Кушель.

      В пабе пахло сигаретами и едой. За соседним столиком компания друзей с аппетитом поедала ароматные свиные рёбрышки.       Столы здесь круглые, аккуратно украшенные небольшими вазочками. Юркие официантки в пёстрых красных платьях ловко маневрировали меж стульев и разносили заказы.       Кушель откинулась назад, чувствуя, как резные перекладины стула давят в худую спину. — А здесь уютно, — протянул Йозеф, вынимая из пачки очередную сигарету. — Ты же не против? А то Ким вечно недовольна. — Да мне всё равно, — дёрнула плечом Кушель. — Ким… это твоя девушка? — Угу, — он довольно закурил. — Очень хорошая девушка. Тебе понра… — он вскинул голову, и его губы расплылись в широкой улыбке. — А, вот и она.       Кушель обернулась. В паб вошла совсем низенькая девушка. На ней было скромное приталенное синее платье, грубые ботинки, кое-где испачканные пылью. Волосы она убрала за спину, но длинная чёлка всё равно падала на глаза. — Кими! — закричал Йозеф и взмахнул рукой. — Сюда!       Извиняясь и краснея, девушка осторожно обошла официанток, чуть задела соседний стул. Когда подошла к столику, выглядела уже довольно нервно. Судорожно закивала, протягивая руку Кушель. — Кимри, но зовите меня просто Ким. — Это… — Кушель вскинула голову и внимательно посмотрела на девушку. — Это же азиатское имя?       Йозеф рассмеялся. — Помню, что ты была самой умной девочкой из всех, кого я знал, но никогда не умела держать язык за зубами. — Ой, — Кушель попыталась улыбнуться, но рот лишь судорожно вздрогнул. — Не хотела. — Ничего, — махнула рукой Ким. — Будто это не видно.       Она провела рукой по лицу, отметая в сторону чёлку. Глаза у неё были серыми, явно зауженными к виску. Кушель потянулась за бокалом. Ей не хотелось пялиться, но трудно было не изучать столь редкую внешность. В последнее время азиаты встречались всё реже и реже. В этом году она видела только одного, да и то среди купцов на базаре, и он был ужасно стар. А тут совсем молоденькая, довольно милая девушка. Кушель закусила губу, стараясь отогнать мысли, что так навязчиво лезли к ней в голову. — Йоз так много говорил мне о вас, — без лишней эмоциональности сказала Ким. — Только и слышала, что о любимой сестре. Право, я даже чуть ревновала.       Кушель засмеялась, хотя её мысли были совсем о другом. Она вдруг подумала, что Монс отдала бы кучу сил, только бы заполучить эту азиатку. Взгляд плавно опустился на стройные ноги девушки. Интересно, они уже спали?.. Кушель закрыла глаза и осушила бокал до дна. — Хочешь, я возьму ещё вина? — спросил брат. — У меня тут знакомый работает, если что, договорюсь за полцены. — Было бы чудесно. — Сейчас очень плохо с ценами, — сказала Ким. — У меня родственники держат пекарню, и тоже без снижения цен ничего продать не могут. У людей просто денег нет. — Я слышала, что в соседнем округе в три раза выросла плата за аренду спальных мест. — А в Стохесе… — Йозеф чуть наклонился вперёд. — Знаешь, сколько стоит хлеб в Стохесе? — Нет. — Полсотни. — Серьёзно? — Да, полсотни. — Не может быть. — Полсотни за буханку. Я работал там немного плотником, чинил по мелочи. Получал в месяц сотню. — Йозеф засмеялся. — Сотню, Куш.       На стол опустился поднос с тремя вытянутыми бокалами. Ким потянулась к своему и вдруг замерла. Вздрогнули крылья носа. — О нет, ты снова курил?       Йозеф поднял руки вверх. — Прости, дорогая. Это всё нервы. — Но ты же бросишь, да?       И она обратилась к нему с такой невыносимой нежностью в серых глазах, что Кушель пришлось отвернуться. Она сделала глоток терпкого вина. Брат опустил руку на плечо своей спутницы, а другой рукой сжал её пальцы. — Конечно! Я постараюсь сделать всё, чтобы хоть немного порадовать тебя.       Кушель поправила волосы. Ещё глоток. Вино каталось на языке. — Я так сильно тебя люблю, дорогой.       Мужские губы касаются женской бледной щеки. Мелодичный смех.       Кушель резко опустила бокал на стол и уставилась на брата. — И… какие у тебя планы? — Ну-у, — он засмущался и чуть отодвинулся от девушки, потёр кончик носа. — Мы тут подумали, что надо искать счастье подальше от Сины. Возле Стены Мария всегда будет работа… — …да и никто не будет смотреть.       Кушель кивнула.       Конечно, на Ким смотрели везде, даже в этом пабе — официантка, которая донесла им вино, пялилась так, что у неё раскрылся рот. И Кушель была уверена, что у многих мысли точно такие же, как были недавно у неё самой. — Уже выбрали город? — Шиганшина, — хором ответила пара и совсем уж глупо засияла. — Там тепло и красиво, — сказал Йозеф. — Много лесов. А ещё мне обещали продать домик очень дёшево. Но, — он чуть замялся, — мы побудем здесь ещё немного. Хочу заработать побольше, а тут у меня есть возможность потрудиться. — Хорошо, — улыбнулась Кушель. — Хорошо.       