Кушель.

— Какая я же дура… — прошептала Кушель, поджимая под себя худые ноги.       Клиент — мальчишка двадцати лет от роду, красивый и скуластый — лежал на животе, блаженно поглаживая простыни.       Вчера он опустил перед ней несколько купюр, бесцеремонно схватил за волосы и, потянув на себя, впился жадным поцелуем. Его денег, вернее, денег отца — известного ростовщика — хватило на всю ночь, да и, довольная прибыльным клиентом с довольно-таки приятным лицом, Луиза дала ему разрешение на все вольности. — Только будь нежен с лицом, — бросила она ему в след, когда юнец, схватив Кушель на руки, поднимался по лестнице. — Оно у неё… неплохое.       Он был опытен. Если опыт заключается в заваливании прислуги и глупых девиц, готовых на всё ради богатых мальчишек.       Целовался жадно и перекрывал всякое желание к самостоятельности: заламывал руки, запускал язык слишком глубоко, насильно раскрывал рот шире. Когда Кушель, пытаясь вздохнуть, потеряла самообладание и перестала упрямиться, он тут же схватил её за макушку и с силой опустил ниже, вынуждая сесть на колени. Звякнула пряжка ремня.       Ночью Кушель потеряла счёт времени и чувствовала себя смертельно усталой. Он был бодр и силён, оттого овладевал ей бесконечное число раз, не давая ни отдыха, ни возможности прерваться. Его грубость оставила на ней видные синяки, а тело ломило от ноющей боли.       Кушель встала, чувствуя липкую сперму на бёдрах, и от омерзения застыла на месте. Его рука ухватила ей запястье. — Проснулась?..       Она дёрнулась, но юноша был в несколько раз сильнее, поэтому с лёгкостью вернул её на кровать. — Хочешь, красавица, я куплю тебя на весь день? — До 16 часов никто из девушек не продаётся, — сухо и по-деловому. — Что ж, — он ухмыльнулся. — Значит, пошла вон отсюда. Хочу спать. Едва Кушель сделала шаг, как он снова её окликнул. — Знаешь, ты мне понравилась, — голос у него был звонкий, почти что девчачий. — Обычно бабы орут как придурошные, а ты толковая. Я же не идиот, в курсе, как у вас что… В смысле, — он довольно хмыкнул, — мне надо просто, чтобы баба была молодая и не верещала, как кошка. Сколько ты стоишь? Отец даст мне денег, и я с удовольствием куплю тебя. Девушка медленно развернулась. — Я не продаюсь. Ищите другой товар.

***

      Они пронеслись под раскинутыми ветками дуба, чтобы, наконец, въехать в лес. Конь под ним перебирал копытами пыльную траву. Вокруг — от далёкого серого, как дым, небосвода до крохотных цветов красного клевера — всё тревожно застыло. Даже ветер будто не смел тревожить покой массивных деревьев и умолк, едва они выехали за Стены. — Слышь, Веласки, отдашь мне своего коня, если вернёмся? — раздался справа звучный женский голос.       Он обернулся, стараясь не отводить взгляда от дороги. Впрочем, он и так знал, что рядом с ним — как и всегда — ехала Ильза Лангнар, шумная, эмоциональная девушка, но при этом отличный, крепкий солдат. — Зачем тебе он? — Ну-у-у, красивый у тебя конь, Якуб. Пойми, моя Золла совсем старенькая. Прыткая она, конечно, но иногда мне орать хочется от того, как мне жаль бедняжку. А твой конь — настоящий красавец, я его даже рисовала пару раз, — она тыкнула пальцем в свой блокнот, который всегда носила с собой. — Поэтому хочешь забрать коня у меня? — усмехнулся Якуб. — Агасики. — Ну… — По рукам? — Нет, Лангнар, не дури, — покачал головой Якуб.       Впереди кто-то махнул рукой, давая знак, и им пришлось замолчать. Рука вверх — внимание. Рука в воздухе дольше пяти секунд — тревога.       Якуб досчитал до десяти. — Эм-м, — протянула Ильза, прижимаясь всем телом к лошади. — Поеду-ка я скорее, чтобы проверить, что там. — Прекрати, — в голосе Якуба зазвучали редкие приказные нотки.       Ильза повернулась к нему, еле сдерживая удивление. Якуб, несмотря на долгую службу, был человеком простым. Он редко позволял себе указывать и никогда не пользовался офицерским чином. — Собираешься бросить свой отряд, Ильза? — спокойно спросил он. — Я оставлю их с тобой, Веласки. Позаботься о моих ребятах, я мигом.       И, ударив кнутом, Ильза устремилась вперёд. Якуб долго смотрел ей вслед: до тех пор, пока шумящая листва не скрыла Ильзу в своих объятиях.

