when you say jump, i say how high daddy?

Чимин наконец-таки ответил на вопрос Намджуна, ответ на который тот хотел узнать в течение четырех месяцев их отношений: – Ты считаешь себя девочкой? Намджун помнил, что, когда он в первый раз спросил об этом ничего не подозревающего Чимина, тот заметно расстроился от этой темы и отказался отвечать на этот вопрос. Но, однажды вечером, когда Намджун вернулся домой после долгого рабочего дня и нашел Чимина, который ждал его, одетый в его любимое бледно-сиреневое платье, он задал ему это вопрос еще раз, за ужином. – Нет, Чиминни не девочка, – ответил Чимин, намотав на вилку спагетти с томатом. Уверенность в этом ответе показала, насколько Чимин вырос как личность, и Намджун обнаружил, что его распирало от гордости. – Ты можешь объяснить папочке, что ты чувствуешь? – Чимин… хочет быть девочкой, потому что девочки могут нравиться мальчикам, но я не хочу быть одной из них. Не совсем хочу. Намджун задумался, одновременно наблюдая за тем, как Чимин ел свои спагетти и запивал их яблочным соком. У него в голове роились миллиарды вопросов, но он решил задавать их Чимину не все сразу, чтобы не напугать его. – Так, когда ты носишь платья, ты чувствуешь себя девочкой или просто мальчиком в платье? Чимин нахмурился. – Я… не знаю, – начал он. – Платья заставляют меня чувствовать себя комфортно, но я все еще мальчик. А еще мама иногда разрешала мне краситься, но не слишком много! – он расстроено нахмурил брови. – Чиминни запутался. Намджун ласково улыбнулся, а потом вытер остатки томатного соуса с его пухлых губ. – Ты чувствуешь себя собой в платье? Не девочкой и не мальчиком, а просто тем, кому комфортно. – Да! – согласился Чимин, задаваясь вопросом, как его папочка смог выразить все его мысли словами. – Чимин является Чимином, когда он в платье. И когда он в штанах. Он является Чимином рядом с папочкой! Сердце Намджуна растаяло от очаровательности и гордого блеска в глазах Чимина, а потом он наклонился, чтобы покрыть его лицо легкими мягкими поцелуями. Чимин обрадовано захихикал, а потом широко улыбнулся. От него практически исходило сияние. – Папочка рад, что ты чувствуешь себя так рядом с ним, детка. Я так горжусь тем, кем ты стал. Должно быть это было сложно – проходить сквозь все это в одиночку, да? Чимин торжественно кивнул, а потом нахмурился, когда вспомнил о том, как ему сложно было осознавать свою путанную гендерную идентификацию в одиночку. Его мама отказывалась покупать ему красивые платья, а его папочка сжег все его женские вещи с помощью спичек и бензина. Его одноклассники называли его педиком и сексуализированно шутили над ним. Намджун был единственным человеком, рядом с которым он мог чувствовать себя самим собой, и это значило, что огромное бремя свалилось с его маленьких плеч. Намджун также был единственным человеком, который не пытался исправить его детскую манеру поведения. Чимин не был тупым – он знал, как он вел себя, и знал то, что другие парни его возраста так себя не вели. Он знал, что его инфантильность являлась побочным эффектом травмы, которую он перенес, когда ему было девять лет, и он знал, что не мог это контролировать. Его одноклассники, однако, не знали об этом. Его реальный папочка не знал об этом и его мать тоже. Сохен знала лишь некоторые аспекты, но она не знала о психологической составляющей, стоящей за всем этим, и о его раздвоении личности. Рядом с его папочкой и мамой он вел себя как послушный, замкнутый в себе сын-гей. Его мама обвиняла его в любви к розовому цвету и его детской осознанности в своей сексуальности (как будто любовь к крекерам в виде рыбок и яблочному соку была побочным эффектом того, что он был геем). Его папочка думал, что что-то случилось с его мозгом, но Чимин знал, что это было не так, но его отец был слишком в этом убежден. Рядом с его одноклассниками он был невероятно застенчивым, но он не вел себя так, когда он был дома. Конечно, его речь не была на одном уровне с его некоторыми невероятно умными сверстниками, но он и не разговаривал