Чей baby?

Гермиона недоуменно смотрела на Малфоя во все глаза. Потом мягко упала на диван и уставилась в пол, явно пытаясь сопоставить все факты. — Нет, этого не может быть. Это нереально! — воскликнула она, поднимая взгляд на Драко, который наблюдал за ходом ее умозаключений с налетом расстройства, умело припрятанного за беспечной ленцой. — Просто… — да, фраза так и просилась сама на язык: «Просто они так пекутся обо мне, потому что я беременная дура на тридцать восьмой неделе!» — Ты права, это просто, — вставая, сказал Малфой. — Поверь мне, любой, даже самый недогадливый идиот, заметит эту реакцию Уизли, которая, похоже, одна на всех. Уизел столько раз ей радовал, когда отстаивал права или собственность, что она порядком приелась. Думаю, оформление можно оставить на тебя, — внезапно сказал он, уже стоя у портрета. — Приятного вечера. Гермиона была не силах что-либо предпринимать для того, чтобы заставить задержаться его. Он крепко пошатнул ее привычный мирок, где у нового Трио с его константой, Гермионой, новые тайны. Она просто отказывалась верить в эту ересь, которую он ей преподнес на золотом блюдечке с каемочкой. Надо разобраться. Обязательно. Только не сегодня.

***

Когда близнецы по обыкновению заглянули к ней на вечерний чай в воскресение, Гермиона была настроена серьезно. Она явно была не из тех, кто предпочитает тянуть резину и оставаться в неведении. Грейнджер лежала на кровати с книгой, как раз сняв заклинание. Малыш раз от раза толкался, но теперь ей это казалось даже приятным. Грейнджер услышала, как отъехал портрет, но воспитанные мальчики сначала постучали. Фред и Джордж, которые никогда не видели ее без заклинания, что называется, прибалдели. — Оу! — Гермиона… — Ты… — Такая… — Вы хотите сказать: большая или круглая? — да животик у нее был не маленький. Даже трудно было представить, что в такой стройной, даже хрупкой девушке, может жить еще что-то крохотное. Или не совсем крохотное. — Да, он крупненький. — Он? — переспросил Фред, разворачивая на столике принесенные пирожные. — Он — это малыш. Я не знаю, какого он пола. К сожалению, в этом мире не предусмотрено УЗИ, — почти презренно произнесла Грейнджер, а потом спохватилась: — Не предусмотрено же? — Я даже не хочу знать о чем ты, — поднимая руки вверх, отнекивается Фред. — А ты думала, как назовешь? — другой близнец с помощью палочки подогревал воду. — Вот, например, девочка? Гермиона смотрела на Джорджа, слушая его вопрос, казалось бы, безобидный и вполне дружеский. Но черная мысль все равно крутилась где-то глубоко. — Я об этом не задумывалась. Говорят: плохая примета. — О брось, это такие глупости. Вот мне нравится Амелия. Мягко, как музыка, еще и цветок очень нежный. Друзья изумленно переглянулись и уставились на Джорджа. Фред задумчиво потер подбородок и изрек: — Нет, я тебя не знаю, сентиментальный дурак. А Гермиона про себя подумала, что Амелией дочь точно не назовет. И несмотря на весь свой напор и готовность, она не могла начать такой разговор, даже заикнуться об этом, поэтому начала издалека и невзначай, но тоже на очень волнующую тему: — А скажите мне, пожалуйста, что это за порошок такой с потолка сыпался? Откуда он взялся? — она угрожающе медленно постукивала по книге пальцами. Близнецы переглянулись и наперебой затараторили: — Мы не виноваты! — Мы этого не делали! — Ну стали бы мы сыпать всякой ерундой в библиотеке? — Да, мы же знаем, что ты там практически живешь. — Это было бы… — Как минимум… — Глупо! — Так это ваше изобретение? Они замолчали. Это было как затишье перед бурей, потому что Гермиона видела, что сейчас плотину прорвет нескончаемым потоком объяснений и оправданий. И началось: — Оно было не доработано! — Его никто бы не пустил просто так. — Это ингредиент. — Нас подставили! Гермиона зажмурилась и пискнула: — Прекратите! Я вам верю. Теперь я понимаю, почему Молли либо кричит, либо просто закрывает глаза, чтобы не слышать вашей дополняющей друг друга трескотни. Близнецы довольно улыбнулись и снова принялись за чай. Тут, пока наступила пауза, Гермиона решает плавно перевести разговор в другое русло: — Ну, а как у вас, ребята, на личном фронте? От неожиданности они чутка давятся чаем, но первым отвечает Фред: — Вполне себе ничего. У нас с Анджелиной все хорошо. — Ты женишься? — глаза Гермионы в приливе радости округлились. — Я этого не говорил. Это твой беременный мозг сгенерировал. — А ты? Джордж? — ей-богу, можно было почувствовать то, с каким нажимом она произнесла его имя. — Нет, у меня все тихо. Кажется, я засижусь в холостяках дольше моего братца. Больше каверзных и неожиданных вопросов не возникло. Они разошлись ближе к семи, при этом обсудив всевозможные темы. Гермиона ложилась уже успокоенная, пока вновь не подумала о словах Малфоя. Она вновь начала прокручивать реплики Джорджа в голове и в итоге сложившаяся картина ее не устраивала: в сердце, якобы никого не носит, а дочь хочет назвать Амелией, да еще и будто бы намекает… Гермиона во тьме резко открывает глаза и вскакивает. Холодный пот проступает на лице, а голова, как по инерции, начинает мотаться из стороны в сторону. Догадка ужасна и нереальна. Но Гермиона обреченно шепчет: — Разрази меня Авада!

