Кушель.

возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

      Он стоял на пункте контроля, и сидящий в уголке караульный бросал на него нервные взгляды. Кушель, вскинув голову, шагнула в арку, игнорируя цепкий взор, направленный в её сторону. — Где ты была? — холодный тон врезался ей в спину.       Не оглядываться. Ни в коем случае не оглядываться. Она молча дальше, стуча каблуками по каменной дорожке внутреннего двора. Пальцы вцепились ей в плечо, разворачивая. — В другой раз, будь добра, сообщи мне. — С радостью, — кивнула Кушель.       Её лицо стало красным от гнева: что за манера у этого человека пытаться обладать всем? Она ни разу не его вещь и будет делать всё, что захочет. Пусть швыряет свои приказы в лица солдат.       Кушель пошла дальше, желая как можно скорее закрыть за собой дверь и остаться наедине со своими мыслями. Та радость, что распахнулась в ней после встречи с братом, ни за что не погаснет.       До сих пор ей казалось, всё случившееся было только сном. Странным, пугающе светлым сном, но вот — рассвет, — и виденное превратилось в жалкое подобие миража. Брат сохранил в себе природную доброту и мягкий взор, но, смотря на него, Кушель видела уже взрослого крепкого мужчину и вспоминала, как же много воды утекло с тех пор. Трудно было осознавать, что они оба пережили в том аду. Но ещё тяжелее было найти в себе силы признать: они более не дети. И теперь никто не несёт ответственности за их проступки, никто не укажет верного пути. Кушель, ныкаясь по чужим домам, ища помощи в чужих руках, хотела, наверное, обрести ту детскую наивную отраду, когда ты ещё так мал и глуп, а рядом кто-то бесконечно мудрый и сильный. Ей было ещё мало лет, и Кушель отчего-то не могла избавиться от лёгкого дурмана — надежды на чью-то опеку и заботу. Но столкнувшись лицом к лицу с братом, она поняла: нет, ничего и никогда не будет, всё сама, сама.       Она стремительно прошла по небольшому залу, освещённому белёсыми лучами солнца, что проникали через овальные окна, выбитые среди грубых камней. Под подошвами хрустел песок, занесённый сюда ветрами. Скрипнула деревянная дверь, и Кушель вышла в узкий проход, укрытый под невысокой аркой. Дальше — спираль лестницы. Резной змей обвил каменную колонну. [1]       Якуб неспешно шёл за ней. Он мог бы легко обогнать девушку, но и не пытался. Смотрел в спину — на длинные, раскачивающиеся в такт шагам, волосы. Он вдруг подумал, что ей бы пошла короткая стрижка, но промолчал. После Якуб будет думать об этом часто, но не скажет. Никогда не скажет.       Кушель замедлила шаг, а затем и вовсе встала. Перевела дух, то сжимая, то разжимая длинные пальцы в кулак. Сердце билось так сильно, будто она убегала от дикой собаки.       Якуб обхватил её за плечи и снова повернул к себе, на этот раз она оказалась прижата к нему всем телом. Не зная, что ему нужно, она могла лишь молча смотреть в вырез его простой серой кофты. — Я думал, что ты ушла навсегда. — Куда? — грустно усмехнулась она. — Ты украл меня. И теперь мне некуда идти. — Да, — кивнул он. — Теперь ты только со мной.       Моя.       Кушель закрыла глаза, подавляя внутренний вопль. В детстве бабушка говорила ей, что женщина должна быть свободной и стоит много трудиться, чтобы достичь чего-то в этом опасном мире. И она, смотря на своих сильных родственниц, хотела стать точно такой же, когда вырастет. Гордой и прекрасной. Иногда маленькая Кушель представляла себя в одном из платьев тёти Эстер. Видела, как горделиво идёт по залам, как разговаривает на всегда умные темы, и слушают её все, распахнув рот. Но что в итоге? У неё не было ни сил, ни желания стать чем-то большим. Она гнила заживо в собственном порочном теле и не смела даже рыпнуться. — Отведи меня в комнату, — сказала Кушель. — Я устала.       Якуб пошёл впереди, и теперь она могла смотреть на него. Смотреть и быть в шаге от. И нельзя было ничего поменять. Кушель хотела схватить его за руку и заставить снова смотреть на себя, но не могла даже пошевелиться. Её тело воняло потом и слюнями, а с бёдер не исчезло липкое чувство от растёкшейся спермы. Кушель покачнулась и упёрлась ладонями в стену, чтобы не упасть. Якуб, заметив её слабость, хотел взять за руку, но Кушель покачала головой. — Не трогай.       