Wasteland's way

...That suddenly is gone. It's killing me inside To watch you go...

Уходить больно. Больно, несмотря ни на что, и осознание того, что по-другому просто никак, не делает это решение хоть сколь-нибудь менее тяжелым. Стив отправляется в Нью-Йорк к остальным Мстителям, но, в отличие от предыдущих вылазок, в этот раз, видимо, насовсем. С собой у него небольшая сумка с весьма скромным гардеробом. Что-то из вещей осталось в квартире Баки, но Стив не уверен, что ему хватит сил вернуться за ними. Даже если Баки там уже и не будет. А в этом Стив нисколько не сомневается. Он быстрым шагом идёт к метро, бежит практически, потому что часть его до сих пор отчаянно хочет вернуться обратно, тянет упрямо и надрывно, тащит магнитом как будто. Стив чувствует себя так, словно сейчас просто разорвется на две части, и он судорожно выдыхает, ускоряя шаг. Возвращаться нельзя, пути назад больше нет, и отыскать его не выйдет никаким способом. Вся эта затея была не чем иным, как большой ошибкой, но так хотелось начать все с начала, так хотелось поверить в то, что это возможно. Найти Баки живым спустя столько лет казалось сном, благословением, чудом. Призраки прошлого тут же замаячили перед глазами, протянули свои руки, обездвиживая, оплетая цепями ядовитой надежды. «Ничего не выйдет» — шептал настойчиво голос разума, но страх снова потерять Баки затмил абсолютно все. У Стива давно новая жизнь, пусть шатко выстроенная, но все же. Новый мир, окружение, чувства, эмоции, новые друзья. Но в итоге он ставит все на кон ради воскресшего забвения. У Баки же, вырванного из плена Гидры, только Стив. Даже, скорее, фантомное воспоминание о нём. А больше и нет ничего во всех девяти мирах. И они цеплялись друг за друга, в попытке вернуть то, что было до. Но каждый раз, когда Баки смотрит на Стива, все эти старания рушатся. Не по кирпичику, нет. Они рассыпаются одним махом, вдребезги, потому что Баки не может думать ни о чем другом, кроме того, что он сделал. Отстроить руины прошлого не получается, равно как и создать что-то совершенно новое, не после того, что произошло с ними обоими. Иногда бывает слишком поздно. Баки не остается в городе даже на ночь. Он, как и Стив, в спешке, будто здесь больше даже не дышится, собирает вещи, думая о том, что все происходящее — слишком изощренная насмешка судьбы, и она где-то там ехидно ухмыляется и потирает руки. Баки кажется, что это не закончится никогда. У него отобрали память. Выжгли, выпотрошили, выскребли подчистую. В те редкие моменты, когда перед процедурой удавалось ненадолго приходить в себя, Баки мечтал о том, что выберется из этого ада, что однажды ему все-таки удастся вернуть свою жизнь обратно. И вот он сделал это, выбрался, но, получив свободу, хочет только одного — не помнить. Ни Стива, ни себя, ничего. Потому что память оказывается не исцелением, а проклятием, преследует, не отступает ни на шаг, жжется в венах и душит, душит неразрываемой петлей. И теперь обнуление кажется милосердием. Шум шагов, стук двери — в пустой квартире остаются оглушающее сожаление и холодный ветер, рвущийся в так и не закрытое окно. Гул ночного города не помогает отвлечься. Мысли все так же настойчиво стучат в висках, которые Стив трет пальцами, как будто это сможет прекратить хоть что-то. Дорога уносит его прочь, но чем дальше он уезжает, тем сильнее скребет внутри невыносимая тоска. Потому что оставлять то, что было настолько важным, до сих пор кажется неправильным. Но безнадежно замерзшее «было» обжигает сильней огня, не оживает, не оттаивает и не превращается в нужное как воздух «есть». Только бьет выверенно-отточенными ударами, кажется, сквозь ребра, в самую душу, забирает самое дорогое, вырывает из сердца. А кругом пустота и один лишь бесконечно острый лёд, Стив и сам уже почти замерз до смерти. И Баки спасает его. — Иди, — просто говорит он. — У тебя еще есть шанс. — Я хочу, чтобы он был и у тебя, — отвечает Стив. Он и был, думает Баки, один-единственный — сдохнуть в этих чёртовых горах. Не повезло. А потом вымученно улыбается: — Я попытаюсь. Не вышло, не справились, не получилось, и Стив устал разбиваться о ледяные стены. Потому что старого Джеймса не вернуть никогда, не выскрести даже остатка из промёрзшего насквозь и пропитанного кровью надгробия. Стив пытался, ломая ногти, срывая голос и сдирая кожу до костей. Но у нового Джеймса только агония внутри. И Стив, оставшийся в подсознании всего лишь черно-белой картинкой с полустертой, потерявшей смысл подписью «друг». И они оба прекрасно понимают — Баки мертв, так давно мертв, несмотря на то, что дышит. Спасти того, кто больше просто-напросто не существует, невозможно, но уходить больно. Больно, несмотря ни на что. Только Стив больше не может оставаться. А Баки это и не нужно вовсе.