***

      Её не было больше часа.       Якуб, получив приказ двинуться на запад, окончательно потерял другие отряды из поля зрения. Иногда он, вопреки здравому смыслу, тормозил коня, оглядывался.       Нет. Нигде не было видно старой Золлы и Ильзы на ней. В какой-то момент Якуб не выдержал и соскочил с коня, чтобы прислушаться к пугающей тишине. — Сэр? — мальчишка, попавший к нему в отряд пару недель назад, напряжённо поглядел на офицера. — Что ты слышишь? — Э, ничего, сэр. — Вот именно.       Якуб поморщился. К ним приближались несколько солдат во главе с командором. Шадис, приметив Якуба, едва уловимо качнул головой. — Живо на коня. — Ильза Лангнар… — выдохнул Якуб, — она вышла вперёд около часа назад. Скорее всего, с ней было ещё трое солдат. Вероятно, они не видели знака… знаете ли, ваши жесты рукой сложно разглядеть в лесу. — Не дерзи, Якуб, — устало произнёс Шадис. — И садись уже на коня. — Сэр, я поеду за ней. — Спятил? — это даже не звучало как вопрос. — Она мой друг. — У нас у всех есть друзья. Но ты прежде всего солдат, Якуб. Давай, чёрт тебя подери, седлай своего коня и поехали. Не будь сволочью, парень, если мы задержимся, то пострадает больше народу, чем одна шумная девка.       Якуб поднял голову. Его тусклые глаза с вызовом глядели на командора. — Это приказ? — Да. — Бросить Ильзу Лангнар — это приказ? — Если ты сейчас же не сядешь на коня, Якуб Веласки, то будешь сидеть в карцере до тех пор, пока крысы не сожрут твои пальцы! — рявкнул Шадис, и у его рта заблестели капли слюны. — Да, чёрт побери, это приказ!       Якуб кивнул. Молча запрыгнул на коня. — Это… был бунт? — спросил кто-то из офицеров. Лицо всё в крови, голос дрожит.       Брови Шадиса поползли вверх, прям на его смуглый морщинистый лоб, он впился пожирающим взором в Якуба. — Отвечай.       Он не ответил. Якуб молчал до самого Троста.