Он поморщился. Оглядел её с ног до головы: измятое платье, распущенные волосы, бледная шея чуть красная вдоль линии аорты. Опустил взгляд ниже — туда, где проходит кружевная линия воротника: мелкие синяки, круглые и вульгарные. — А, — только это и смог произнести.       Невольно дёрнул рукой. Отошёл в сторону. — Так и думала, — рассмеялась Кушель. — Я тебе противна! Ты взял шлюху, Якуб, о чём ты думал?       Она говорила с надрывом, звучно сотрясая узкий лестничный пролёт. — О том, что… — он замолчал. Вздохнул. — Я не знаю, девочка. Может, в тебе я видел то, что спасёт меня? — Что же? — простонала она, протягивая к нему дрожащую руку. — Что? — Любовь. — Если ты думаешь, что я больше не люблю тебя, Якуб, то прогони меня. Я тут же уйду. Но ничего не изменилось, — она печально засмеялась, — вообще ничего, Якуб, слышишь? Я всё так же люблю тебя. Я не помню, когда впервые поняла это, но знай же, глупый ты человек: я никого и никогда не любила так сильно, как тебя.       Якуб сам не понял, как случилось это сумасшедшее волшебство, и он коснулся её руки. Притянулся к неправильному. Их пальцы переплелись, и Якуб, выдохнув остатки собственной тревоги, приблизился к девушке, что с таким пугающим отчаянием смотрела на него снизу вверх.       В ней было всё: и странная надежда на то, что он сможет возлюбить её той же любовью, и детская лукавость первого сильного чувства, и страх скорой потери. Якуб же мог найти в себе только несправедливое желание обладать всем этим и ненавидел себя за столь мерзкое чувство.       Но ещё он прекрасно знал, что Кушель — не дура, она всё понимает. И пусть это будет самое грязное из того, что видели святые, но он не сможет отпустить протянутой руки. Даже если он не достоин и взгляда блестящих серых глаз.       А он не достоин.       Ничего.       Якуб сглотнул, словно набирался сил для полёта на тросе, и опустил пальцы на оголённое плечо Кушель, закрывая чужие засосы. — Мы не смоем эту грязь друг с друга, — усмехнулась Кушель.       И он был с ней согласен.       Всё на самом деле просто и даже смешно. Мир никогда не был большим, и он довольно путан, но мал и сдержан. Год, изрешечённый болью и прибитый к доске позора, в итоге превращался в одну сплошную секунду, оставленную очень давно.       Мрачный проулок подземелья и равнодушный голос человека, что звал её к себе. Грязные руки на её талии, запах стали и пепла. Горячий поцелуй — первый, страшный, не тот, о котором она не смела мечтать. Дикое желание то ли умереть, то ли продать себя за несколько монет и вкусную еду. Страх и истошное желание, равное мечте.       Истекает время, и вот:       всё обращается в эхо.       Внутри, дёрнувшись в конвульсии, змея укусила себя за длинный хвост.[2]       Кушель в этот раз не хочет ни денег, ни еды, ни платья. Она не думает о том, что это унижает её, или о том, что это не желание маленькой испуганной девочки.       Ныне отдать себя ему — этому странному человеку из темноты проулка — это всё, что ей хочется. Грудную клетку разрывает смех.       Круг замыкается в коридоре и отпечатывается на ней, как клеймо.       Так и должно быть.       Никак иначе.       Никак.       Вокруг не было никого, даже звуки погасли. Рядовые ушли на тренировку, а дежурные сейчас готовили столовую к обеду. Коридор штаба тонул в тишине и скрывался за тенями полуденного солнца.       Здесь было узко и темно. Окна — большие и заштрихованные лучами света — начинались дальше. Где-то очень далеко бродил кто-то, даже говорил. Но это было там, в другом мире, где нет первородного греха и солёных слёз, мук совести и скулящей любви.       Якуб провёл ладонью по её щеке, вытирая слёзы. Кушель вздрогнула — сама не поняла, когда заплакала. — Я люблю тебя, — снова. Всегда. До самого конца.       Грубая ладонь обхватила её за шею, пальцы сжали кожу, цепляя волосы. Мужская рука гладила женскую, притягивая её вниз: настойчиво и властно. Кушель отвела волосы назад, и тут же чёрные пряди были подхвачены и крепко сжаты. Звякнула пряжка медного ремня. Ладонь Кушель покорно опустилась на мужской пах, чуть надавив на него. Тяжёлый вздох.       