Кушель.

— Давайте сюда, девочки! — махнула рукой Монс, и плетённая из белой шерсти накидка опустилась с её гладкого плеча. — Надо перекинуться парой слов перед открытием.       Она несильно зажала губами сигарету и, окинув взглядом девушек, глубоко вздохнула. Пальцы подхватили сигарету, щёлкнула зажигалка. — Сегодня у нас сложный день. В смысле… — Монс провела пятернёй по тонким волосам, ощущая лёгкое беспокойство. — Я не хочу вас особо пугать, девочки, но скоро будет очередной аукцион, и мне жизненно необходимо получить максимальную сумму. Вы же понимаете, какое нынче время?       Большие глаза впились в взволнованные лица, как псина в жертву. Луиза ощущала волнение девушек, но сильнее этого она осознавала собственную тревогу. Утром напарник передал ей новый счёт за аренду этого старого дома, а вода, доставляемая сверху, стала дороже в три раза. Совсем скоро деньги, что они получают, перестанут оставаться в её руках и вытекут в сточную канаву. — Монс, дорогуша, — прохрипела блондинка, сидящая на столе, закинув ногу на ногу. — Давай, честно, а. Сколько надо будет обслужить человек, чтобы твоя душонка была спокойна?       Луиза тихо усмехнулась, довольно поднимая голову. — Разве дело в количестве? Торговец может продать один товар, но так дорого, что остальные вещи могут сгнить в его лавке, не принеся никакой досады.       Кушель ощутила пристальный взгляд на себе и вздрогнула. Лицо Монс окружало плотное кружево дыма. — Что вы от меня хотите? — не было никакого желание ходить вокруг, она уже давно поняла и хватку Монс, и эту жгучую ненависть, терзавшую хозяйку. — С чего ты взяла, что от тебя кто-то что-то хочет? — небрежная усмешка. — У меня полно более качественного товара, — глаза практически закрываются. — И я никогда не льстила тебе, Олимпия. Думаешь, что ты самая красивая?       Все посмотрели на неё. Ощущение тотального проигрыша. Здесь внешность — это практически всё. Девушки, лишённые любви, любой привычной радости, сходили с ума, когда на них смотрели больше, чем на других. И нет ничего более манящего, чем красота. Они были жалким подобием семьи, но в каждом доме найдётся тот, кто вызывает осуждения и желание вогнать в спину клинок. Слишком красив и слишком удачлив. Сукин сын. Кушель была совсем молода, а её худое тело выглядело гибким и изящным. Это была не красота — Кушель была измятой, тощей, угловатой, — но это было интересным. Платья, что носили девушки, выглядели на ней слишком большими, плечи спускались ниже, демонстрируя линию ключиц. Тонкие запястья, выглядывающие из-под вороха кружев, выглядели хрупкими и невыносимо ломкими. Мужчины, которые приходили сюда, не нуждались в любви, они желали власти. А мысли овладеть подобной женщиной, что была готова рассыпаться от любого жеста, манила их, как бабочек свет. — Я не красива, — спокойно сказала Кушель, — и я не самый лучший товар. Но вы хороший торговец.       Все засмеялись, а Луиза, покрутив в пальцах сигарету, бросила её на пол. — Ты не красива, — кивнула Монс. — Но, — она медленно встала и опустила холодную ладонь на плечо Кушель, — разве я смею отказывать таким, как ты, в радости?       Её голос у самого уха, ледяное касание — всё заставляло нервно сжаться, ощущая трепет волнения. Луиза не просто не любила Кушель, она питала к ней то странное, практически извращенное чувство злобы, когда хочется раздавить, унижая. И Кушель это знала. — Луиза, — Ивель плотнее запахнула свою простую накидку и кашлянула в кулак. Холодает. — Ты слышала о мадам дю Рентаре?       Кушель с любопытством глянула на Монс и не ошиблась. Лицо женщины исказилось от злости, а губы расползлись в ехидной улыбке. — Что, хочешь скорее свалить к этой шалаве? — Эй, — оживилась хорошенькая рыжая. — Вы говорите про Эрику дю Рентаре? Я слышала, что она раньше работала у вас, Луиза, но потом ушла и открыла свой бордель. Он вроде пользуется… — он вздрогнула, невольно переходя на шёпот. — Успехом. — Да ну, — нахмурилась Монс, поворачиваясь к ней. — У кого? — Я слышала, там часто гостит один банкир, да и клиентов там много. У меня там работает сестра. Говорит, что за ночь к ней приходят минимум пять человек, но под утро у неё на тумбе монет больше, чем у меня за неделю. — Хочешь свалить?       