как маленький заикающийся ребенок, когда он был в классе. Он пытался прятать свои склонности, потому что он смущался того, что люди как он не должны были находиться рядом с «нормальными» людьми, такими, как Чон Хончоль и остальные ученики его школы. И, конечно, хулиганы хотели напоминать ему об этом каждый день, но Чимин научился просто вести себя как маленький покорный мальчик, каким он и являлся, а еще он никогда не ябедничал. Намджун был единственным человеком во всем мире, рядом с которым Чимин чувствовал себя абсолютно и полностью комфортно. Всякий раз, когда он его видел, барьер вокруг его хрупкого сердца рассыпался, и он чувствовал, что мог вести себя так, как он хотел. Намджун, кажется, всегда знал то, что Чимин почти каждый раз выбирал шоколадное молоко, а не содовую или вино. Он знал, что Чимин отвлекался на разные мелочи, когда они ходили по улицам, а еще он хвалил его, когда Чимин делал что-то хорошо. Намджун знал, что он презирал крупные скопления людей и что он любил прижиматься к нему, когда вокруг было много людей. Намджун знал каждую, даже самую маленькую деталь о Чимине, и это заставляло того чувствовать себя самим собой, тем, кем он хотел быть в течение очень многих лет. Чимин вспоминал, как он рассказывал Намджуну о своем прошлом, которое он держал в секрете очень много лет. Он помнил, каким нетерпеливым и понимающим Намджун был и насколько хорошо он заставлял чувствовать себя Чимина. До десятилетнего возраста он жил под одной крышей с отцом-алкоголиком. Его мать страдала от болезни желудка, поэтому ей требовалась помощь даже в таких простых вещах, как походы в туалет или принятие вертикального положения. Чимину пришлось повзрослеть в невероятно раннем возрасте, чтобы помогать своей матери. Он готовил для своей семьи, стирал, убирал весь дом – был единственным помощником для них. Ему не позволялось вести себя как шестилетнему. Он был вынужден стать двадцатилетним в теле шестилетнего ребенка. Его мать умерла, когда ему было десять лет. Его забрали от его отца люди из службы по защите детей, и вскоре его забрала Сохен, потому что она чувствовала, что ей не хватало чего-то еще в своей одинокой жизни. Чимин не знал, действительно ли Сохен любила его, но она заботилась о нем в течение последних восьми лет и имела дело с его детскими привычками. Терапевты говорили, что он вел себя так, потому что это было его методом борьбы с травмой. Он не был защищен целых десять лет в своей жизни, поэтому он начал вести себя как ребенок. Он предполагал, что это имело смысл, но Намджун сомневался в том, что это было убедительным объяснением. Когда Чимин рассказал все это Намджуну, то тот не смотрел на него с жалостью, как этого ожидал сам Чимин. Нет, он просто обнял его и сказал, что компенсирует ему все эти трудные времена годами и годами любви. Он шептал ему слова любви, пока Чимин не перестал чувствовать себя грустным из-за воспоминаний о своем прошлом, и он не чувствовал никакого раскаяния, ибо весь этот неудачный опыт привел к тому, что он встретил свою любовь. Так что, когда Намджун слизал соус с его губ и вытер слезы с его глаз, Чимин почувствовал невероятную заботу, а потом поцеловал Намджуна. – Я люблю тебя, папочка, – прошептал он в улыбающиеся губы Намджуна. – И я люблю тебя, детка, – проворковал он, обхватив лицо Чимина ладонями и уставившись на чистую красоту перед его глазами. Позже ночью Намджун нагнул Чимина над своим рабочим столом, задрав ему юбку и оголив его задницу. А еще Намджун решил, что Чимин прекрасно смотрелся в платьях и костюмах, но ни один из этих предметов одежды не мог сравниться с совершенной изысканностью, какую собой представляло обнаженное тело Чимина. Потому что, когда он был обнажен, ему не нужно было беспокоиться о несправедливых ожиданиях общества, которые навязывались его истощенному сердцу. Вместо этого единственным, на чем он мог сосредоточиться, были подавляющие любовь и страсть, которые исходили от Намджуна, и были направлены на Чимина, который пережил слишком много боли.