Кушель привыкла к этому: не было никогда ни волнения, ни дрожи в руках, ни лихого биения сердца. Каждая часть мужчины была ей знакома, и ничего не могло радовать или будоражить. Она раздвигала ноги, опиралась на локти, кричала как по велению композитора — в нужный момент особым тоном, вставала на колени. Мужчины теряли себя, превращаясь в номера клиентов. Это было простое взаимное дело: для каждого из них Кушель была просто проституткой, готовой ко всему за неплохую оплату, а в них она видела счета, пустые глаза и свою работу. Чем быстрее возьмёшь в рот, затыкая саму себя, тем быстрее всё закончится и придёт новый клиент — с новыми деньгами.       Но сейчас всё было по-другому, и это заставляло её нервно облизывать губы и задыхаться. Кушель прижалась губами к горячей головке члена, не ощущая веления кого-то сверху и тошнотворного чувство собственной никчёмности. Мужчина, что властно опустил ладонь на её голову, не был безлик. И что было невыносимее всего: она не хотела конца или начала, не ждала нового, не терзалась от чувства сломанной гордости. Ей хотелось сломаться ещё сильнее, если это сделает Якуба счастливым.       Любовь, как подумала вдруг Кушель, — отвратительное проклятие. Нет в ней ничего возвышенного, как писали наивные сказочники. Слепая боль, втаптывающая в землю. Может, это ей, Кушель, так не повезло, но, впрочем, разве жизнь её была схожа со сказкой? Да, было время, когда она, засыпая, перед сном мечтала о великом и прекрасном, но все знают: мир обрывается в той точке, где мы меньше всего готовы к боли. Кушель была слишком маленькой, чтобы подготовиться к отчаянным мольбам, и вот теперь, пережив и ад, и его жаровню, готовилась жить. И к своему бестолковому ужасу она поняла, что правда: любовь — её любовь — ужасно низменное глупое создание.       …Звуки падают на пыльный пол и растекаются по стопам. Всё возвращается в прах, ничего не остаётся. Губы медленно раскрываются, выпуская эхо дыхания, вскормленного пустыми лёгкими. Земля вбирает в себя все несказанные слова, тело разлетается на крошечные лоскуты рваного до этого одеяла. Покрывало опускается на дрожащие плечи, и время отвергает своё естество.       Якуб схватил её под руки и резко поднял. Лихорадочно провёл ладонями по чуть сутулой спине. Кушель откинула волосы назад, подставляя шею для поцелуев. Чёрная река вытекает из решётки её пальцев, мокро плечам и спине. Губы жгут кожу. Вверх по выступам позвонков, цепляясь, ползут мурашки. Холодно. Мокро.       Пальцы нервно гладят её по рукам. Выше, выше. Ладони путаются в лёгких тканях платья. Она нервно хватает воздух и отрывает целые куски. Тянет его к себе, на себя, в себя. Женские ладони до крови вжимаются в стену. Подол платья скользит по её бледной ноге так же быстро, как и время. Мрачные остатки создания смеются, поворачиваясь в воздухе, и осыпаются первыми цветами на головы.       Ворот трескается — дерево, пронзённое молнией. Искры из глаз. Запах пота и соли. Гори оно всё, гори. Горячие губы прижимаются к вздымающийся груди. Кожа её пахнет свежестью первого снега. Он слизывает тёплый иней. Пальцы медленно распускают завязки корсета, раскрывая вверх платья, как бутон.       Белая грудь сияет как цветы акации, он сжимает её ладонями. В полумраке коридора её белёсая кожа светит призрачным. Цветы распускаются у него в ладонях. Вздох. Розовые соски упираются в плоть ладони.       И Якуб подумал, что всё былое — напрасное стремление узурпировать самого себя. Девочки, что были с ним, но никогда не проходили сквозь. Он, наверное, слишком стар и измучен, покинутый дом — у людей нет времени его посетить. Прах сыплется в сырую землю, дым кружевом вплетается в звёздное небо, он умирал всё время, пока не воскрес. Тёплые руки женщины обнимают за плечи.       Кушель глотает колючий ком и смотрит на него, впервые за последние мгновения обретая силы делать больше, чем существовать. — Ты… — буквы выходят сдавленными. — Ты же не пожалеешь?       Он хватает её запястье и снова опускает на твёрдый член. — Ты думаешь, я не хочу тебя?       Кушель счастливо смеётся — маленькая, маленькая девочка. Счастье — птица, сидящая на руке. И даже не больно впиваются её коготки. Она откидывает голову назад, позволяя ему целовать свою шею, мягко кусать линию ключиц. Её глаза широко распахнуты, и Кушель видит, как под сводами потолка кружит белая пыль.       Это сирень.       