Девушка опустила глаза вниз и решительно покачала головой. — Нет, простите, мадам. — Ну и славно, — тонкие губы искривились в улыбке. — Что ты там болтала, Ивель? — Эрика на днях купила двух девочек. Они из Сины. Вчера, закупая ткани у портной, я видела их. На вид лет тринадцать, мордочки хорошенькие, груди уже, как круглые яблоки. А что прелестнее — близняшки. За таких… — За таких дадут больше, чем за всех вас, — флегматично произнесла Луиза. — И что? — И ты отвечаешь ей аукционом? Против них этого слишком мало. — Я не отвечаю, — дёрнула плечом Луиза. — Я работаю дальше.       Ивель кивнула. Работают другие. Монс считает деньги. Но зачем спорить? — Всё, расходимся, — велела мадам, и её каблуки застучали по деревянному полу. — Вечером будьте сказочно хороши. — Что задумала эта дрянь? — выпалила девушка по имени Фелиция и поджала полные пунцово-красные губы. — Вы, вообще, помните, почему Эрика ушла? — Думаешь, такое забывают? — резко спросила Ивель.       Кушель повернулась к ним и тихо спросила: — Разве здесь есть вещи, достойные таких слов? Будь моя воля, я бы забыла всё. — Есть нечто, милая, — мягко сказала Фелиция, — что ты не сможешь забыть, даже если будешь молиться всем святым. Потому что ты слишком слаба для такого. Три года назад, когда у нас были проблемы с этим домом, а девочки дохли, как мухи, из-за лихорадки, Монс предложила игру. — Фелиция достала из-под стола початую бутылку рома. — По сути, ничего сложного: каждый гость пишет на бумажке своё имя и бросает в шляпу у входа. Луиза в свою очередь пишет наши имена. Все думали, что нам придётся доставать имена мужчин, а они брали бы наши бумажки. В итоге каждая, кажется, провела бы ночь только с двумя клиентами. Но Монс — чудовище. Она всегда играет так, что мороз идёт по коже. На наших бумажках было только одно имя — Эрика. А гостей в тот вечер было человек тридцать. Я до сих пор помню, как Эрика истекала кровью, а все орали и смеялись, как её передавали из рук в руки. Ивель накинула на неё одеяло, когда ею овладело человек десять, а другие алчно теребили свою плоть, желая скорее… Чёрт, — она сделала глубокий вздох. — Ты не представляешь, как это страшно и больно. — Это… я не верю. — Ты работаешь тут достаточно и до сих пор не веришь в такое?! Мы просто игрушки в руках этой ведьмы, и мы не можем уйти, потому что идти некуда. Всё, что мы можем делать, — это молиться, чтобы наше имя не оказалось на бумажке. — Почему она выбрала Эрику? — Хотела присмирить, — дёрнула плечом блондинка. — Олимпия, ты это… хорошая девочка. Но Луиза видит в тебе уже не только тело, приносящее деньги. Боюсь, для неё ты предмет ненависти. — Что я ей сделала? — в голосе Кушель не было ни грамма волнения.       Никто не ответил. Фелиция плеснула в стакан немного рома и протянула его Кушель.

***

      Кровать чуть скрипнула, когда он поднялся. Опустил босые ноги на ледяной пол и невольно поджал пальцы, глянул в крохотное оконце. Решётки позволяли проникнуть сюда жалким крохотным лучам и осветить камеру.       Якуб протёр ладонью влажный пот и уткнутся лицом в колени, чувствуя, как всё внутри ноет от долгого пребывания на одном месте.       «Хорошо, что плётками теперь не секут», — говорит внутренний голос, но, ей-богу, лучше бы секли. Якуб не может сидеть здесь и дальше, неделя — это слишком много.       Где-то в этом городе, совсем рядом, его Кушель, и Якуб с головокружением понимает, как отчаянно хочет обнять её худые плечи. От таких мыслей сидеть здесь становится всё невыносимее.       После тех часов рядом с ней, он вернулся в штаб Легиона и, конечно, его задержали. Командор требовал месяц в заключении, но благо, через два месяца вылазка, а к ней ещё надо готовиться. Якуба закрыли на неделю, и кажется, прошла сотня лет.       