Кушель.

      Костас, стоящий на посту, вначале долго глядел мимо, будто опасаясь встречаться с Якубом взглядом, а потом, наконец собравшись, медленно моргнул и посмотрел на майора. — Ну вы эм-м…       Стоял прохладный вечер, и воздух покрывался острыми иглами. Над козырьком стальных ворот мигал бледно-алый фонарь. Другой дежурный, устало зевая, подставлял пожелтевшую книгу под слабые лучи света и пытался прочесть хотя бы пару страниц. В этой части города небо выглядело почти синим с россыпью золотистых крошечных звёзд. Закинутый на восточную сторону, месяц свисал, цепляясь за шпиль церквушки. Улицы были пусты и бесшумны, как эта церковь уже долгие годы. — Майор, — в голосе Костаса усталости больше, чем во взгляде. Он прячет лицо за густой чёрной чёлкой и носит толстые треснутые в углах очки. — Это кто? — Это? — Якуб повернулся к Кушель и окинул её прицельным внимательным взором так, словно это не он нёс её всю дорогу, не он прижимал к себе, чувствуя дрожь горячего девичьего тела. — Женщина. Ты сам не видишь? — Майор, — в звуках появилось осуждение. Костас, конечно, не закрывал уши, и прекрасно знает о всём, что говорят вокруг. Даже если бы старался игнорировать, не вышло. Якуб раньше был персонажем многих историй, где женщины занимали далеко не последнюю роль. Но он не водил их сюда. Брезговал. — Вы серьёзно?       Это там, в подвале, можно тыкать, бросаться словами и глядеть на Якуба чуть сверху, наслаждаясь решёткой. Но здесь, на воле, Якуб из никому ненужного наказанного превращался в старого офицера, пользовавшегося неким уважением — и это несмотря на гнилой характер и пустое нутро, а Костас так и оставался простым солдатом, что только полгода как несёт службу в Легионе. — Более чем, — бросил Якуб и прошёл внутрь. — Передай Нине, чтобы записала её. — Нине? — скривился рот солдата. — Чёрт, майор, вы, что, придумали? Я не буду говорить… я не…       Он поморщился, чувствуя, что это всё так просто не закончится. Нина — упитанная капитанша, что торчала вечно на первом этаже, раздавала солдатам ключи от спален и записывала, кто где живёт. Иногда в гости к офицерам приезжали родственники — пара дней — и высшие чины добродушно закрывали на такое глаза. Понимали же, как много отдают разведчики, и лишать их этого простого единения с родными — гадость и безмерная жестокость. Но никогда никого не записывали. Нина, вообще, не признавала тех, кто приходил сюда меньше, чем на месяц. — Костас, — глаза стали колючими. — Я хочу, чтобы утром у меня были все бумаги, подписанные Ниной. Понял? — Понял.       Кушель подошла ближе, упираясь в спину Якубу. Руками она больше не касалась его, но даже не смела смотреть куда-то кроме того места, где голубая рубаха соприкасается с кончиками тёмных волос. Костас бросил еле заметный взгляд на девушку и качнул головой. Девочка. Еле доставала Якубу до плечей. Ютилась в разорванное явно не для неё сшитое платье. Часто-часто моргала из-за холода и заправляла бледными руками за уши тонкие пряди чёрных волос. Ей было, наверное, столько же лет, сколько и их новым солдатам. И Костасу вдруг стало жаль этого ребёнка, что так отчаянно тёрся рядом с майором и не смел отойти ни на шаг. — Деспинис*, — его рука легко коснулась плеча Кушель. — Если вы замёрзли, то садитесь сюда, я попрошу принести горячего молока.       Она подняла на него серые почти бесцветные глаза и слабо улыбнулась. Её лицо было бесстрастным и пугающе отрешённым. Улыбка выглядела лишь жалкой попыткой высказать благодарность. В остальном, девушка напоминала тех же юных солдат, что впервые вернулись с похорон, и теперь не знали, как дальше встречать рассветы. — Спасибо, — быстро проговорил Якуб. — Я сам дам ей пить. Успокойся.       