Кушель.

      Ад.       Красные реки, стекающие по деревянному полу.       Ниже. Ниже.       Доски трещат от непосильной ноши и впитывают алую кровь, принимая её, как боги жертвенное подношение.       Над головой, раскрывая пасть, ёрзает темнота.       И как в старой забытой легенде по щелчку:        Бабушка Рут, тётя Эстер и тётя Софи, Йозеф, Томас… Маркус.       Кушель вскрикивает — коротко и тихо, так и не забыв о том, что есть имена, говорить о которых никак нельзя, — и просыпается.       Утро, нет и семи. В комнату еле заметно проникает блёклый свет. Пахнет сигаретами и пылью. Ничего, кроме тяжёлого дыхания, не слышно. И Кушель, переведя дух, закрывает рот ладонью.       Ей, сонной и ещё усталой от недавних пут морфея, кажется, что вокруг литая тишина, почти что кованная. Кушель потёрла глаза кулаками, пытаясь взять себя в руки, но никак не могла. Сон был крепок и отчего-то силён. Она-то думала, эти пахнущие смолой и старым теплом сны давно канули в лету. Оказалось, нет. До сих пор некоторые имена кувалдой били в неё, пробивая всё здравомыслие насквозь. И Кушель, натягивая тонкое шерстяное одеяло до самого лба, снова пыталась спрятаться от кошмара. Старая детская история.       Зайчик играл в саду.       Тили-тили-бом.       Кушель поднимается так резко, что комната перед глазами дёргается и в голове возникает тугой шум. Но и слава Розе: казалось бы, стёртая временем песня наконец-то замолкает. Остаётся только тишина, в которой натужно тикают стрелки часов.       Она облегчённо выдохнула и повернула голову. Свет, обитающий в комнате сам по себе, без свечей и солнца, покрывал кровать златой периной. Пыль медленно танцевала на ней, опускаясь в волосы цвета тёмного дерева. Кушель улыбнулась и наклонила голову. Чёрные прядки выбились из спущенного хвоста и опустились на её лицо. Она быстрым движением заправила их за уши и, впервые за целую вечность позволив себе расслабиться, прикоснулась губами к смуглой коже.       Якуб вначале едва заметно двинул бровью, словно во сне пытался избавиться от назойливой мухи. Кушель хихикнула — девочка, обретшая свободу. Её тонкие пальцы пронеслись по его волосам, едва касаясь их. — Якуб, — прошептала она, склонившись над ним, — если ты не проснёшься, Луиза Монс застрелит нас обоих. — Нет, — бросил он, едва заметно раскрыв глаза. — Меня казнят раньше. Ч-чёрт, — Якуб запустил пятерню в волосы. — Ты точно ведьма, иначе как ещё я мог просто уснуть? — Глупый, — усмехнулась Кушель, опуская голову ему на грудь. — Сам разве не помнишь, как уснул, едва взошла луна?       Якуб поморщился. Вчера, когда он прижимал её к себе — такую невозможно худую, но оттого и нереально сильную, казалось, впереди их ждёт целая ночь. Но вот — свет. Кушель улыбается, как ребёнок, и покорно лежит подле него. — Я уснул? — спросил он тихо. — Да.       И оба засмеялись, как сорванцы, пойманные за шалостью. Странные, почти безумные. Пригнанные сюда, в комнату в подвале борделя, волей судьбы. Холодные и одинокие.       Кушель потянулась, выгнувшись всем телом, и тонкая лямка соскользнула с худого плеча. Девушка, не понимая сама, вспыхнула и отвела взор. Дурочка. Оголённая целиком — ни платья, ни стыда — перед десятками мужчин, она так непривычно розовела перед ним. — Олимпия, — проговорил он, обращаясь к ней, и всё посерело, точно ветер пригнал грозовые тучи, даже деревянные ставни противно ударили. — Нет, — качнула головой, запуская пальцы ему в волосы, — не так. — Что? — Якуб протянул руку к её лицу, коснулся рта, чувствуя её выдох на своей коже. — Ты такая красивая. — Я… я это я. Не более, — она набрала больше воздуха, как бегун перед марафоном, и выпалила так быстро, что сама услышала только яростное биение сердца. — И я не Олимпия, моё имя Кушель. Кушель Аккерман. Пожалуйста, зови меня так… только так.       