Он глубоко вздохнул и поднялся. Как же холодно. Впился пальцами в решётку двери и прижался лицом к омерзительно ледяным прутьям. — Восьмой день пошёл, Костас, — говорит он охраннику, читающему потрёпанную книгу. — И что? — усталый взгляд зелёных очей. — Куда спешишь, Веласки?       Он промолчал. Во рту — привкус соли. Говорить просто больно, да и не хочется. Что ему вообще делать вне камеры? Снова пялиться на тренировки детишек? Следить за дежурствами младшего состава? Хлебать бульоны, что можно было пожрать и здесь? Это мир, в котором он был давно, и ничего новому ему не предлагалось. Там, выше, в спальне практически такая же кровать. Соседи наигрывает мелодии на самодельной дудочке, а по вечерам, когда приходят другие, они пьют кислое вино и играют в карты. Но чаще Якуб берёт себе пару бутылок и идёт на крышу, чтобы долго и молча пялиться на звёзды. Так проходит вся жизнь, и это уже начинало казаться утомительно печальным.       А ещё Ильза Лангнар, скорее всего, умерла, и поэтому мухлевать в картах больше некому. Она была отличным игроком, да.       Якуб вздохнул снова. — Эй, Костас, дай воды.       Дежурный нахмурился, отложил в сторону чтиво. — Дождись завтрака. — Я не буду сегодня есть. Это восьмой день. — Слушай, — тихо произнёс дежурный. — Кому какое дело на срок? Посидишь здесь столько, сколько нужно. А потом я тебя спокойно открою. Но пока приказа нет, будем сидеть и молчать. — Дай воды.       Охранник смачно ругнулся и загремел стоящей на его столе посудой. Через пару секунд возле Якуба возникла медная кружка. — Ты отвратительный человек. — Бывает и такое.       Вода была чуть тёплой, пахла ржавчиной, и её хватило на несколько глотков. — А я ещё не верил слухам, — проворчал Костас, забирая кружку. — Каким? — Сам знаешь. — Обо мне много слухов, — дёрнул плечом Якуб. — Я запутался.       Костас хохотнул, усаживаясь возле стены напротив. — Легенду о том, что ты ебал дочерей старика Ну, знают все. А ещё все без умолку болтают о том, что ты не спишь с уже тронутыми девушками. Мол, не встаёт у тебя. Но мне интересно другое… — дежурный перешёл на шёпот. — Я слыхал, что ты до вступления в Разведку взламывал чужие дома и брал всё, что только мог унести. — Интересно. — Что, это всё правда? — Как тебе сказать? — Якуб сел на кровать. — Я могу либо сказать правду, либо соврать. Но ты же не поймёшь. — А-а-а, — протянул Костас. — Вот поэтому тебя не любят, Якуб. Но всё-таки хоть один слух о тебе верен? — Да, — недолго думая, ответил Якуб. — Какой? — Подойди.       Он встал с кровати и приблизился к решёткам. Быстро расстегнул верхние пуговицы простой рубашки.       Костас усмехнулся и поднялся, лениво качнув головой. Ну, что ещё. Запихнув руки в карманы, он подошёл к решётке и стал наблюдать за тем, как Якуб снимает с себя рубашку. Когда он разделся, Костас сжал зубы так, что заболели мышцы лица. — Одиннадцать лет назад, — сухо бросил Якуб. — Я кому-то понадобился, и меня достали. — Ладно, — кивнул Костас и в его руке звякнули ключи. — Надоело тут торчать. — Так бы сразу и сделал.       Загремела, открываясь, дверь. — Слушай, — устало протянул Костас, почёсывая нос. — Это, конечно, дело не моё, но я слыхал, скоро будет аукцион в борделе у мадам Луизы. — Мне там всё равно нечего ловить. — Якуб, — зелёные глаза посмотрели на него с поразительным вниманием и грустью. — Уже все знают.       Знают? Якуб усмехнулся. Знают что? Им прекрасно известно, что, сбежав отсюда, он провёл ночь в борделе, но явно не как клиент. Они же видели, как в ту, другую, ночь он пробирался по коридору, ведя за собой юную деву. А потом обнимал её за голые плечи, когда они возвращались назад. Все это видели, знали, слышали.       Но они не знают, как тоскливо ловить её взор, полный надежды, — даже когда она всячески запрещает себе и секунду веры. Как невыносимо смотреть на её чёрные волосы, разбросанные по подушке, зная, что их трогал кто-то ещё. Как тяжело видеть её лицо, наполненное трогательной любовью, и понимать, что он её не заслужил.       Якуб вышел из камеры и набросил на плечи рубашку. — Очень рад за вас.