Он говорил отрывочно, на девушку не смотрел — точно же знал, где она. Прошло меньше суток с того момента, когда они говорили прежде, но Якуб словно резко постарел и смертельно устал. Явно не тот человек, которому Костас бы смел противиться. — Пошли, — он не дождался её реакции и быстрым шагом двинулся через узкий проход дальше во внутренний двор.       Костас ещё раз посмотрел на девушку и, поймав на себе её взгляд, ощутил, как розовеют его щёки. Он был всё ещё очень молод.       Когда дежурные остались позади, а впереди зазеленела трава, украшающая клумбу разведки, Кушель пошла быстрее. Ей было холодно, руки трясла мелкая дрожь, а день обещал ей быть невыносимо долгим. — Я здесь не к месту.       Не повернулся. С тех пор, как они покинули бордель, Якуб молчал. Он будто игнорировал её, обдумывая свой поступок. — Ты слышишь? — она схватила его за локоть. — Зачем ты забрал меня оттуда? Что мне делать? — Будешь жить тут. — Где? — вскрикнула Кушель, заглядывая ему в глаза. — Где «здесь», Якуб? — У нас много пустых комнат. — Это же не постоялый двор, — вздохнула Кушель, ласково погладив его по руке. — Опомнись, любовь моя, это не то место, где мне позволено остаться. — Это уж я решу, — усмехнулся он, и Кушель впервые за всё время увидела в нём настолько явное высокомерие, что у неё дёрнулось сердце.       Он вошли в огромный дом, сияющий в темноте позднего вечера своей белизной. Окна были плотно закрыты, свет почти везде уже потух. Широкие, напоминающие реки, коридоры были заполнены ярким светом факелов.       Якуб взял её за руку, крепко сжав запястье, и повёл вверх по лестнице. Ей казалось, что они уже были тут, но воспоминание, скрестившись с реальностью, превращалось в сон. Могло ли это так закончиться?       Нет. Не тот вопрос.       Может ли это закончиться здесь?       Кушель ощутила острую боль в груди. Она не знала, посмеет ли вернуться назад, но и впереди её не могло ждать ничего радостного. Ей так безумно хотелось стать той смелой и упрямой девицей, что видела в ней Монс, но на самом-то деле Кушель была совсем молодой и давно не знала ничего, кроме боли и отчаяния. Все места, где пророс мох и плесень закрыла стены, ей знакомы и родимы. Она легко ощущала себя среди прокуренных мест, около пьяниц и воров, ей не было страшно, когда кто-то хватал её за руки и тянул к себе, желая обладать. Но вот Якуб — её, её Якуб — вёл за собой среди идеально чистых, пахнущих мылом и воском, коридоров, и Кушель боязливо сутулилась и мысленно упивалась мыслью о смене картинки.       Они остановились возле деревянной двери. Рука Якуба опустилась в карман. — Там мало места, — честно сказал он, когда в воздухе звякнул ключ.       Комната оказалась совсем крохотной — не соврал. Квадратное окно прикрывал бледно-серый тюль, напротив него стояла одноместная кровать, идеально заправленная белоснежным бельём, на полу ни пылинки. Возле окна располагался письменный стол, переполненный бумагами, книгами и пожелтевшими документами. В углу оказался стул, на котором висело несколько рубашек и форменная куртка. Зелёный плащ был на крюке.       Кушель медленно обошла комнату, замечая и её светлые тона, и множество книг — потрёпанных и старых, и маленькое зеркало над умывальником, и даже деревянный браслет, валяющийся на полу у кровати.       