***

— Сегодня? — томным голосом пропела у самого уха Луиза.       Кушель подняла голову, бросая на хозяйку взгляд, полный недоумения. Луиза поставила возле неё чашку с крепким чаем, села напротив — стул утробно скрипнул под ней. — Он придёт сегодня? — лёгкая усмешка на тонких губах. — Кто? — Как «кто»? — хихикнула, вальяжно откинувшись назад. Хозяйка, от и до чувствующая и свою уверенность и беспрекословную власть. — Этот старик из Легиона.       Кушель легко качнула головой. — Он не старик. — Ему почти сорок, — фыркнула Луиза, криво улыбнувшись. Некрасивая, морщины, сильно закрашенные кремами и пудрой, узкие злые глаза. — Ни кола, ни двора. Слышала, когда-то у него была баба. Красавица… сама я её не видела, но наши девки о ней шептались. Волосы — чёрные кудри ниже задницы, грудь высокая, талия тонюсенькая, а губы красные, сочные. Меня аж дрожь берёт, когда думаю, как она выгибалась под ним, когда он её…       Кушель вздохнула, вскинула голову. — Вы уже говорили мне, что он не пропускает ни одной юбки. Есть что-то новое?       Луиза засмеялась. — Да оставь это, девочка. Я же о тебе забочусь, понимаешь? Он же сейчас один. О той красавице давно никто не слышал. Бросил Якуб её. Такую красавицу бросил… а ты на себя погляди. Лоб, вон, в сыпи весь, ноги кривые, задница плоская, всё тело в синяках. — Успокойтесь, мадам, Якуб равнодушен ко мне. И поэтому, в отличии от вас, не заметил ни задницы, ни ног.       Луиза кивнула, не скрывая довольства. Она медленно встала, царственно поправляя эффектную причёску холёной рукой. Луиза не любила две вещи: бедность и всю эту сентиментальщину.       Бедные девки, ослеплённые чувством, становились жалким товаром. Они — ужас — стыдились наготы, дурнели. Некоторые истерили, не пускали к себе никого. Питали блаженные надежды, которые здесь, в борделе, были просто недопустимы.       Кушель была хорошенькой и послушной. У неё было сильное худое тело — мужчинам нравится. Она безукоризнено выполняла любые требования, а если плата задерживалась —не возникала. Луиза бесконечно радовалась тому, что встретила её тогда в проулке.       Но никогда не забывала, что была не первой.       Кушель вернулась к себе в комнату. До вечера ещё пара часов, стоит привести себя в порядок, расчесать волосы.       Она выдвинула округлую табуретку, села напротив треснутого в углу зеркала. Сзади пошатнулась тень. Девушка, поморщившись, замерла. Не оглядываясь, встала, чуть склонив голову набок. Прислушалась.       Отец учил их — её и брата, — что если нападут сзади, важнее всего ударить так, чтобы противник потерял равновесие. Атака со спины априори имеет преимущество, поэтому о победе речи не было. Просто ударить, вынудить противника упасть, ну либо хотя бы пошатнуться.       Тень стремительно двинулась на неё, и Кушель, быстро обернувшись, двинула локтем куда-то в сторону, рассчитывая задеть рёбра. В комнате раздался шум, а затем кто-то схватил её за руки и, потянув к себе, обронил на скрипучую кровать.       Кушель негромко ахнула, готовясь к очередной атаке. Её кулак уже был сжат, когда она, встрепенувшись, разглядела в лёгком полумраке комнаты лицо Якуба. — Ой.       Он усмехнулся. Провёл рукой по её лицу, убирая волосы. — Ещё ни одна дама не встречала меня так яро. — Что ты… что ты здесь делаешь?       Она лежала на нём, чувствуя под собой его крепкое тело и часто вздымающуюся грудную клетку. — Как же я посмел попасть в покои госпожи Аккерман?       Поймав её свирепый взгляд, Якуб замолчал. В сиянии свечей Кушель выглядела мистически прелестно. Её бледная кожа стала почти что белоснежной, а серые глаза сверкали так ярко, что казались больше. — Я тосковал по этой ненависти, с которой ты смотришь на меня. — Что ты тут делаешь? — размеренно спросила Кушель.       Голос её звучал спокойно, да и лицо не выражало ничего, кроме гнева. Но девушка всеми силами молила о том, чтобы он не расслышал, как неистово билось её сердце. — Нарушаю правила, — шёпотом произнёс он, касаясь пальцами её лица. — Я чуток повздорил с командором… — указательный палец дотронулся до верхней губы, неуловимо очерчивая её. — Мы разошлись во взглядах. И он наказал меня. Ничего серьёзного. Неделя в карцере. — И ты сбежал? — спросила Кушель, сдерживая смех. — Ты ещё более безрассуден, чем я думала. — О девочка, я только и думал, что о твоей прекрасной коже… — он чуть привстал, обхватив её шею ладонями, — об этих волосах… — Якуб… — Кушель глубоко вздохнула, сжимая пальцы в кулак. — Что с тобой? — Брось, Олимпия, просто позволь мне касаться тебя. Хорошо?       Он неспешно провёл ладонью по шее, опустившись к линии плеч. Кружевной воротник плавно сполз на руки, оголяя тело. Якуб, нервно облизнувшись, прижался ртом к её ключицам. — Хватит.       Не слушая её, он ухватил Кушель за волосы и потянул к себе, заставляя девушку откинуть голову назад. Его губы ласкали её шею, впитывая нотки пота, смешанного с дешёвыми духами. — Якуб, — девушка опустила ладонь на его грудь, чувствуя, как сила пульсирует внутри неё. — Хватит. — Я не сделаю ничего… ничего, о чём ты не попросишь. — Я сказала: «хватит». — Хорошо.       Он убрал руки, кивнул. — Я перестал. Видишь?       Кушель взволнованно поправила волосы, отряхнула измятое платье. — Что случилось? Ты сегодня совершенно другой.       Якуб поморщился. Ему не хотелось говорить ей о событиях вылазки. Это не те вещи, которыми легко делиться, даже ему. Но Кушель смотрела так пристально, а губы до сих пор ощущали соль её тела. — Я ошибся. У меня был выбор: слушать приказ командора или сердца. Я не знаю, как бы вышло, если бы я поверил второму. Но сейчас мне так тревожно внутри, что я схожу с ума. — Ты кого-то потерял?       И он, поразившись её проницательностью, слегка опешил. — Да. — Мне жаль.       Холодно и спокойно.       Ну да, неплохо для наследницы, потерявшей всю семью. — Я не знаю, как мне быть. Это странное чувство. — Будто ты потерял самого себя? — спокойно сказала она, чуть склонившись к нему. — Именно. — Нет, — её губы коснулись его лба. — Я не знаю, как тебя спасти.       Якуб ухмыльнулся и обхватил руками её тонкую талию, прижав девушку к себе. — Никто не знает, никто.       Губы у Якуба были горячими и сухими, Кушель явственно помнила их. И это ощущение — отчаяние, алчность, гнев, — что дарили они, впиваясь в её рот. Будто Якуб забыл о нежности или ласке, требуя только лишь покорности, бешено подчиняя её себе.       И Кушель, прекрасно помня и речи Монс, и слова самого Якуба, ни на миг не позволяла себе надеяться на что-то большее.