***

Итак, с новой недели Гермиона приводит в действие новый план: избегаем Джорджа Уизли. Она к нему очень хорошо относилась: он был братом ее лучшего друга, он был ее другом. И менять политику отношений между ними она не намеревалась. Это был единственный случай, когда Гермиона Грейнджер предпочитала быть слепой-глухой-невнимательной-дурой. В свою очередь ее, кажется, избегал Малфой. После Зельеварения, на котором они, конечно же, отличились одной из лучших работ, если вообще не самой лучшей, его как ветром сдуло. Едва колокол прозвенел — Малфой исчез с поля зрения. Более того, они перекинулись от силы парой слов, и даже не колких и едких. И вся ситуация, образовавшаяся на тридцать восьмой неделе ее беременности, раздражала, бесила Гермиону, как ничто: избегания в этом странном, призрачном треугольнике, токсикоз, огромный живот и к тому же наконец утвердили даты экзаменов, так иронично называвшихся Ж.А.Б.А. И до них оставалось жалких две недели! Эти две недели проходили и быстро, и медленно. Гермиону буквально заставили окунуться в детство: Гарри и Рон ходили по пятам около двух дней, после чего она сдалась и решила помочь. Правда, учеников неожиданно прибавилось, когда она пришла в гостиную Гриффиндора, помимо ее закадычных друзей на нее преданно смотрело еще несколько пар глаз: еще три рыжие макушки мелькали в толпе помимо Роновой, Симус и Невилл, Парвати слушала в пол-уха, смотря в книгу. Итого: восемь способных и не очень человек помноженных на быстрые перепады настроения Гермионы. Ну что ж, дай Мерлин, чтобы вместо Хогвартса не образовался Армагеддон. Гермиона была прирожденным учителем, уравновешенным, терпеливым, дотошно вдалбливающим в пустые головы информацию. Так было всегда. Но не в этот раз. В этот раз выдержки Грейнджер не хватило на все занятие. Хотя начала она очень воодушевляюще, сделав из палочки указку и перо. Доской служил воздух. Она старательно выводила какие-то рисунки по Трансфигурации, не теряя времени сама всем переворачивала страницы в учебниках, при этом продолжая мини-опрос, как она сама это назвала. Он-то и стал камнем преткновения. Гермиона требовала «базу», а эту самую «базу» со всеми деталями, пусть даже очень и очень ненужными, никто не знал. Ее негодование росло очень быстро. Она металась от одного к другому со своими вопросами по всем предметам, и почему-то взорвалась именно на Невилле, так и не сумевшему дать ответ на вопрос по — внимание! — Зельеварению. Бедный парень, словно вернулся в детство, где бабушка и Снегг его неустанно шпыняли. Только теперь это все в одном флаконе: эмоциональная девушка, убивающая своими колкими и меткими фразами. Грейнджер пыхтела так, как никогда. Даже на Рона с Гарри она срывалась меньше в любых их самых идиотских проступках. Невилл судорожно сглотнул, когда она закончила свою тираду, впрочем, как и все. Учеников стало куда меньше: Симус по-тихому слинял в комнату, Парвати скрылась за книгой полностью, Джинни сидела в недоумении и предпочла отодвинуться подальше, бедный Невилл, чуть заикаясь и пятясь назад, капитулировал к себе в комнату. Гарри и Рон переглянулись, но решили оставить общение на этом уровне. Они слишком хорошо ее знали: раскрой сейчас рот и получишь трехкратную порцию. Но уйти они тоже не могли, потому что потом будут виноваты во всех смертных грехах. А близнецы… а что близнецы? Те смеялись в кулак, понимая чем вызвано отсутствие хладнокровия МакГонагалл и Снегга, уступая кипишу Трелони и идиотизму Амбридж. Близнецы синхронно встали с дивана, и пока Гермиона пыталась отдышаться, посоветовали удирать на волю. — Пойдите погуляйте, а мы разберемся. — Но... — Ронни, ты действительно такой смелый? Уизли разумно замолчал и предпочел ретироваться без лишних вопросов. Гермиона успокоилась так же быстро, как и вышла из себя. Близнецы назидательным тоном твердили ей мантру о том, что она должна быть спокойна, как удав, а также попросить прощения у Невилла. И Грейнджер со всем покорно соглашалась.