Она наклонилась, чтобы поднять его, но Якуб жестом остановил её. — Он просто там лежит. — Но… — Я положил его туда. — Хорошо, хорошо, — кивнула девушка и села на край кровати. — Это твой? — Можно и так сказать, — его пальцы стали медленно расстёгивать рубашку. — Когда умер отец, он оставил мне немного денег и некоторые украшения матери. К сожалению, у меня остался только этот браслет. Он, вообще, считай семейный. На нём гравировка с именем прабабки. Мой прадед — дурной был человек, во всех смыслах, пьяница и урод, но с деревом работал идеально. Видела дом губернатора? Он же там почти весь фасад украшал. Гением был… — Якуб повесил рубашку на стул. — Свою жену он встретил в совсем юном возрасте. Тогда он работал подмастерьем у Обарье Маше… — Это же тот, кто делал мост в парке? — удивилась Кушель и снова ощутила старый ветер, что пришёл из далёкого, будто чужого прошлого. — Он самый. Обарье умер, оставив прадеду мастерскую и небольшой капитал. Считая себя достаточно состоятельным, пращур припёрся в семью своей избранницы, но получил отказ. Девушка была далеко не бедной, и её отца вряд ли интересовал ремесленник. И тогда прадед сделал этот браслет, на котором написал её имя, а внутри браслета можно увидеть трогательное признание в любви. Хотя меня это вообще никогда не задевало, но пятнадцатилетнюю девочку, видать, растрогало так, что она сбежала из дома.       Кушель наклонилась и подняла браслет.       «Ави». И внутри мелкими прописными буковками: «Я был готов уйти с тобой в ад, а ты была слишком далека от меня». — Браслет кочевал по женской линии в моей семье. Ко мне он попал в куче других маминых побрякушек. — А где остальное? — Явно не здесь, — усмехнулся Якуб. — Продал, кажется, когда искал себе денег на алкоголь и девок. — Ясно, — глупо хихикнула Кушель. — Могла бы так и подумать. — Но браслет я не продал.       Якуб сел на кровать рядом с ней так близко, что их бёдра соприкоснулись. — Хочешь, подарю тебе? — Якуб, — Кушель осторожно опустила ладонь ему на руку, чувствуя напряжённые мышцы. — Не думай, что должен что-то делать для меня. Я не помню никого, кто делал для меня больше.       Он наклонился и опустил лицо её в волосы, вдыхая запах дыма. — Это ведь всё очень плохо… — она невольно усмехнулась. — Что скажут другие? — Кушель, — он повернулся и обхватил её лицо ладонями. — Обо мне говорят, что я спал более, чем с сотней женщин, и половине из них было едва ли больше шестнадцати, а ты — шлюха. Думаешь, нашей репутации может повредить хоть что-то?       Она засмеялась, ощущая, как глаза застилает прохлада слёз. — Ты сумасшедший.       Он молча повалил её на кровати и прижался сухими губами к ямочке между ключиц. Кушель глупо захихикала, вжимая голову в плечи. Его рука опустилась на её ногу и ловко подняла вверх подол тяжёлого платья, скользя по шелковистой коже. Горячее дыхание обожгло ей шею. Кушель ощутила знакомое ноющее чувство внизу живота и покорно раздвинула колени, закрывая блестящие глаза. Он замер. Вначале она почувствовала странную пустоту. Затем словно на неё набросили плотную ткань, которая не пропускала ни крохи свободы. В конце Кушель раскрыла глаза, понимая, что это было ощущение пустоты.       Якуб стоял у стены. Руки спрятаны в карманах. Ворот рубашки расстёгнут. Он выглядел очень утомлённым, но явно не любовной негой. Словно на него вдруг свалился весь груз прожитых лет. Кушель подобралась на кровати и, приподняв подушку, подложила её под спину. — Что произошло?       Он посмотрел на неё, и Кушель вдруг явно увидела и мелкие морщины в углах глаз, и лёгкое серебро впереди у корней волос, и эту немыслимую тоску в глазах. — Ничего. — Ты не хочешь меня? — она посмотрела на него с тем прицельным вызовом, которым обычно награждает самых неопытных из клиентов.       Якуб дёрнул плечом. — Я никого не хочу, — рука опустилась на дверь. — Спи. У тебя был тяжёлый день.

