Кушель.

      Она делает вид, что всё прекрасно.       Умеет. Никто не смеет сомневаться.       Кушель встаёт в шесть утра, покорно заправляет постель, натягивает простое платье, что непривычно закрыто под самое горло, идёт на завтрак. Сидит всегда в самом конце, ест мало. Убирается после себя — наверное, поэтому кухарка воспылала к ней самым чистым чувством и предлагала немного сахара. Кушель брала в ладонь маленький кубик, смотрела, как сверкают углы, и грызла его с чаем. Вкусно.       Она вытирала стол, поправляла стулья. Прощалась, когда уходила. Потом шла бродить по длинным, мрачным коридорам разведки, заполненными до самых краёв звоном голосов. Ни с кем не знакомилась, в глаза не смотрела. Если кто-то шёл мимо, коротко кивала и сливалась с чуть потрескавшейся стеной. Была тихой и совершенно незаметной. Даже дышать старалась чуть тише.       Весь день сидела в комнате. Смотрела в окно, забравшись на подоконник. Иногда переваливалась на ту сторону и свешивала худенькие ноги. Внизу всегда кто-то был, но никто не поднимал головы. Её, казалось, старались на замечать. Только иногда светловолосый Эрвин спрашивал, нравится ли ей здесь. Она не отвечала — не знала, что сказать. С каждым днём становилось всё холоднее, и северные ветры протяжно завывали по ночам. Кушель накрывала себя с головой и с отвращением понимала, что очень давно не спала одна. Очень давно. Очень.       Взошло солнце, наступил восьмой день здесь. Он ни разу не коснулся её, и Кушель обнимало только дырявое одеяло. Она стала ещё тише, прочнее врастая в стены. Сахар таял на языке.       Она надела растянутые колготы и платье, ослабив его горловину. Расчесала волосы. Здесь все носили то короткие стрижки, то высокие хвосты. Кушель старалась плести тугие косы, но сегодня она раскинула волосы по плечам. Умыла лицо. Руки, опущенные в холодную воду, дрожали. Выходя из комнаты, Кушель на мгновение застыла, но потом качнула головой и заперла дверь. Нет, всё правильно. Ничего не бывает зря. Даже гнилое.       Покинула здание штаба, когда солнце едва дрожало на горизонте. Лучи стелились по улочкам, золотили брусчатки. Кушель сказала караульным, что вернётся. И ничего не ощутила.       На соседней улочке, сразу же за углом она попросила у прохожего пару монет. Мужчина, окинув её внимательным взглядом, дал больше. Кушель поймала экипаж. В центр. Да-да, за рыночную площадь. Будьте добры.       Она сама не понимала, зачем делает это, но всё тело ныло, как в агонии, а руки до сих пор дрожали. Нельзя просто забрать рыбу из озера и ждать, что она начнёт ходить.       Кушель вышла на улице, что уходила своими ветвями в тенистые арки верхней части города. Там среди изящных садов и пышных клумб стояли дома богатых людей города. Кушель прежде никогда не была здесь; красть тут сложно: слишком плотно закрыты окна и много собак. И сейчас она пришла не воровать. Она пришла отдавать.       Спустилась по небольшой лестнице, обошла несколько домов. Кушель точно помнила номер дома и смутное описание двора: «Когда захочешь, милая, приходи, у меня светлые стены и во-о-от такие розы под зелёным козырём порога». И не врал же. Кушель сразу заметила огромные, с ладонь размером бордовые розы. Медленно взошла по высоким ступеням и постучала в массивные дубовые двери. Через несколько минут ей открыли. — Чем могу помочь? — спросила совсем молоденькая служанка в длинном коричневом платье, на её фартуке были ярко-красные кровавые следы. — Я к хозяину.       Служанка сощурилась и оглядела Кушель с ног до головы. — Он сейчас занят.       Кушель вскинула голову и подошла ближе. Она не уйдёт. Придти сюда было сложно, но уйти станет ещё сложнее. Гордость не прощает, когда по ней ходят дважды. — Я настаиваю. Уверена, ваш хозяин будет зол, если вы проигнорируете мою просьбу.       