***

      Зал был украшен свечами и бумажными белыми шарами, что висели под самым потолком. Вокруг клубился дым, а играющий в углу рояль звучал тише, чем звон бокалов.       Деревянные двери хлопали, и новые гости вносили в зал новые звуки, чьи-то шаги, грудной смех. Кто-то громко смеялся, крепкие руки обнимали девичьи спины. Пахло терпким коньяком и дешёвыми духами.       Кушель медленно спускалась по искривлённой лестнице, оглядывая головы пришедших. Слишком много. Кого-то она знала — видела пару раз, некоторые её частые клиенты, вон — на лице возникла кривая усмешка — старик, что выкупил её на первом аукционе. Всё такой же толстый и говорит, чуть повизгивая. Мерзость. Кушель поправила V-образный вырез тёмно-зелёного платья и плавно сошла с последней ступеньки прямо в объятия толпы. — Олимпия, — позвала её Ивель, сидящая на столиком с двумя рослыми мужчинами. Они наливали вино и о чём-то пылко разговаривали. — Давай, я познакомлю тебя с нашими гостями?       Один из мужчин поднял голову и еле заметно улыбнулся. Ему было около тридцати. Густые рыжие волосы ниспадали на высокий лоб, элегантный бежевый пиджак приятно гармонировал с бледным цветом лица. — Это господа Карл и Лиас Моржерри, прибыли сюда из Каранеса. Известные художники.       Кушель кивнула. Фамилия показалась ей смутно знакомой. Она привычно улыбнулась и глянула на второго брата. Лиас Моржерри выглядел куда старше: ему было уже за сорок. Его лицо покрыли морщины, а яркие зелёные глаза скрывались за толстыми стёклами очков. Он молча смотрел на неё, разглядывая лицо. Заметив это, Ивель неловко кашлянула в кулак. — Господин, если вас заинтересовала наша Олимпия, то вы можете… — Простите, — ладони Лиаса опустились на стол. — Я сегодня здесь просто как зритель. Ну, а ты?       Карл почесал свои усы и, откинувшись на спинку стула, покачал головой. — Тоже пас. Мне достаточно вина. — Но если этого будет мало, — доведённым до рефлекса приторным голосом пропела Кушель. — Вы знаете, как найти меня.       Заискрились свечи, в зале запахло эфирными маслами. Кушель обернулась, выискивая глазами Луизу. Женщина стояла в дальнем углу и смеялась в окружении двух стариков с сальными волосами. Когда рояль замолк, Луиза перестала смеяться и её лицо стало привычно презрительным.       Она шагнула вперёд, в вырезе платья из тонкого муслина мелькали её белые икры. Луиза была невысокой, но, когда она шла, все замирали и напряжённо смотрели на неё. — Сегодня у нас небольшой аукцион, поэтому я предлагаю немного развлечься. Господа, — она подхватила стоящий на стойке бокал, — это место порочно, и оно прекрасно в своём пороке. Мы рады всем и каждому. Любой девочке, что потеряла кровь, любому путнику, что забрёл на огонёк. Женщина или мужчина… мы рады каждому, потому что порочны все. Это мой дом, а отныне и ваш, — и голос зазвенел как хрусталь. — Я всегда стремилась к свободе и бесконечной любви. Пусть сказки и дальше врут вам о святости любви, но я скажу вам правду. Вот истина — блядство моих девочек научит вас той любви, от которой срывает голову. — Луиза крутанулась на месте и остановилась напротив двери, чуть склонив голову, посмотрела вдаль. — Здесь нет места для вашей святой любви. Сейчас я пью за свободу. Откажитесь от своих сказок и окунитесь в жерло сего места, — она подняла руку, и бокал засиял в лучах свечей. — За свободу!       Люди закричали, поднялся гул. Вокруг плескалось вино, звенели бокалы. — Лицемерка, — хихикнула Фелиция, наклоняясь к Кушель, чтобы чокнуться с ней.       Кушель еле заметно кивнула и подняла голову. Люди, оживлённые речью Луизы, болтали, наливали себе снова и отходили от дверей. Место там постепенно освобождалось, и Кушель теперь видела, куда смотрела Луиза.       Она молча встала, забрала со стола бокал. Не оглядываясь, прошла мимо гостей, пару раз ощутила чьи-то руки на своей талии, но ловко вырвалась из этой омерзительной пародии на объятия, обошла все столики. — Эстер Аккерман, — сказал кто-то сзади так отчётливо, что у Кушель заболело от испуга сердце. Она резко обернулась и увидела Лиаса Моржерри. Мужчина стоял, прислонившись к стене, и закуривал толстую сигару. — Двадцать лет назад я рисовал одну девушку из богатой семьи. Она была невозможно красива, и я до сих пор помню, как впервые увидел её. Меня пригласили в старое поместье в Стохесе. Я тогда был, как говорится, подававшим надежды мастером. Я стоял у дверей и услышал её голос — звонкий и ясный, как летний день. Она спускалась по лестнице, окружённая светом. Такая юная и прекрасная… — Мне не знакомо это имя. — Брось, девочка. Я художник. Я научен видеть семейные черты лица. Глаза, — рука Лиаса взлетела вверх. — Чуть длинный нос, угольно-чёрные волосы. Я вижу, что ты и она — одна кровь, — он потушил сигару и подошёл ближе, чуть наклонился. — Ты Аккерман? — Я не знаю о чём вы.       