***

      Откуда-то доносились звонкие голоса, переливаясь многообразием звуковой палитры. То и дело хлопали двери, стучали каблуки сапог. Кто-то громко смеялся. Потом шум прекращался, чтобы вернуться снова — через пару часов — и новой волной обрушиться на окружение.       Кушель сидела на подоконнике, покачивая ногами. Внизу раскинулся небольшой дворик. Трава была короткой, и кое-где виднелась голая земля. Деревья выглядели совсем молодо и жалобно скулили, когда пузатые воробьи качались на их худых ветках. Солнце, выглядывая из перьевых облаков, казалось бледным и совсем маленьким. Кушель даже подняла руку вверх, чтобы прикрыть его пальцем. Рассмеялась, когда это получилось, и лучи окружили кончик её пальца резным венцом.       Соскочив с подоконника, Кушель решила осмотреться в комнате. Вчера она уже несколько знакомилась с ней, но если с этих пор ей предстояло тут жить, стоило узнать местные стены получше. Проводя ладонями по стенам, она обошла всю комнату. На пальцах оставалось облако пыли. Под кроватью Кушель нашла широкую коробку, в которой лежали аккуратно сложенные рубашки. Приподняв их, она обнаружила перетянутые бинтом рисунки. На первом было написано: «Моему дорогому Якубу из Стохеса…». Она поднесла стопку к лицу. «…Здесь очень солнечно и мы часто ходим на озеро. Я знаю, как ты любишь воду, и поэтому часто вспоминаю о тебе». Кушель села на пол. «Ты не отвечаешь на мои письма, и мне кажется, что ты совсем забыл меня. Со дня нашего последнего свидания прошло три года». От письма пахло пылью. Оно было не подписано. Кушель вернула его в коробку. Ей вдруг стало удивительно тоскливо в этом чужом месте, где всё такое пустое и обыденное. Мебели почти нет, все вещи до кончиков нитей совершенно обычные и ничего не говорят о хозяине. Даже запаха его здесь нет. Всю ночь Кушель пыталась найти хоть что-то: мускатный запах пота на подушке, волосы, измятую часть одной из сторон, навсегда застрявший среди воздуха голос, но ничего. Комната была его, но ни капли Якуба в ней не имелось. Он хранил письма других людей под кроватью, запрятав их с глаз долой. Почему он не отвечал ей, той женщине? И что с ней случилось? Кушель откинула голову назад. Наверное, однажды он и её письма спрячет.       В дверь постучались. Она быстро встала на ноги, поправила волосы. — Войдите.       В комнату прошла худенькая девочка, которой было явно меньше пятнадцати лет. Её рыжие волосы тонкими прядками обрамляли вытянутое лицо, а круглые карие глаза нервозно бегали из стороны в сторону. Она мяла руки, поглаживая ладони грязными пальцами. — Госпожа, — сказала она и, боже милостивый, сделала реверанс. — Вы голодны?       Кушель окинула её внимательным взглядом. Девочка сильно сутулилась, её рот чуть подрагивал, изображая кривую улыбочку. Скорее всего, там, в прошлой жизни, она работала в богатом доме прислугой и привыкла к подобному поведению по отношению к другим людям. — Немного, — мягко улыбнулась Кушель. — Сможешь отвести меня в вашу столовую? — Для этого я здесь, — ответила девочка шёпотом. — Меня зовут Лара. — Хорошо, Лара, — Кушель схватила со стула мужскую рубашку и накинула её на плечи. — Идём.       В коридоре было приятно светло и пахло мылом. Когда они свернули за угол, Кушель увидела мокрые полы и мальчишек, что тёрли доски мыльными тряпками. Они разом подняли головы и посмотрели на неё. — Доброе утро, мисс.       На лестнице было многолюдно. Кто-то протирал перила, кто-то спускался вниз, некоторые замирали, ожидая кого-то, и махали руками. Вокруг была чехарда бежевого цвета, куда изредка врывался тёмно-зелёный. Кушель шла за Ларой, чувствуя на себе цепкие взгляды других людей. Некоторые даже оглядывались.       