Нет.       ахахаха       Ей очень хотелось вцепиться пальцами в рубашку брата, посмотреть на него с ебучей тоской во взоре. Пасть пред ним и долго, монотонно умолять не бросать её. Больше никогда. Ни сейчас, ни потом. Остаться рядом, помочь ей, позаботиться.       Она хотела встать и с криком напомнить ему, что это она — его младшая сестра, глупая девочка, о которой надо заботиться.       Отец видел её несколько лет назад. Приказал налить чай и свалить по-тихому. Кушель помнила его храп и тяжёлые шаги. Брошенный в ноги ворованный кошелёк — на, купи себе шарф, а то задолбала кашлять, как чахоточная.       Кенни оставил ей яблоко. Красное, спелое яблоко. И ушёл. Скрылся из жизни, чтобы случайно встретиться ей снова и как-то попытаться уберечь. Жуткий старший брат, не умеющий играть в любовь.       Кушель взволнованно глотнула вина. Её выдвигали из жизней, люди будто боялись оставлять её рядом. Даже милый Йозеф, который спал с ней в грозу, когда Кушель боялась, теперь покидал её. Он уедет очень далеко — Кушель даже не совсем понимала, куда — и останется там. Без неё.       Она сжала пальцы в кулак. Как же хотелось заплакать и попросить брата так не делать. Но.       Вот его крепкая рука гладит девичье плечо, вот азиатка красиво улыбается и смотрит на него с безграничной нежностью во взгляде.       И Кушель молча допивает вино. — Что ж, мне пора. — Ой, — удивлённо хлопнула ресницами Ким. — Куда? Может, всё-таки посидите с нами ещё? — Да нет, — криво улыбнулась Кушель. — У меня дела. — Ты где-то работаешь?       Кушель встала и посмотрела на брата. — Сейчас нет… у меня есть кое-какие запасы… — У тебя что, мужчина? — хмыкнул Йозеф и крепче сжал бокал. — Хороший, надеюсь?       Тёмные лохматые волосы, виски, покрытые сединой, глаза, видевшие смерть, тонкие ремни по всему телу, грубые руки, хриплый смех.       Кушель вдруг улыбнулась: ярко и широко. — Да, мужчина. Очень хороший, Йозеф, очень. И я… — она опустила глаза вниз, чувствуя, как волна пугающей нежности алчно касается её лица. — Я люблю его, — она снова посмотрела вверх, переводя взгляд с брата на Ким и обратно. — И он меня тоже. Любит. И мы поженимся, я это точно знаю, потому что все истории любви должны заканчиваться свадьбой. И вы… вы тоже ведь поженитесь? Обязательно, — она бросила хмурый взгляд на азиатку. — Если будет сомневаться, скажи мне.       И она засмеялась звонко и пронзительно, впервые за долгое время ощущая искреннюю радость. Старая-старая сказка. Кушель на мгновение показалось, что она в своём доме, и брат привёл знакомиться с невестой. Вот-вот Маркус скажет шутку, за которую тётушка Софи покраснеет. Бабушка Рут прикроет лицо рукой, чтобы сдержаться и не отругать внука прилюдно. Звякнули бокалы, и рядом кто-то захохотал. Кушель медленно покрутила головой.       Нет, она просто в пабе.       Всё как всегда.       Смех затихает так резко, что Кушель чувствует его горечь на кончике языка. — Рада встрече, — Кушель быстро приобняла девушку. — Береги его, ладно? — Конечно, — нежно улыбнулась азиатка. — Не волнуйтесь даже.       И Кушель, смотря в доброе лицо этой молодой женщины, совершенно не волновалась за будущее брата. Она уже видела и уютный камин, и стол, полный вкусной еды, и детское красивое лицо, смотрящее на мир восточными глазами матери.       Она вышла из паба, чувствуя приторное чувство эйфории, и в тоже время уже слышала подступающее дыхание страха. Время всегда торопливо, не успеет оглянуться, и брат снова исчезнет из её жизни. Всей душой Кушель хотела вернуться к нему и, вцепившись в лацкан пиджака, упрашивать остаться рядом. Но перед глазами стояло невыносимо влюблённое лицо, полное надежд, что он делил с этой хорошенькой азиаткой, а не со своей старой забытой семьёй. Это даже пугало — как они все смогли, как справились, друг друга пережили. У папаши новая семья, у Йозефа чудесная невеста, у неё… Кушель покачала головой. Сердце так радостно билось от оной лишь мысли о Якубе, но приручать его к себе равнозначно усмирению ветра.       Кушель усмехнулась своим мыслям и повернула в проулок, чуть придавленный каменными сводами. И тут кто-то схватил её за руку и слегка приобнял. Мочки уха коснулся горячий шёпот: — Ну как, милая моя, поболтала с братом?       