***

Наконец наступил день экзамена. Гермиона по привычке волновалась, так что скручивало внутренности и адски болел живот, хотя знала, что едва сядет за парту, начнет строчить. Ее мальчишки нервничали, потому что знали, что пробелов немало, а вот близнецы были словно в нирване, хотя полагались лишь на смекалку. Тут и становилось понятно, что школа им нужна не для аттестата об образовании, а для восполнения внезапно утраченного школьного веселья. Весь год они маялись дурью, записывая все новые и новые идеи для своих вредилок, проводя удачные и не очень опыты, вставляя палки в колеса профессорам и старостам и, конечно же, следя за Грейнджер. Наконец ученики зашли в Большой зал. Гермиона смотрела, где кто сидит, внезапно она замечает Малфоя. Он сидит на ее линии, только через ряд. Он серьезен, даже суров. Но в усталом взгляде читается желание разделаться с этим всем поскорей. Экзамен начался. Гермиона, как и предполагалось, пишет без остановок и запинок, волнение отступает, но почему-то живот до сих пор побаливает. Она расправляется предмет за предметом. Уже подбираясь к финишу, она чувствует разряд боли. Грейнджер откладывает перо. В глазах темнеет. Догадка пронзает ее, и она не согласна с собственным здравым разумом. Если это схватки, то все это очень и очень не хорошо. И вообще не к месту. Она ведь должна закончить первой, при этом получить высший балл. Это то, к чему она стремилась семь гребанных лет, не считая года скитаний. И плевать на какую-то боль! Пусть она помешанная дура! Все равно пока время есть, и она проведет его с пользой. Так сказать отвлечется. Абстрагируясь насколько это возможно от своего состояния, она заканчивает экзамен. Сдав листы, она, даже не получив разрешения, выходит из зала, проносясь мимо Малфоя, который как раз сдавал свои задания. МакГонагалл и Драко напряженно смотрят ей вслед, после чего Минерва посылает его проверить. Она идет все медленней и медленней, и Малфою не составляет труда ее нагнать. — Грейнджер, что случилось? — он обходит ее и отмечает, что вид у нее не очень: она измождена и бледна. — Мне нужно в больничное крыло. Срочно. Он ведет ее, поддерживая, в последний момент поднимая на руки. Когда Помфри видит их на пороге, начинает крутиться по всей палате как и прежде. Она бегала из одного угла в другой, попутно давая указания. — Мисс Грейнджер, встаньте у кровати, держитесь за спинку и дышите! Дышите глубоко! — Может, ей лучше лечь? — задает вполне себе резонный вопрос Малфой, смотря на, как он думает, больную Грейнджер. — Не встревай! — шипит она между своими глубокими вдохами, и он предпочитает заткнуться. Они одни во всей палате. Поппи куда-то убежала, и повисла тишина, нарушаемая лишь ее шумными вздохами. — Грейнджер, я все хотел тебе сказать, — начал Малфой, поворачиваясь к ней лицом. — Прости, Малфой, тебе не кажется, что сейчас не время? — скрипит она в ответ. Ей сейчас явно не до разговоров о сложных взаимоотношениях. Интервалы между схватками сокращаются. — Пожалуй, сейчас самое время. Потом даже возможности не будет, — он отворачивается, видимо, чтобы собраться. «Черт тебя дери!» — думает про себя Грейнджер, прожигая в малфоевской спине дыру и беспокойно поглаживая живот. — Я не знаю, когда это началось, но я честно пытался сдерживать себя. Мне сейчас так странно говорить об этом… — Малфой, ближе к сути! — шипит Гермиона, делая свою гимнастику нараскорячку. — Ты мне нравишься. Давно, — так непривычно для себя, для нее выпаливает он. Так по-мальчишески, даже глупо. Становится ясно, что ему такое дается впервые и очень тяжело. — Дольше, чем ты можешь себе представить. И Гермиона оценила. Отсутствие плавной, чуть приправленной ленцой речи действует безотказно, но на пару секунд. Она выпрямляется, забывая о боли и смотрит ему в спину, пытаясь понять, а не предродовые ли это галюли. — Но это не самое главное, наверное. Я… Внезапно появляется мадам Помфри и начинает активно выгонять его из лазарета. Грейнджер смотрит на его сопротивления, уже на грани применения Империо, чтобы его настырная задница оказалась за порогом. Поппи толкает его к выходу, и он лишь успевает крикнуть: — Мы виделись девятнадцатого сентября! Гермиона в ужасе смотрит ему вслед. Судорожно, учащенно дыша, она, наконец не сдерживаясь, кричит во весь голос.