И он, застыв на мгновение, обдумал её слова. Провёл пальцами по бледным губам, вздохнул, ощущая, как принимает и имя, и ложь, и эти губы. Якуб коротко кивнул, поднялся на локтях и прижался сухими губами к её высокому лбу. — Кушель, — она зажмурилась. — Ты очень красивая, — Якуб обнял её, прижав к себе, кровать утробно заскрипела. — Я ни черта тебя не заслужил.       Кушель нахмурилась. — Якуб, — в её голосе решительности теперь больше, чем в клятвах солдат. — Ты глупый, ужасно глупый человек. Что же ты надумал в своей шальной голове, старик? — он невольно вздрогнул, но она опустила указательный палец на его грудь. — Да, Якуб, ты старше меня, ты хмур, и от тебя воняет битвой. Я вижу, что у тебя на висках есть седина, а когда ты говоришь, у меня мороз по коже. Ты видел столько всего, что подле тебя я — Аккерман — сопливая девчонка. Да, любовь моя, ты раздражающе хмур и, наверное, никогда не будешь честен со мной. Но, видит Роза, не прошло ни дня, чтобы я не думала о тебе… хотя, слово даю, я бы сделала всё, лишь бы ты навсегда покинул мои мысли. Якуб, — и она вскинула голову, желая взглянуть ему в глаза. — Называя тебя «любовь моя», я не вру и не играю. Я люблю тебя. Так сильно и отчаянно, что скажи мне, что я самое ужасное, что было с тобой, и я не уйду. Останусь, желая только быть возле тебя. Якуб, я люблю тебя. И ты первый, кому я это говорю, первый и последний. Ты… понимаешь это? — Кушель.       Её имя из его уст звучит так сухо и в тоже время сильно, что на целое мгновение она забывает, как дышать. — Я должен идти.       Воздух, запертый в лёгких, будто хлопает, и Кушель, словно рыба, выброшенная на берег реки, распахивает рот.       И всё? — В восемь утра камеры проверяют, если меня не будет, то… — он быстро встал, застегнул рубашку. — В общем, станет не весело.       Всё? — Ты испугался?       Свои измятые штаны он поправлял лучше, чем её покорёженное сердце. Оказалось, подобная тишина ранит сильнее, чем она, девочка, думала. — Сказала же, что примешь всё от меня, — прошептал он, не смотря на неё. — Что же теперь капризничаешь?       Право же, глупо было бы верить в счастливый конец. Кушель опустила ноги на пол, инстинктивно ища хоть какую опору. И ей снова кажется, что всё такое призрачно уродливое, а она — незнающее жизни дитя. Споры надежды гнили в её глотке. — Прошу простить мне эти сантименты, — голос звучит предельно сухо, — не хотела. — Не страшно.       Якуб выглядел спокойно и сосредоточенно. Идеальный солдат, которому поступил внезапный приказ. Он даже хмурился так же, как и прежде: чуть сведя брови, сощурив мутные глаза. Вовсе не тот человек, которому пару минут назад признались в сакральных чувствах. Это даже и к лучшему. Кушель сейчас ощутила, как здесь воняет — господи, от неё воняет! — чужим семенем, потом, грязными руками и выпивкой. Как он смог спать здесь? Трогать её? — Ты придёшь ещё?       Она всячески старается звучать не жалко, но голос на интимном «ты» сорвался в тонкий скулящий писк, а надежда, застрявшая в лёгких, вырвалась на бесконечно печальном «ещё». — Если смогу.       Не сможет. Он солдат, а не самоубийца. Зачем ему гнилая девица? Кушель в панике глядела на него, словно впервые. Господи, боже мой, как она смела на что-то надеяться? Якуб в сиянии утреннего света выглядел абсолютно свежо и прекрасно. Она смотрела на его крепкое тело, шрамы, загорелую кожу, колючие волосы. В голове слабым эхом звучал рассказ Монс, и что-то загоралось у сердца, как кострище посреди комнаты. — Ты хоть раз любил?       