Кушель помнит, как смотрела на цветы сирени, когда рядом была бабушка, а впереди было бесконечное лето, полное света и любви — родной, искренней, благодатной. И вот оно как всё прошло.       Теперь, вскидывая голову вверх, она не хочет видеть под потолком сирень. Кушель хочет поднять глаза и встретиться с его взглядом, чтобы наконец перестать быть девочкой, ждущей чуда. Стать женщиной его творящей.       Она подняла юбку. Якуб опустил руку ей на бедро и приподнял ногу, помогая себе. Кушель почувствовала — сука, — как щёки покрылись румянцем. Зажмурилась. Влажный член коснулся её лобка. — Медленнее.       Ей до дрожи в коленях хотелось ощутить его сразу и целиком, но сердце отвергало это кощунство. Якуб — бесконечно особенный. Его стоит поглощать медленно, осторожно, запоминая плотью части его плоти.       Когда он оказался в ней, оба застыли и посмотрели друг другу в глаза. Кушель усмехнулась и протянула к нему руки. — Я люблю тебя, Якуб.       …И я не могу больше быть без тебя.       Ничего не могу.       Верни мне покой и сон, глупый человек.       Ибо я не могу без тебя, но даже когда ты во мне, а я ничтожное эхо, что вцепилось в край твоего чрева, я всё равно лишь ничтожество, а ты — всё. Ты любим. А я — кто я?       Помоги мне.       Я люблю тебя.       Полюби меня.       Он целует её в открытый рот, язык касается острых зубов.       Полюби меня

иначе я этого не вынесу.

      Губы у Кушель мягкие и горячие, как парное молоко. Якуб вдыхает аромат её кожи и облизывает шершавость губ. Кусает — алчное желание получить её всю и до конца. Сгрызть каждый след других мужчин, вытравить. Он злится сам на себя, но ничего — вообще ничего — не может поделать. Пальцы грубо обхватывают её шею, сжимаются так, что воздух застревает в раскрытом рту.       Кушель закатывает раскрасневшиеся глаза, вскрикивает. Юбка волной падает вниз, вырываясь из ослабленных пальцев. Грудь, больше ничем не скованная, дрожит, и он склоняет голову, чтобы дотронуться зубами до гладкой кожи.       Вдруг коридор озарил золотистый свет, оба вздрогнули, застыли. Якуб повернул голову, одновременно зажимая ей рот ладонью. Зазвучали чьи-то голоса, кто-то смеялся. Шаги плавно удалялись прочь, и он, выдохнув, засмеялся. — Было бы неловко, — сказала она. — Сколько раз ты отдавалась в присутствии свидетелей? — Больше, чем ты можешь представить. — Тогда в чём проблема?       Кушель поморщилась. Он смотрел на неё совершенно отрешённо, и голос его был предельно прост. Она впилась ногтями в мужское плечо, склонила голову на бок. Они поцеловались снова — глубже и сильнее. Якуб и не пытался быть нежным, он брал то, что принадлежит ему, подчиняя себе до самого конца.       Девушка с лёгким испугом поняла, что он не способен на большее. И даже если бы она правда хотела глупых утех и чудесной нежности, то он бы не пошёл на это. Якуб, смотрящий на смерть, был грязнее, чем она, и в отличие от Кушель давно перестал играть в надежду.       Шея затекла от неудобной позы. Кушель чувствовала, как под его сильными руками на её бледной коже расцветают синяки, но не пыталась вырваться. Глубокие поцелуи душили её, она теряла контроль и не могла даже пошевелиться.       Якуб обхватил её лицо пальцами и повернул к себе, заставляя смотреть. Глаза в глаза. Он судорожно вздохнул и вошёл глубже, вынуждая Кушель до крови закусить губу. Она ощущает каменную тяжесть внутри своего тела, ноющую боль в бёдрах и истерику сердца. Их пальцы переплетаются, и он со всей силы прижимает её ладонь к шершавой стене.       Кушель делает вздох, но вместо дыхания из неё прорывается крик, и Якуб закрывает рот алчным поцелуем, забирая и звуки, и воздух. Она вздрагивает, откинув голову назад, заходится лёгкой дрожью. От слабости немеют ноги, и перед глазами мерцает прозрачная пелена. Якуб утыкается лицом в её шею, и, сделав напряжённый вздох, кончает.       Когда взойдёт хейлель [3], небо озарится кровавым рассветом следующего дня и время перестанет быть сущим. Оторвётся голос от язвенного рта и ударится крик о все потолки города. — Моя, — голос Якуба звучал тихо.       Глаза застелили колючие слёзы. И Кушель рассмеялась от давящий её истерики. Крепче обхватила его ослабевшими руками. — Твоя. Только твоя.       Горло сдавливает медный змей. [4]