Она поморщилась. Ощутила ведь, как накрыла странная волна прошлого. Вытянутая шея, прямой взгляд. Ровный тон, большие паузы, уверенность в издаваемых звуках. Так говорила тётя Софи.       …Бабушка Рут, тётя Эстер и тётя Софи, Йозеф, Томас, Маркус       Кушель покачнулась. Впилась взглядом в кровавое пятно на фартуке. Курицу, видать, убили. Суп будет. Дверь раскрылась шире. — Входите, — устало произнесла служанка. — Я его позову.       Кушель взошла в широкий холл, наполненный запахом роз. Потолки были украшены красивым узором, по стенам развесили масштабные полотна. Сделав несколько шагов, Кушель едва не споткнулась о небольшую ступень. Впереди — огромные ковры алого цвета и широкий диван. Она присела на стул, что стоял в самом углу. Сзади хлопнула дверь, и послышались шаги. — Я не понимаю, кто… — голос замер, врезавшись ей в голову. — О, господи…       Она медленно обернулась. — Не помешала? — Вовсе нет. Но… почему?       Он стоял в паре метров: низенький, как и в тот день, волосы редкие, почти лысый, огромное пузо, обтянутое белой рубашкой, смешные жирные ножки, седая бородка. Точно такой же, как и тогда. Только золотых перстней стало больше. А в остальном — ничего, всё также, как и в ту ночь, когда он купил её невинность на аукционе.       Кушель улыбнулась уголками рта, встала. Идти к нему она не торопилась, позволяя ему вдоволь налюбоваться её фигурой. — Не видел тебя больше года, Олимпия, но как же ты похорошела, — он нервно лизнул нижнюю губу. Суетливо обежал стол, налил в стакан вина. — Угощайся, дорогая, угощайся.       Она провела рукой по груди, ладонью очерчивая заметно выпуклые формы. Бросила на него вызывающий взгляд из-под опущенных ресниц. Пересекла комнату, ощущая, как сердце глохнет и признаёт своё поражение. Нет, никакой любви, господи, ничего нет, только животный страх, желание жить и алчное стремление к буйству плоти. Кушель выпила вино одним махом. Встала так, что между ней и мужчиной не было ни сантиметра.       Когда он заговорил, его губы касались её щеки: — Зачем? — Я хочу денег — вы мне их дадите. Я хочу почувствовать мужчину — вы и это мне дадите. А теперь, — она подняла голову, — обнимите меня. Меня очень давно никто не обнимал.       Руки у него были скользкими от нервного пота, но Кушель могла ощутить только словно бы забытое чувство тепла. Якуб не умеет быть рядом, он всегда чуть-чуть в стороне, взгляд его отстранён, а голос сух. Он не улыбается ей и не смеётся. Уходит рано утром на тренировки, потом целыми днями сидит в мрачных кабинетах, щурясь над своими бумажками. К ночи они пересекались на ужине, и всё, что получала Кушель, — взгляд.       Ничего кроме.       Взгляд.       Это даже не больно. Это — сапог, что ударяет в живот. Феерическое чувство унижения и тугой колючей тоски.       Но ведь это исключительно её проблема. С самого — слышишь, святая Мария — с самого начала ясно ведь было, что ничего ценного у неё, глупой женщины, быть не может, а вся эта мерзкая низменная любовь, которую сложно даже так окрестить, — это только никчёмная попытка отогнать от себя зловония.       И Кушель прекрасно понимала, что сколько бы она не бежала прочь, всё равно всё будет пустым. Якуб, умеющий только быть, уничтожал всё тепло, которое ещё жилось на кончиках её пальцев. У Кушель в итоге не оставалось ничего, кроме тягучего желания чужих прикосновений и простого конца всего этого бреда.       Вцепиться бы в чужие руки. Найти в чужих глазах спасение. Отдать себя чужому человеку — всю себя: от тонкой руки до обнажённого тела. И так, чтобы только его, чужака, ждать, его обнимать, по нему тосковать. Нужен абсолютно чужой человек — ничего близкого, ничего сердечного.       Кушель не хотела томиться о ком-то, это уже выходило за серую черту, проведённую над её родом — гордость, приколоченная предками в спираль генов, лопалась как пузырь и осыпалась на мраморный пол.       И надо поставить точку в этом аду.