Мужчина тихо засмеялся. — Когда я впервые поцеловал Эстер, она укусила мой язык.       Кушель ощутила внутри странную боль и зажмурилась. Иногда, когда ей не спалось, тётя брала её к себе в спальную. Там на стене, прямо напротив дверей, висел её огромный портрет. Эстер — совсем молодая, распустив мягкие чёрные локоны, сидела в окружении цветов камелии, её губы плотно сжаты, но глаза сияли приятным светом. Кушель нравился этот портрет. Эстер, которая всегда трудилась дома, практически опекая всю семью, там, на картине, выглядела скорее прекрасной нимфой, что свободна от всего. — У вас был роман? — Да.       Девушка качнула головой. Ей казалось всё это дурным сном. Слишком яркая волна воспоминаний. От этого лучше бежать. В последнее время прошлое так и просится к ней назад, стучится во все двери. — Господин Моржерри, я не Аккерман. Я понятия не имею ничего о том, что вы говорите, я… — Понимаю, — кивнул он. — Но всё равно, — его широкая ладонь опустилась ей на плечо. — Я ещё пару месяцев буду в этом городе, поэтому, если будет нужна помощь, найди меня. — Зачем вам это?       Он внимательно посмотрел ей в глаза. — Разве мужчина должен переставать любить женщину, потому что она умерла?       Кушель внимательно посмотрела на мужчину и, выдержав его пристальный взор, кивнула. Сердце колотилось, как загнанный зверёк. Она приложила ладонь к груди и глубоко вздохнула. Толкнула рукой дверь и сделала шаг назад, оказываясь на улице.       Свежий холодный воздух тут же привёл её в чувство. Девушка наспех поправила волосы и огляделась.       Он стоял возле входа, опустившись на резную оградку клумбы. Кушель протянула ему бокал. — Не пьёте за свободу, офицер?       Якуб взял бокал. — Иногда она даётся так дорого, что и пить противно. — Вы сегодня без денег? — Я был когда-то с ними? — Ах да.       Кушель засмеялась, вдруг ощутив странный привкус облегчения. На улице пахло сухой травой, до них доносились чужие чуть приглушённые голоса. Якуб посмотрел на неё и поднял руку. Кушель, даже не задумавшись, рухнула в его объятия. — Неделя без тебя, девочка, как вечность. — Брось, — нахмурилась она, утыкаясь носом ему в шею. — Иногда мы не виделись и дольше. — Кушель опустила ладони ему на рубашку, чувствуя тепло тела. — Почему пришёл? После того утра… я, правда, боялась, что ты больше не пожелаешь видеть меня.       Якуб обхватил рукой её талию и прижал ближе к себе. От Кушель пахло дымом сигарет, жаром свечей и лёгкими цветочными духами. — Пришёл, чтобы ты не смела так думать. — Что? — она распахнула глаза и уставилась перед собой. — Не говори мне больше о любви, девочка, но и не думай, что я исчезну. Ты слишком глубоко вошла в меня, да и мысли о том, что это злит старуху Монс, меня веселят. — Ты пришёл, чтобы побесить мадам? — Отчасти. — Ты ужасен, — выпалила Кушель. Она чуть приподнялась и обхватила его лицо ладонями. — И позволь мне самой выбирать, что говорить. Во мне немного вина, и сегодня ещё никто не заплатил за время со мной. Якуб, я так счастлива, что ты здесь. Дай мне волю быть счастливой женщиной и говорить всё, что мне хочется. — Говори, — он усмехнулся.       В свете луны и звёзд её кожа была ещё бледнее, серые глаза казались практически прозрачными. Он смотрел на неё, пытаясь притупить эту боль внутри. Но ничего не получалось — даже в его объятиях Кушель была эфемерной, как и надежда на счастье. — Я люблю тебя.       Она опустила голову ниже и коснулась губами его губ. — Люблю.       Якуб провёл ладонью по её лицу, убирая за уши длинные пряди волос. — Что же ты творишь со мной?       Он резко поднялся и обхватил руками её шею, прижал к себе. Кушель светилась тем неизменным вечным светом, что исходил от любой влюблённой женщины, рождённой от рода Евы. Она криво улыбалась, смеялась, чувствуя его руки на своих плечах, тяжёлое дыхание на губах.       