверяют, самый страшный монстр. Позже она поняла, что чутьё снова не подвело. Чарли был славен не только уроками, счетами и непостоянством. Он умел играться с товаром так, что целость его оставалась изумительной. Владел навыком, достойным палача.       Чарли избивал девушек так, что не оставалось следов. Об этом знали все и принимали как такую же данность, как обед или ужин. Чьи-то крики посреди дня, свист розги, заплаканное лицо, брошенное в углу полотенце. Это было простым дополнением нелицеприятного натюрморта их жизни.       Кушель он по каким-то одному ему видимым причинам не трогал. Но остаться здесь целой — это, конечно, сказка. Луиза, бьющая преимущественно словом, умела владеть кнутом столь же блестяще.       Медленно застучали каблуки, приближаясь вначале к столу, затем к высокому шкафу. Хлопнула дверца. — Расслабься, — шепнула Ивель. — И закуси губу.       В детстве её никогда не наказывали. Вопреки, общему мнению о строгости Рут, она терпеть не могла применение силы. Однажды, увидев, как отец замахнулся на Маркуса, она долго кричала и возмущённо качала головой. Самое большое наказание в их семье тогда — остаться запертой в комнате. Тётушка Эстер пару раз закрыла Кенни за плохие оценки и ужасное поведение. Он потом неделю обиженно игнорировал все её замечания: и оттого был заперт ещё на день.       Это сейчас Кенни — бродящий пёс, бандит и мерзавец. А тогда, очень давно, он был всего лишь мальчишкой. Кушель закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но, казалось, сейчас они были её спасательным кругом.       Удар прошёлся по спине странной волной: резкой и настолько неожиданной, что Кушель не удержалась и вскрикнула. — Мне казалось, ты будешь молчать, — заметила Луиза, поглаживая плеть. — Ты явно не болтлива.       Она ударила снова между лопаток, вынуждая Кушель прогнуться. Руки, не выдержав нагрузки, дрогнули, и девушка упала на пол. — Прости, я не умею не оставлять следов, как Чарли. Но ничего, некоторые такое любят.       Монс била, чуть задерживая руку в воздухе, оттого плеть опускалась плавно и рассекала больший участок спины.       Кушель судорожно пыталась вцепиться во что-то, захватить. Она ошалело искала кусок ткани, тряпку, рыскала руками по полу. И в итоге униженно вцепилась в сапоги Ивель. Ей было просто необходимо сжимать, чувствовать связь. Когда по спине потекли тонкие струи крови, она закрыла глаза, окончательно отрываясь от реальности. — Впрочем, я не знаю, что нравится ему.       И удары пошли быстрее, точно сама мысль о Якубе разжигала в Луизе дикую ненависть. Кушель била крупная дрожь, а боль уже не таилась в спине, а раскатами грома бродила по всему телу. — Судя по слухам, он любит… уродство.       Это был чистый, безусловный ад. Кушель не ощущала ничего, кроме боли, единой сплошной боли. В голове, раздирая сознание на части, стоял лютый рёв. Она не знала, что происходит и почему с ней. Всё было чёрным, мрачным, безумным. — Госпожа…       Луиза замерла. В её взгляде, что она обратила к Ивель, сверкала ярость. — Остановитесь. — Не указывай мне, Ивель. — Ещё несколько ударов, и она не сможет работать пару недель. — Она и так работает меньше и хуже других. — Прошу вас, — Ивель опустилась рядом с Кушель и внимательно осмотрела спину, напоминающую кусок окровавленного мяса, на котором бугрились бордовые разводы. — Этого достаточно. Вас злит не она, а этот мужчина. Поэтому, ради всех святых, довольно.       Тонкие губы Монс скривились. — Он ни капли не волнует меня. У неё была работа, и она её не сделала. Наказание за подобное — удары плетью. Или ты тоже забыла? — Никак нет, мадам, — робко выпалила Ивель. — Но, мне кажется, что для неё достаточно. Не волнуйтесь, я обработаю раны. — Да-да, — закивала Монс, вздохнув. — Да-а. Не позволяй ей одеваться, Ивель. Она сегодня была слишком высокомерна со мной. Два дня ей не следует носить ничего, кроме того, что на ней. — Но, мадам! — Гордость вам непозволительна, — ещё тяжелее вздохнула Луиза. — Только обнажив себя, вы обнажите смирение. Ну, или как там говорится у церковников?       Звонкий смешок вернул Кушель в чувства, и она распахнула глаза. Ничего — даже ненависти — в ней не было. Бесконечная боль, покрывающая всё тело, огонь, пожирающий спину в районе лопаток.       Самым диким было то, что она могла встать и ударить Луизу, ибо была сильнее её, но не смела. От отчаяния впервые за долгие годы пальцы сами сжались в кулак.