Крик застыл на её губах, а чужая сильная рука придавила девушку к каменной стенке. Кушель подняла голову и вздрогнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком отвращения. — С каких пор ты следишь за мной, Кенни? — Что, нельзя уже следить за сестрой? Может, я забочусь? — Лучше отвали сразу, — выдавила она, прекрасно понимая, что против Кенни она до сих пор всего лишь малявка. — Я буду кричать, если ты сейчас же не отцепишься. — Ох, — Кенни едва не закатил глаза, но церемонно сделал шаг назад. — Так, довольна? Или ещё дальше? Как пожелает госпожа офицер?       Кушель тряхнула головой и с удивлением уставилась на брата. Между ними было восемь лет разницы, но Кенни выглядел уже почти стариком — даже седые волосы появились у висков. — Что ты несёшь? — Весь Трост, — он развёл руки в стороны, — судачит о том, что шлюха Олимпия очаровала несносного офицера Разведки. Что ты сделала, дорогая сестра? — Иди к чёрту.       Он был весь в чёрном. Край длинного плаща испачкан в пыли, ворот рубашки измят, а жирные от грязи волосы свисали паклями из-под шляпы. Кушель вздохнула. — До сих пор разбойничаешь? — О, — он усмехнулся, — пахнет заботой, милая моя. Но ты лучше расскажи мне вот о чём: как ты заарканила этого мужчину и… — Кенни опустил руку на пояс, демонстрируя выпирающий револьвер. — И как ты нашла Йозефа? — Мы случайно встретились. Эй, — серые глаза сверкнули, — ты знал, что он жив? — Нет. Сам охерел, когда понял. Думаешь, если бы я знал, что Йозеф жив, то кого бы спасли? Тебя? — сыпучий, почти что старческий смех. — Я к нему не суюсь, потому что наши рожи — весьма заметные картины, не так ли? Раздельно мы ещё можем как-то существовать, но вместе… жалкое зрелище. Когда вы сидели в этом пабе с диковиной девкой, то выглядели, как мишени. Ладно, этот слащавый идиот, но ты? Для этого ли ты ложилась под каждого, кто только захочет? Хочешь правду, Куш? Они — не дураки, они знают, что мы смогли выжить. И, — длинные пальцы сомкнулись в тихом щелчке, — им не понадобится много времени, чтобы убить нас. — На кой чёрт им убивать нас сейчас? — Потому что мы до сих пор Аккерман.       Кушель дёрнула плечом. Когда-то «Аккерман» для неё значило: тёплый шумный дом, несметные богатства, почтенные гости, умные речи бабушки и крепкие объятия. Потом — жалкие крохи воспоминаний о доме и желание найти в себе силы жить. Она не понимала, как простое имя может до сих пор кого-то пугать и провоцировать на столь ужасные убийства. — Когда мы были маленькие, отец рассказал, что это случилось из-за работы бабушки Рут, но… — Кушель медленно провела пальцами по вороту платья. — Он врал нам? — Кушель, какой бы ни была причина, её корень всегда в одном — за нами охотились, потому что мы особенные. — Ты про ту силу? — она засмеялась. — Кровь Аккерман до сих пор во мне, и сила тоже. Но разве я причиню кому-то вред? Разве тётя Эстер причинила? Разве мы были не просто семьёй, что любит друг драга?       Кенни покачал головой и протянул руку вперёд, чтобы странно, почти что неощутимо коснуться её чуть вздрагивающего плеча. — Забудь. Я и отец отомстим, а ты — забудь. Трахайся дальше со своим офицером и делай, что твоя бабская душа просит. Не захламляй голову всякой ерундой, Куш.       Она упрямо покачала головой. Ерундой? Да что, господи, он несёт?! — Я недавно встречала начальника Полиции — Фредерик Горсе. Мы немного поговорили… а ещё я встретила Йозефа. Знаешь, картинка чуть проясняется. Она до сих пор словно за мутным стеклом, но я могу что-то увидеть. В тот день… это не было ограблением. Они ничего не взяли, даже золото. Они пришли средь бела дня — значит, не боялись Полиции. Да, конечно, они не боялись, потому что их бы никто не остановил. Это был приказ кого-то очень могущественного. Губернатор? — Кушель бросила взгляд на брата и тут же закусила губу. — Короля? Кто сможет остановить его приказ? — сдавленный смех. — Им нужно было убить всех нас. Если послушать тебя, то дело в нашей силе, но почему тогда они не пересчитали трупы? Почему не охотились за нами дальше? Впрочем, и это ясно. Мы жили как крысы и даже не высовывались. Да и кому-то мы могли быть выгодны по одиночке, я права? — Кенни еле заметно кивнул. — Их было трое.       Тут Кенни поморщился и не удержался: — С чего ты взяла? — Всё равно надо стоять на стрёме, — просто бросила она. — Сам же меня учил. Да и кто-то открыл дверь. Там не было следов взлома, у них были ещё одни ключи. Понимаешь? — Кто-то изготовил наши ключи, чтобы они проникли без шума? — Да.       Кушель подняла голову, посмотрела на бледно-серый свод каменных стен. — Кто-то помог убить нашу семью.