Хлопнула дверь, звон стекла стал громче. Кто-то свистел и улюлюкал, заглушая размеренное дыхание ночи.       Кушель сделала шаг назад, ощущая, как внутри всё сжимается от тревоги, и бросила взгляд на дверь. Луиза стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на них. — Иди внутрь, Олимпия, у нас много клиентов.       Кушель нахмурилась и вцепилась пальцами в край рубашки Якуба. — Хорошо, — улыбнулась Монс. — Вычту это из твоей зарплаты, — она подняла голову. — И высеку. — Не пугай малышку, Лу, — усмехнулся Якуб, опуская руку на плечо Кушель. — Тебе вряд ли нужна забитая овечка. — Да откуда тебе вообще знать… — Сколько бы ты не игралась, видно же, как ты не желаешь видеть на месте Олимпии кого-то более покорного. Уверен, девка с норовом нравится почти всем.       Луиза склонила голову на бок и подошла ближе. — Так рассуждаешь, что я подумаю: а вдруг он тоже хочет попробовать? — от её слов Кушель еле заметно вздрогнула. — Но ты слишком упрям, Якуб. Я продам её хоть всем клиентам, что сейчас пьянеют в зале, а ты и слова не скажешь. — Это не… — Кушель закрыла рот рукой и опустила глаза. Ей не хотелось показывать свои эмоции или выражать хотя бы каплю заинтересованности. — Думаешь, ему не плевать? — во взгляде Луизы был тот самый намёк на заботу, что промелькнул в день их первой встречи. — А это даже интересно. Я, честно, хотела провести банальный аукцион. Две девочки, одна койка… Но вы мне нравитесь. Ей-богу, — она громко хохотнула, откинув голову назад, — нравитесь. Двое мужчин, одна девчонка. Никаких коек. В зале. Двадцать минут… ладно, — вздох. — Десять. Пусть делают, что и как хотят, мне всё равно. — Луиза прищурилась и внимательно посмотрела на Кушель. — Девку мы, допустим, выбрали. Мужчин выберет жребий.       Кушель выдержала прицельный взгляд и кивнула. — Согласна. — Но это не всё. Если ты захочешь остановить это, то платишь мне за всех девочек сразу. — Не дури, Луиза, — Якуб качнул головой, чувствуя, как усталость грузом оседает на плечи. — Это бордель, мне всё равно на то, что творится в его стенах. — Якуб, — голос Монс вдруг стал тише, она опустила голову и заговорила, смотря себе под ноги. — Ты хочешь быть чудовищем, но ты всего лишь ничтожество.       Она взяла Кушель за руку и потянула к себе. — Пошли внутрь.

***

      Фелиция работала в борделе у Монс уже шесть лет и пережила всё, начиная от смерти нерождённого ребёнка, заканчивая холерой, что бушевала в этих местах три года назад. У неё была белая фарфоровая кожа, навсегда отмеченная шрамами от кнута и широким швом внизу живота. Когда-то Фелиция ещё верила в то, что это место можно покинуть. Она была безумно красива, легка нравом, добродушна. Выглядела всегда моложе своих лет и никогда не теряла улыбки. Мужчины трогательно обожали её, восхваляя её аккуратный рот и большие красные губы, а местные девушки видели в ней подругу. Она и правда видела в каждой сестру и могла питать злобу только к одной единственной персоне — Луизе Монс. Даже когда один из клиентов ударил её так сильно, что она, упав на пол, потеряла своё дитя, Фелиция не перестала питать самые тёплые чувства ко всему живому. Иногда она думала, что давно сошла с ума. Но потом, перебирая в хорошенькой голове всё на свете, понимала, что скрыться от ужаса этого мира можно только в собственном раю.       Это новенькие — наивные и светлые — смели верить в любовь. Они искали в алчных взорах мужчин то небесное странное свечение, дающее хоть какую-то надежду. Были покорны, милы, старались угодить всем. Им верилось, что однажды придёт тот самый и навсегда заберёт отсюда. Когда-то Фелиция встретила человека, что смотрел из всех только на неё одну, и целовал на прощание руки. Он тоже болел холерой три года назад и в отличие от неё оказался не так везуч. Но про это Фелиция узнала от местных сплетников: мужчина отказался от её любви в тот самый день, когда случайно убил их ребёнка.       Не было здесь никакой любви и быть не могло. Фелиция, потерявшая веру в чудеса, могла желать только одного: пусть каждая сестра узнает и поймёт то, что поняла она. Это место гниёт и засасывает их грешные души сразу в ад.       