Нет, она не желала этого. Кушель всего семнадцать, и язык вырывал слова прямо из головы, не спросив её. Она уже поняла, что всё это в очередной раз звучит, будто каприз ребёнка: не хватало только ногами топать. — Я был женат, — равнодушно произнёс Якуб. — Это было давно, глупо и смешно. — Почему? — Я был ребёнком, а она была ужасно красива. Я влюбился. Мы поженились. А потом Сициль… она умерла от оспы. Это было так давно, что я не помню цвет её глаз, — он повернул к ней голову, будто специально вынуждая смотреть прямо в глаза. — У меня было много любовниц, и ни с одной я не был больше двух раз. Нет смысла использовать девку, если ты уже испробовал её. — Что же ты не испробовал меня? — Не в моих правилах гладить котёнка, что липнет к ноге.       Кушель вспыхнула — кострище задело её лицо. — А, так вот, как я. Котёнок? Что, едва не подобрал на улице, а теперь иногда кормишь объедками, но боишься забрать к себе? — Боюсь, что котёнок привяжется. — Ветеран Легиона боится? — От некоторых вещей трос не спасёт.       В груди, зависнув на сплошном «если бы», замерло сердце. Кушель резко вскочила с кровати и подошла к нему так близко, что воздух в миг стал предельно горяч. — Ненужных котят топят, господин офицер. — Что ты ответишь, если я скажу, что мне было семнадцать, когда я встретил Сициль? — О, нет… нет, — Кушель вскинула руки, желая коснуться его лица, но застыла статуей. — Ты думаешь, что я забуду тебя, верно? Сколько печали в тебе? — Достаточно для одного. — Якуб, — ладонь опустилась ему на плечо. — Я куда сильнее, чем котёнок. Заметь уже это.       Целую секунду — казалось бы, вечность — он смотрел на неё, как на мебель — ни капли чувств. Любить — это лететь без троса вниз, прекрасно зная, как больно встретит земля. — Мне надо идти, Кушель. — Как хочешь.       И оба прекрасно знают, что не хочет.

***

      Вечер пришёл быстро: вся жизнь — поворот головы, и дни заканчивались всегда невыносимо резко. Вот только встало солнце, но туда-сюда, пара мгновений, что напрасно скатились в русло жизни, и уже за окном темнеет.       Ивель, слегка приболев, попросила Кушель принести ей лекарств. Сбор трав, что продавался в укромной лавке на местном базаре. Кушель помнила сладковатый запах рынка, его многоголосье и железную разницу между тем и этим: вверху рынок ярче, живее, богаче. Здесь, пробираясь по узким рядам, она изредка вылавливала взглядом нечто, похожее на еду. В основном сухие травы, гнилые овощи, украденные товары. Ворованное не кради — правило пустого мира. Поэтому здесь Кушель, высчитывая монеты, спорила и торговалась.       Нужные травы были у сморщенного старика, что прикрывал свой слепой глаз стеклянным окуляром. Учуяв Кушель, он вскинул лысую голову и нахмурился. — О, внучка, пришла за травами? Почему я не видел тебя раньше? Неужели ты покупала не у меня? Ах, как же так…       Кушель тихо усмехнулась. — Прости, старик, не доводилось. Мне нужна липа. Есть прям в банке? — А, ты про прошлогодний сбор? — вздохнул старик и, прихрамывая, подошёл к другому концу перекошенного стола. — Вот она, прекрасная. Сорок монет. — Что-то дорого. — Ну, милая, это же липа. Настоящая, — зрячий глаз жутковато дёрнулся. — С долины подле Сины. — Ладно, — Кушель достала из кармана юбки скомканные бумажные деньги. — Держи, старик.       Он улыбнулся ей щербатым ртом, сжав кулак. Доволен, конечно: не часто что-то стали покупать, обычно просто смотрят, хмурятся и уходят.       Кушель, закинув банку в просторную сумку, побрела дальше по рынку. Купила у девочки немного сухих яблок, заглянула к обувному мастеру, посмотрела на прелестные сапожки.       Когда выходила с базара, что-то вспыхнуло совсем рядом: чёрное, покрытое густой пылью. Кто-то прошёл мимо, задев её плечом — так прошлое, окликая нас, просится назад.       И Кушель обернулась так быстро, что мир на секунду превратился в одну сплошную картинку. Обернулась, прекрасно зная, кто рядом с ней, и боясь этого настолько, что тишина, стоящая в ушах, превратилась в совершенную. — Кенни?