***

      А потом всё шло своей чередой.       Кушель завтракала ровно в семь, убирала за собой. Немного гуляла во внутреннем дворике Разведкорпуса, иногда читала книги. Слушала, как вышагивают боевым шагом солдаты — так отчаянно напоминающие детей. По вечерам она сидела на кровати рядом с Якубом, слушала его голос, смеялась в такт его дыханию. Он целовал её перед сном и уходил к себе — прости, девочка, слишком много дел, рано вставать.       Через месяц жизни здесь Кушель уже не пряталась от любопытных глаз. Старалась быть со всеми учтивой и перекидывалась фразами с парочкой офицеров. Докторша, которая вечно жаловалась, что тут одни мужики и нормально поговорить не с кем, приняла Кушель как родную и всё время звала на чай.       Это не была жизнь, о которой смел бы кто-то мечтать. Но Кушель как-то адаптировалась, привыкала. В конце концов стала получать удовольствие от лязганья троса, ударов меча и построения под окнами. Сердце королю и человечеству. Наизусть.       Иногда приходил Йозеф. Они встречались на первом этаже — Кушель выпросила для него пропуск. Брат с удивлением рассматривал внутренние убранства святая святых, расспрашивал её о «том самом мужчине» и покровительственно обнимал за плечи.       Докторша принесла её плотные длинные платья. Она их носила когда-то, но сейчас сильно растолстела, и всё это стало ужасно мало. Когда Якуб впервые увидел Кушель в сером платье, застёгнутом по самое горло, с мелкими пуговками по всей длине и оборкой внизу, он долго молча смотрел на неё. Это была такая тишина, что могла бы оспорить любой даже самый крепкий поцелуй. Но потом на ней будет это же платье, и Якуб так же молча опустится перед ней на колено и прижмётся губами к круглому животу. Но это будет потом — всё потом.       Пока Кушель приживалась к новому месту, отчего-то веря, что здесь она надолго. Тут свежо и спокойно, да и никто не думал гнать прочь. У Якуба, несмотря на характер и всю эту чудовищную отстранённость, было немыслимое умение вызывать покорное уважение.       В этой утро Кушель проснулась поздно. Завтрак стоял возле дверей в руках привычно усталой Лары. Девочка несколько раз извинилась и сделала реверанс. — Я подумала, что вы захотите есть. — О, благодарю.       Кушель забрала из рук солдата поднос. Предложила зайти внутрь, но девочка качнула головой. — Нет, но спасибо… Кстати, к вам тут пришли. — Правда? — удивилась Кушель, гостей она не ждала. — Да, видела внизу женщину.       Кушель удивлённо вышла из комнаты, оставив дверь распахнутой, и побежала вниз. В светлом холле было тихо. Распахнутая дверь пропускала лёгкий утренний свет и перешёптывания птиц       На скамье, опустив руки на бёдра, сидела Ивель. Кушель подошла к ней и встала напротив. Ей хотелось обнять старую знакомую, но что-то вовремя остановило её. — Какими судьбами-то? — Монс. Она очень сильно больна. Говорят, почти что при смерти.       Аккерман засмеялась, чувствуя, как злобно блестят глаза. — Кто говорит-то? — Да люди, — Ивель вздохнула. — Я не врач. Но она правда сильно схуднула.       Кушель резко перестала улыбаться и опустилась на скамью. Ивель, которая выносила двух розовощёких младенцев, сразу всё поняла. Эта распирающая сила, проходящая из самой груди так, что ткань платья резко стала натянутой. Чуть подрагивающие ресницы. Золотистый, почти что осязаемый свет, играющий на усталом белом лице.       Кушель была беременна.