Она допивала уже пятый бокал вина, морщась от приторности, чья-то широкая ладонь отодвинула тонкую ткань хлопкового платья, и пальцы терзали набухшие соски. Дверь в который раз хлопнула, и в комнату вошла Луиза — довольная, слишком довольная. Фелиция придвинулась ближе к мужчине и позволила ему уткнуться ртом в её тонкую белую шею. — Друзья, — Монс сияла, как луна. — Мы тут слегка посовещались, и я выбрала во что мы сыграем, — с одного из столиком соскользнула пыльная банка, заполненная доверху бумажками. — Если кто ханжа… — по залу расползался гнусный смех. — То попрошу на выход. — Не томи, Луиза! — гаркнул кто-то. — О, не любите ждать, сэр? — Отнюдь!       Все захохотали, и Фелиция ощутила, как внутри, раскачиваясь и сжимаясь, прорастало чувство отчаяния. Что-то будет, что-то нехорошее. Она повернула голову и раскрыла губы, чувствуя, как шершавый язык проникает ей в рот, по подбородку потекла горячая слюна. — У нас есть она, — ледяные руки опустились на плечи Кушель, сжимая их стальной хваткой. — И двое героев. А дальше… — она усмехнулась. — Вы всё и так прекрасно знаете.       По залу прошла горячая волна, все закричали, затопали ногами. Раздался яростный свист. Луиза засмеялась, как ребёнок, довольный проступком, и мгновенно двумя руками словно раскрыла платье Кушель, обнажая её небольшую округлую грудь. Всё накалилось, затрепетало. Люди закричали, как пронзённые стрелами, протянули алчно руки.       Фелиция вздохнула, чувствуя, как член мужчины утыкается ей в бедро, и провела ладонью по его щеке. Стоял невозможный шум, в ушах возник непроницаемый гул. Она закрыла глаза, ощущая, как её швыряет по невидимым волнам. Ещё немного. Это не может длиться вечно.       Свет слабо мелькнул, но тут же зажгли новые свечи. Луиза толкнула Кушель вперёд, и её бледная кожа оказалась освещённой десятком свечей. Блики играли на её теле, чёрные волосы казались и вовсе шёлковыми. Она была невысокой, тощей, рёбра выпирали. Такую и сломать можно. Но серые глаза смотрят без капли страха, а голова гордо поднята. Нет ни тревоги, ни волнения. Слишком прекрасная жертва.       Кто-то схватил её и потащил назад. Кушель еле слышно ахнула и умолкла. Не было ничего, даже страха не было. Она уже ходила тут голой. Она уже обслуживала несколько мужчин. Она уже знала это гнилое чувство грязи на своём теле. Внимательный взгляд Луизы — неважно. Все вокруг смотрят на неё, алчно желая овладеть. Кушель уже и с этим знакома. Ей нечего бояться, потому что она уже на самом дне ада, и больше уже ничего не страшно.       Она просто кусок грязи под сапогами. Пустота. Здесь неплохо кормят, платят за одежду. Она может долго спать и покупать то, что захочет. Ей не надо воровать и сжимать в ладонях нож. Девочки милы с ней, и иногда они смеются. Можно перетерпеть всё ради крыши над головой и отсутствия пугающей нищеты. Всё.       Но сейчас что-то не так. Кушель ощущала едкое чувство вины и, о святые, стыд. Ей на мгновение захотелось прикрыть наготу, вскрикнуть. Никто не должен видеть её, смотреть на всё это.       Розовый язык лизал её груди, пальцы трогали соски. Крепкие руки сжимали плечи.       Откуда это чувство стыда? Она делала то, что невозможно вспомнить без крика. Но теперь всё внутри сжимается в дикой панике. Влажный член касается внутренней стороны бёдер. Вокруг шум.       Кушель вскинула голову и распахнула глаза. Сквозь пелену она видела мрачные силуэты, что шатались и кричали, топая ногами. Между этими тенями она разглядела человека в бледно-голубой рубашке. Она — грязь под его сапогами.       Рот раскрылся против её воли, и из самой глотки вырвался крик. Человек дёрнулся, и на Кушель упали капли крови. Всё замерло, чтобы через секунду странно завертеться. Топали ботинки, хлопали ладони. Кушель упала на деревянный пол. Перед глазами мелькали чужие ноги.       Фелиция ахнула, отодвигаясь от мужчины, и побежала внутрь комнаты. Все орали, толкали друг друга. Она пробиралась дальше, чувствуя со всех сторон удары и царапающие руки, желающие схватить её в капкан.       Кто-то схватил её за плечо и развернул к себе. — Пошли наверх, — закричала Ивель, её глаза слезились от нарастающего волнения. — Надо помочь детям. — Я возьму Олимпию. — Ты не доберёшься.       Фелиция не ответила. Слишком много людей. Сплошной крик, не дающий сделать вздох. Воздух становится спёртым и тяжёлым. Мужчины сходили с ума и, толкаясь, смыкали круг.       Мимо пролетел стул, и Фелиция испугано сжалась. Она шагнула и ощутила, как босые ступни покрыла липкая жидкость. Глянула: кровь. Пока смотрела, кто-то, пробегая мимо, толкнул её в спину.