***

      Из дома своего случайного любовника она выбежала рано утром — солнце ещё не встало, но небо уже было светло-серым. Фонари на улицах вспыхивали тусклыми огоньками и медленно гасли. Из своих домой выходили сонные люди и брели по своим делам. День обещал быть тёплым: даже сейчас лишь лёгкий ветерок покачивал листья на высоких деревьях.       Кушель шла нарочито медленно. Она хотела подоспеть как раз к завтраку, чтобы не проходить мимо караула в столь ранний час. Тем более погода, в самом деле, была изумительна. Людей пока мало, но зато в воздух взмывали маленькие краснощёкие пташки. Кушель достала из кармана несколько серебряных монет и купила свежую булку, усыпанную семенами тыквы. Хлеб мягко хрустел и осыпался на мощённую улочку. Птицы тотчас спускались к её ногам и подбирали крошки.       Она опустилась на скамейку у небольшого неработающего фонтана и стала наблюдать за прохожими. Площадь разрезали быстрые шаги. Люди торопились на работу, кто-то, подхватив ребёнка, тащил его в школу. Но в основном Кушель видела крепких мужчин, что шли к северной части города — там сейчас шла большая стройка. Иногда её взгляд цеплял тучных дам с огромными сумками. Они вздыхали, часто останавливались перевести дух, а потом, снова подхватив свою ношу, продолжали путь на базарную площадь.       Кушель зевнула. Ей уже хотелось попасть быстрее в штаб разведки, чтобы закрыться в комнате и пробыть там до самого ужина. Там — о нет, об этом не стоит даже думать — там она увидит его, бегло и незаметно.       Якуб всегда входит позже всех, у него слишком много дел. Он берёт совсем маленькие порции, но наливает самую большую кружку чая. С ним все здороваются, хотя смотрят с опаской — так глядят на псину, которая кусает очень больно, но сторожит лучше прочих. Якуб садится возле окна, но никогда в него не смотрит. Ест молча, иногда поднимает голову и смотрит по сторонам. В его взгляде нет ни намёка на интерес, это, скорее, простая скука.       Даже свою маленькую порцию он никогда не доедал. Однажды Кушель осталась после обеда и помогла кухарке убрать остатки еды в кастрюлю, чтобы потом кто-то из солдат отнёс еду уличным кошкам и собакам. Кухарка, недовольно оглядев почти полную тарелку Якуба, покачала головой и сказала: — Совсем мальчик не ест. Раньше хоть что-то в рот брал, а теперь, как ни посмотрю, всё цело почти. — Он же взрослый… — тихо произнесла Кушель, не поднимая головы. — А я о чём! — женщина хлопнула ладонью по столу. — Мужчинам вообще надо больше есть. Я тут, знаешь, милая, работаю уже десять лет. Видела разное: то воровали прям со столам, напихают в карманы хлеба и уходят. Ну, будто я не вижу. То, бывало, брали за себя и за друга… мёртвого друга. А ещё, помнится, была девочка, которая приходила только на завтрак, больше она ничего не ела. Красивая была, очень красивая. Умерла в первый год… У нас тут много людей, и все разные, — кухарка замерла, отрываясь от своей работы, — но я ей-богу не помню никого, похожего на этого мальчишку. — Якуб далеко не мальчишка, — усмехнулась Кушель. — Для меня — мальчишка, — флегматично заметила женщина. — Для меня вы все — дети, милая. Я никогда не была за Стенами и не воевала. Муж мой, земля ему пусть будет пухом, погиб от чахотки, а отец дожил до слепоты и умер десять лет тому назад. Моя семья никогда не носила оружие, поэтому я не знаю, как это — сражаться. Но, наверное, что-то в голове меняется… Якуб давно здесь. И я знаю, что до разведки он тоже воевал. Есть ведь и другие войны… Может, что-то у него и сломалось, поэтому сложно еду в себя запихивать?       Она подняла голову и посмотрела на Кушель. Девушка не смогла ничего ответить. Было пугающе больно где-то под самым сердцем. Больно и жалко.       Чёрт.       Кушель откинула голову назад, отдувая с лица прядь.       Просила же саму себя: не надо.       Пожалуйста, не надо больше думать о нём. Вообще и никогда.       Но какое же это грубое, тяжёлое слово: никогда. Тут и «не», и вопрос, и «да».       Кушель засмеялась, ощущая, как всё внутри давится от беспомощности. Отряхнула руки, что были ещё в хлебных крошках, уже хотела уходить, но застыла. Вгляделась в лица людей, что прежде были просто тёмными мимолётными силуэтами, но сейчас что-то всколыхнулось. Она почувствовала незнакомую боль между рёбер. Быстро встала и побежала к людям. Сердце отчаянно билось, а пальцы дрожали от волнения. Холодные слёзы, что казались давно забытыми, застилали глаза.       Где       где       где он?       Она не понимала, что происходит, почему её так сильно тянет в толпу. Откуда это безумное чувство увидеть человека, что прошёл пару секунд назад?       Рука грубо оттолкнула кого-то, Кушель протиснулась мимо людей и схватила чьё-то плечо. Сжала пальцами хлопковую ткань. — Остановись, — прошептали губы. — Стой же.       