Они пересекали обширный холл, наполненный золотым сияние солнца, что проникало сюда через огромные окна, когда время, перевернувшись, ударило её в спину. Кушель дрогнула, чувствуя странную тоску в груди, и оглянулась.       Возле стены, листая потрёпанную книгу, стоял мальчик. Его округлое лицо было сосредоточенным, а волосы, напоминающие золото, сверкали в свете солнца. Кушель долго смотрела на него и, видно, ощутив этот взор, мальчик поднял глаза. Что-то в небесной синеве его глаз едва уловимо вспыхнуло, и он, вспомнив её, закрыл книгу. Подошёл. — Я тебя помню, — сказала Кушель, наклоняясь. Мальчик был невысоким, чуть полным, а тонкие губы плотно сжаты. — Мы виделись очень давно, помнишь? Это было зимой. Ты был во-о-от такой, — она коснулась ребром ладони его груди. — Ты был с мамой, да? — С мамой, — согласился мальчик. — А тебя я плохо помню. — А это неважно, — усмехнулась Кушель. — Ох, сколько же мне тогда было?.. Тринадцать? Хотя погоди… ох, мне было даже меньше. Я, наверное, очень изменилась. Ты сейчас служишь в Разведке? Не слишком ли ты молод, а? — Нет, — качнул головой мальчик и посмотрел куда-то в сторону. — Я скоро стану капитаном. — Ой, правда? — удивлённо засмеялась Кушель. — А как тебя зовут? Должна же я знать будущего капитана. — Эрвин**. — Олим… — она поморщилась, — Оли, — протянула ему руку. — Зови меня Оли, хорошо?       Эрвин кивнул. К ним подошла Лара. Она нервно тёрла ладони и бросала на Эрвина колкие взгляды, полные не то ненависти, не то страха. Мальчик тоже явно не питал к ней симпатии и тут же отошёл.       Дверь со скрипом раскрылась, и они вышли в другой коридор, узкий и пахнущий свежим хлебом. — Не разговаривайте с ним, — пропищала Лара. — Эрвин… странный. — Почему?       Глаза девочки стрельнули. — Он слишком умный, такие пахнут смертью.       Она замолчала, потому что они входили в столовую. Большое помещение, изрешечённое длинными столами. На некоторых из них валялись приборы, иногда стояли цветы. Окна были распахнуты, и лёгкие шторы покачивались от ветра. Лара усадила Кушель за самый дальний столик и сразу же принесла стакан с холодным молоком. Следом упала жёсткая краюха хлеба и ударилась медная миска остывшего супа. Лара села за соседний столик через несколько стульев от остальных солдат. Кушель подняла голову и осмотрелась. Здесь было мало людей, но все выглядели довольно расслаблено. Некоторые даже махнули ей рукой. Она улыбнулась.       Якуб сел напротив. Он был без миски и стакана. В его руках была сигарета. — Здесь курят?       Он дёрнул плечом. — Я курю. — Господи, Якуб, это столовая. У меня весь хлеб провонял от твоего табака! — С каких пор ты такая вредная? — усмехнулся мужчина, затягиваясь. — Как тебе Лара? — Никак, — Кушель водила ложкой по супу, выбирая куски картошки. — Откуда она? — Трост. Многие тут из Троста. Она родилась в семье Августины Ковалевской… — Якуб сделал паузу и внимательно посмотрел на Кушель, будто ожидая реакции. — Ты же знаешь её? — Знаю.       Врать смысла не было. Якуб умел видеть её насквозь, да и темнить ей сейчас совершенно не хотелось. — Это графиня. Троюродная сестра Его Величества. Умерла много лет назад. Лара… Лара её родня? — Нет, — ухмыльнулся Якуб, крутя меж пальцев сигарету. — Родиться в семье ведь не значит быть этой семьёй? Лара была дочерью служанки и приёмного сына Августины. Но юноша повесился из-за карточного долга, а служанка померла и того ранее — её похоронили, когда Ларе не было и недели. Августина, как и все важные особы, не желала, чтобы её фамилия досталась подобному ребёнку, и поэтому сделала то, что сейчас делает большинство людей.       