***

      Якуб не мог точно сказать, как это началось да и почему. Началось, и всё.       У этих пьянчуг и толстосумов нет ни шанса против офицера Разведки. Но он даже не пытался выиграть или вырваться из толпы. В голове до сих пор стоял крик Кушель, а рука сама сжала кулак. Ему ведь должно было быть всё равно. Они же с рассудком так и договорились.       После смерти жены он и не думал, что настанет день, когда жизнь кого-то станет настолько важна. Даже не жизнь. Тело.       Святая Сина, о чём речь. Она шлюха, забыл?       Якуб поморщился. Нагнулся, пропуская удар, резко опустил руку на чужую спину и с силой толкнул вперёд. Голова врезалась в стойку, и на пол полилась кровь.       Монс была права, всегда права. Ему нужна эта девочка, сколько бы он не бегал прочь. Сколько у него было женщин с тех пор, как он похоронил жену? Слишком много. Даже пресловутые дочери старика Ну. Гибкие тела, стоны в самое ухо, совсем молоденькие и болезненно узкие. Явно не такие, как она.       Он вытер пот со лба. Кулак больно прошёлся по рёбрам. Рот распахнулся, невольно выпуская воздух. Перевернулся и, схватив со стола бутылку, ударил ей. Липкое вино, смешавшись с кровью, потекло по руке.       Растолкав напряжённую толпу, он приблизился к Кушель. Девушка сидела на полу, молча наблюдая за ним. Она не была напугала или удивлена. Просто сидела и ждала с абсолютно спокойным лицом. И, встретившись с её равнодушным взглядом, Якуб ощутил внутри сдавленное чувство, что, казалось, навсегда забыл. Она была его. Только его.       Он опустился на колени и провёл рукой по её длинным волосам. — Кажется, я слабак. — У тебя хватит денег? — спросила Кушель, поворачиваясь к нему. — Неа.       Она засмеялась, протягивая ему руки. Якуб легко поднял её на руки и прижал к себе. Никто не собирался им мешать. Разгорячённые дракой, люди снова смеялись, пялились на девок. Кто-то уже собирался идти наверх, бросив на стол пару бумажных купюр.       Было холодно, и Кушель чувствовала, как дрожит её тело. Она посмотрела на Якуба. — Наверху есть тёплая шаль, отпусти меня, я переоденусь. — В Легионе есть вещи. — Что?       Он шёл по залу, уверенно расталкивая толпу, в которой не было гнева, а одно лишь любопытство. — Якуб! Что ты делаешь? — Я нашёл тебя первый. — Что?.. О нет, прекрати. — Там, в проулке, я нашёл тебя первый. Луиза забрала то, что принадлежало мне. — Я вообще никому не принадлежу, — вскрикнула Кушель и попыталась выбраться. Но он держал её слишком крепко, а сердце до сих пор билось невозможно сильно. — Не смей считать меня своей вещью, Якуб. Прошу, прекрати!       Он качнул головой. — Я заберу тебя с собой. — Нет…       Кушель казалось, что она вынудила его. Её глупый крик. Она должна быть сильнее, разумнее. Им некуда идти, а ей после некуда возвращаться. Здесь есть место, где всё достаточно хорошо, и куда ей бежать? Кушель боялась потерять и этот дом, и панически тряслась в его руках. Она вдруг возжелала снова ту силу, что была в ней прежде. Кушель сжала пальцы в кулак и чуть поднявшись, попыталась ударить его. Но застыла.       Взгляд поймал странное белое пятно среди тьмы зала борделя. Кушель откинула голову и увидела между стульями и ногами клиентов, что просто шли мимо, валявшееся тело в светлом длинном платье. Из головы текла густая кровь, а руки раскинулись в странном жесте, будто человек звал кого-то. Кушель разжала кулак и закрыла глаза так крепко, что под веками пошли разноцветные круги. — Фелиция…       Якуб толкнул дверь ногой. И они вышли на улицу, будто ныряя в холодную воду. Кушель тяжело дышала, сдерживая рыдания, а он молча нёс её в неизвестность.