***

      Глаза никак не могли привыкнуть к жаркому пламени свечи у самого лица — такому близкому, что воск, стекая, падал на подушку.       Кушель подняла руки и осторожно подвигала пальцами. — Очнулась? — спросила её Ивель, с грохотом опуская на пол медный таз, вода из которой с плеском пролилась. — Надо поменять повязки на спине. Давай, промою.       Сил отвечать не было. Всё тело ломилось от боли, а жар от свечи был такой ярый, что кружилась голова. По виску стекал липкий пот.       Ивель, пригладив пышную юбку, села на кровать. Её руки едва коснулись повязки, как Кушель, сжавшись, закричала, пугливо обхватив локти пальцами. — Болит, потому что там уже корка, — заметила Ивель и без всякой заботы содрала повязку одним рывком. — Терпи, девочка, терпи. — С тобой так уже было? — спросила Кушель, с трудом раскрыв глаза. — Да. Когда младшую свою родила, ох, знала бы ты, как меня секли. — Почему?       Марля, противно хлюпнув, погрузилась в воду. — А я дурой была. Чарли говорил мне, что от плода надо избавиться, а я не захотела. Думала, что… да хер пойми, о чём я думала. Хотела, мол, чтобы ребёнок был. Я же её отца-то любила. — Но я не понимаю, — Кушель, напрягая руки, попыталась подняться. — Монс ведь не против детей. — Ты совсем глупая. Плевать ей на этих ублюдков. Это был мой второй ребёнок от одного мужчины, и этого она вынести не могла. — Ты любила его? — Да. — И почему не ушла?       Ивель рассмеялась. Звонко и пугающе, будто услышала очень старую шутку, над которой смеялась в далёком детстве. Смех, в котором грань между истерикой и радостью столь незаметна, что практически не существует. — А где выход у дна, Кушель? Где он?       У неё были ловкие быстрые руки. Повязка сменилась в мгновение ока, хотя каждый раз, когда вода стекала по спине, Кушель морщилась и интуитивно пыталась прижаться к стене. — Ты спала почти три дня, у тебя впереди ещё наказание. Да и клиенты уже не знают, куда деваться. Все будут рады твоему возвращению. — А-а-а… — осеклась, невольно закусив губу. — Нет, — качнула головой Ивель. — Его не было. — Меня это не волнует. — По слухам, через неделю будет вылазка, и они активно к ней готовятся. — Меня это не волнует, — громче.       И Ивель вышла, захлопнув дверь, оставляя Кушель с бесконечно болезненными мыслями о том, что её не волнует.

***

      В пятницу она, наконец, вышла из комнаты. Руки как-то смешно дёргались и постоянно пытались прикрыть грудь. Но в зале стоял дым сигарет, а гости, казались, уже чрезмерно пьяны. Кушель, отпив немного кислого вина, покрутившись вокруг столика, где сидели знакомые клиенты, довольно быстро расслабилась.       Тело оставалось телом. Некоторые уже видели её и в более постыдном виде. А стесняться перед другими девушками смысла не было никакого.       Немного успокоившись, Кушель присела на край высокого табурета. Закинула ногу на ногу, ощущая лёгкий холод в области спины. Кажется, окно открыто, вот и дует. — Эй, — её слегка толкнули в бок. Она повернула голову и всмотревшись в дым, увидела тощее лицо какого-то мальчишки: смуглое, скуластое, почти что красивое. — Ты Олимпия? — Да, — в голове без её воли заиграли томные нотки, а спина разогнулась, демонстративно выставляя округлую грудь вперёд.       Юноша чуть покраснел, но взгляд не опустил. Хорошенький. — Тебе письмо.       И с какой-то поразительной профессиональностью он всунул ей в руку сжатый листок: быстро и незаметно. — От кого?       Но исчез он столь же быстро, оставляя после себя едва уловимый запах тонких духов. Кушель усмехнулась. Мальчик, чувствующий свою прелестность, опасен для невинных дев.       Оборачиваясь, чтобы никто не уследил, Кушель вернулась в комнату. Спешно развернула листок. По мятой жёлтой бумаге плясали буквы.       «Девочка! Я чувствую, как ты ненавидишь меня, и, вероятно, я заслужил всю эту ненависть. Но даже чувствуя презрение, ты прочтёшь это письмо. Я изучил тебя достаточно, чтобы верить в это. Считай меня самоуверенным, девочка, но это всё, что осталось. Мы не виделись несколько дней. Не скажу, что взволнован. И тем более не тоскую. Но ты будь сильной. У тебя, как я понимаю, и выбора нет. У нас впереди будущее, за которое придётся сражаться. Я не смогу биться за тебя здесь, девочка. Но обещай мне, что позволишь уткнуться в твои плечи, как я вернусь. А я вернусь.

Целую твои колени. Якуб»