Кушель отложила ложку в сторону. — Она её продала. — Зачем графине это делать? Сомневаюсь, что ей не хватало денег. — Выбирая между чужой кровью и новыми подвесками, она выбрала последнее, и, знаешь, мне трудно её винить. Зачем престарелой даме нужен чужой рот? Да и подвесками не обошлось. Я точно знаю, что она смогла купить небольшую квартиру в столице, где и провела остаток жизни. — А девочка? — Лара попала к одному негодяю. У него уже было несколько девочек. Старшие заботились о младших. Когда девочкам исполнялось двенадцать лет, он продавал их в публичные дома. Поверь, обученные с малых лет исполнять любой каприз и совершенно не умеющие думать о себе, они пользовались огромным спросом. И дело этого человека процветало. — Он до сих пор жив?       Якуб чуть склонил голову. Ему нравилось, что она спросила именно это. — Нет. Я убил его четыре года назад. Убил и забрал девочек. — Ты спал с ними?       Слишком прямо. Кушель нервно дёрнула головой. — Да, — Якуб откинулся назад. — Одной из них было пятнадцать. Когда мы ехали в кадетский корпус… просто я решил, что это единственное место, куда их стоит отдать, ну, когда мы ехали в повозке, а все вокруг спали, она прижалась ко мне. — Ясно.       Кушель бросила взгляд на Лару. — Но откуда у неё эти манеры? — Перед приходом сюда она немного поработала служанкой в гостинице. Видно, им понравилось её беспрекословное подчинение. А теперь, как видишь, Лара наш солдат. Она ещё не была за Стеной, да и не отличается хорошим навыком боя, но верная, как собака.       Девушка недовольно прищурилась. Она не знала, что её волновало больше: то, как просто он говорит всё это, или же тяготы чужих жизней. Кушель, проснувшись в другой жизни, медленно понимала, что мир куда ужаснее, чем ей казалось, и почти каждый в нём лишён счастья. — Я поговорю с ней, — сказала она. — Но ещё кое-что… в холле мы встретили Эрвина, — Якуб замер. — Я заметила, что они явно не нравятся друг другу. — О, Эрвин, — на губах Якуба заиграло что-то, смутно напоминающее улыбку — Отличный парень. Однажды он станет очень сильным, я это знаю. У него большой потенциал. — Но ты не ответил… — Куш, — его рука опустилась на её, чуть сжав пальцы. — Тебя лишили детства слишком рано, и ты не понимаешь многих вещей. Они не презирают друг друга, они просто дети. И не более. — И ты ведёшь их на смерть. — Не я.       Она снова взяла ложку и опустила её уже в полностью холодный суп. Столовая заметно опустела, и вокруг стихли посторонние голоса. — Почему ты ушёл сегодня? — Девочка, у меня есть много ответов, но, боюсь, ты не будешь ими довольна. — Только один правдив, — отрезала Кушель. — Ну, — он резко встал и сел рядом с ней. Их бока плотно соприкоснулись. — Правда ведь тоже имеет ярусы. Да и мы с тобой не настолько слепы, чтобы полностью доверять друг другу.       Рука скользнула по её плечу, скидывая рубашку. Кушель хотела сказать, что она готова доверить ему всё — уже всё, и даже позволила увести себя из места, что был ей домом. Выкрасть, забыв узнать её мнение. Она позволила ему завладеть своим сердцем, а он до сих пор говорит о доверии.       Кушель повернула голову и прижалась губами к его губам. Застыла, понимая, что прошедшее чувство грызущей пустоты вернулось. Якуб просто смотрел на неё. — Вот как, — выдохнула она. — Понятно.       Встала. Стоя, опустошила стакан молока. Якуб смотрел перед собой, даже не пытаясь повернуться к ней. Стакан звучно ударился о стол. — Я тебе противна, — выдохнула Кушель и зашагала прочь из столовой.