Человек встал. Он был выше её на целую голову, крепко в плечах, светлые волосы прямыми прядями падали на шею. Человек обернулся.       Он.       Он.       Он.       Его чёртово лицо: такое же, как и в детстве: красивое и светлое. Глаза — светло-золотые, совсем не аккермановские, но взгляд их, родной. Добрая улыбка и никакого раздражения, чуть удивлённо вскинутые брови.       Кушель выдохнула воздух, застрявший в глотке, и обхватила его шею. Даже пах он так же, как и раньше: свежей травой, крепким одеколоном и чабрецом. Высокий и сильный. Йозеф Аккерман. — Ты… правда, ты…       Она не верила. Но глаза же не могли обмануть. Мужчина вдруг вздрогнул, и его руки сами по себе обняли девушку за талию. — Кушель? — прошептал он растерянно. — Да.       Их обоих ударило от осознания этой внезапной встречи и сокрушающей жизни, о который они не ведали прежде. Йозеф схватил её за руку и потащил в сторону. Усадил на скамейку, сам же нервно стоял, смотря на неё сверху. — Кушель? — спросил снова. — Как видишь. — Какого… какого дьявола, Куш? — он наклонился и обхватил её лицо своими могучими пальцами. — Ты же умер, — глупо выпалила она. — Бабушка сказала, что не смогла тебя спасти. — Да, — он сел рядом. — Так, наверное, и было. Я пришёл в дом и увидел следы крови на лестнице, — Кушель закрыла глаза, — прошёл на кухню, обошёл первый этаж… В коридоре увидел бабушку Рут, она спрятала меня в кладовой. Но один из тех ублюдков видел это и ворвался в моё укрытие. Бабушка это всё видела, я помню, как она кричала.       Йозеф растянул ворот рубашки и показал на смуглой коже белый кривой шрам. — Шесть пуль. Я истекал кровью, и никто не мог спасти меня. Но потом пришёл отец и вытащил меня. — Отец?! — Да-да, наш старик. — Он… возвращался в дом?       Кушель непонимающе смотрела на брата. Ведь она прекрасно помнила, как был строг отец и как запрещал ей даже произносить фамилию. — Старик пришёл, чтобы забрать какие-то документы. Лазил несколько часов, перебирал все шкафы и комоды. Я слышал, как гремели замки. Два дня я провёл в кладовой, вонял кровью и мочой. Отец нашёл меня и сказал, что от меня так несёт, что смерть была бы достаточно достойным проступком. — Идиот, — выпалила Кушель.       Она подняла руку и провела ладонью по золотистым волосам брата. Как же трудно поверить в то, что это он, её брат, живой и целый. Ведь он тоже был в её молитве о мёртвых, и каждый день она думала, что его больше нет. — Ты правда живой?       Он тихо рассмеялся. — Да. Только теперь меня зовут Йоз, я работаю в небольшом магазине. Хочу поднакопить денег… — на его лице появился слабый румянец. — Знаешь, Куш, я встретил одну женщину.       Она глупо хихикнула и опустила голову на плечо брата. — Что, влюбился? — Да. Есть одно кафе… Очень хорошее, там много книг и недорогая еда. Туда приходят те, кто не хочет быть заметным. Однажды я увидел её и сразу понял, что это она. Прости, у меня нет её фотографии, но она очень красивая. Хочу увезти её подальше отсюда.       Кушель нервно сжала пальцы в кулак, вздохнула. Ей вдруг стало страшно: брат, которого она так странно и внезапно нашла, оказалось, скоро снова исчезнет. — Хочу жениться, — весело произнёс Йозеф. — Хочу… — он снова усмехнулся, — дать кому-то фамилию Аккерман и жить там, где не страшно говорить, кто ты такой. — У тебя всё получится, — дрожащим голосом сказала Кушель. — Всё обязательно получится.       Ей очень хотелось схватить его за руку и не отпускать. Чтобы он всегда был рядом. Кушель вдруг вспомнила, как, будучи детьми, она пряталась у него в комнате, а он гладил её по волосам. Кенни пугал сестру страшными историями, а Йозеф всегда защищал и успокаивал. Он был очень добрым и тёплым. Кушель зажмурилась, молясь о том, что это всё сон, потому что надежда, что возникает так резко, куда больнее всех потерь. — Ты слышала о том, что один из тех мерзавцев умер? — сухим тоном спросил Йозеф. — С тобой тоже говорил начальник полиции? — Да. Но второго ублюдка никак не могут найти. А главное: не ясно слишком много вещей. Если ликвидация нашей семьи была выгодна королю, то почему всё сделали настолько грязно? Имея влияние, король мог просто убить нас, не наводя никакого шума. Чего он хотел добиться? Почему после не пересчитали трупы? Кушель, ты думала про это, а? Почему они не убедились в том, что все мертвы? — Я не знаю. — И ещё, — он вздохнул, — когда я пришёл домой, замок был цел. Дверь в тот день не взломали, её открыли. Понимаешь?       Она покачала головой. Мыслей в голове было слишком много, и Кушель не могла здраво соображать. — Они сами открыли дверь, — чётко проговорил Йозеф. — Полиция считает, что у них не могло быть ключей, но кто мешал сделать дубликат?