Второй момент. Пробуждение.
10 января 2016 г., 23:13
Вернуться нельзя. Можно жить или тут, или там. Никто не живет в двух мирах сразу.
Он лежал на дне собственного океана. Чувствовал, что песок обволакивает, затягивает, желая поглотить, чувствовал, но не противился. Знал, что стоит лишь открыть глаза, и плывун исчезнет, знал, но боялся. Он вспомнил все, что было до того, как тишина по-матерински приняла его в свои объятья, пришлось вспомнить. Первое, что осознал Иван — была боль. Он помнил её так отчётливо, что, казалось, ещё чуть-чуть и опять почувствуешь её. Всеобъемлющую, всепоглощающую, раздирающую на части борьбу пламени со льдом в каждой клеточке тела и сознания. Не было ли бы благоразумней не распалять её своим пробуждением? Второй волной были обида и ярость. Но Иван понимал, нет ничего нового под луной, у каждого воспоминания есть свой двойник. И он, как подопытная белка, вынужден бегать по одному и тому же маршруту, переживая одно и то же. Но все же было и что-то новое, что-то невиданное ранее, неизведанное. Новый виток мучений, если можно так выразиться. Народ. Первый раз за всю свою немалую жизнь Иван чувствовал это. Народ, то самое существо, та непобедимая махина, просто взяла и отвернулась. Забыли. Порвали на мелкие кусочки и выбросили. В его истории было множество бунтов, революций, гражданских войн, но народ всегда делал это с умыслом изменить себя, при этом всегда оставаясь с Иваном душой. Но не сейчас. Быть частью некогда великой страны стало невыносимо омерзительно, и народ отвернулся, напоследок ударив посильнее. Раньше, прислушавшись, Иван мог уловить каждое мимолетное желание своего народа. Миллионы голосов. В его доме никогда не было тихо. Сейчас же он — страна без народа, лежит в грязи, беспомощный, никому не нужный, боящийся даже открыть глаза. Забыт богом и людьми, как та самая шкатулка с воспоминаниями, за которой он так и не вернулся.***
Делает судорожный вдох, кислород, обжигая лёгкие, проникает внутрь. Иван пытается не делать лишних движений. Свет тусклый, рассеянный, но для глаз, привыкших к темноте, он подобен раскаленному клинку. Осторожно выдыхает, пытается сморгнуть выступившие с непривычки слёзы. Боится боли. Лежит ещё пару мучительных мгновений и опять вдыхает спертый воздух. Боится, но один за одним сгибает пальцы на правой руке, сжимает их в кулак и облегченно выдыхает. Боли нет. Но он не торопится, осторожно двигает затекшими конечностями, полностью восстанавливая кровоток. Чуть помедлив, потихоньку начинает подниматься, тело хрустит, как хрустят шестеренками старые, давно не использующиеся, механизмы, когда их ради забавы пытаются завести вновь. Иван все делает не спеша, будто боится разбудить боль, что должна сковывать его. Постепенно движения становятся резче и уверенней, и вот уже русский вовсю разминает буквально проржавевшее от долгого сидения тело. Пробурчав благодарность зарядке за своё здоровье, он начинает осмотр помещения, в котором находился. Одно он мог сказать со стопроцентной точностью: это была женская комната. Кровать, что стояла в середине комнаты и занимала половину её пространства, была завалена явно девчачьей одеждой. Русский подошёл поближе и сел на самый краешек, будто боясь, что ветхая на первый взгляд мебель не выдержит и рухнет, но кровать устояла. Он бегло оглядел наряды, сваленные рядом с ним горой, и, протянув руку, аккуратно вытянул одно из платьев. Иван усмехнулся, проводя рукой по голубому атласу. Ему не стало горько или обидно, была лишь доля любопытства. Вдруг стало очень важно знать: неужели она так давно хотела уйти, что при первой же возможности убежала, сверкая пятками, при этом оставляя все воспоминания гнить здесь, или же она действительно настолько ненавидела Россию, что посчитала ниже своего достоинства забрать с собой подарок, который в любой момент может напомнить о брате? Он прикрыл глаза, сжимая ткань в руке. Боли не было. Ни физической, ни душевной. Он как пустая оболочка, без народа — нет боли, нет чувств… Иван прижал дорогую сердцу вещь к груди, но сердце не отозвалось…и сердца тоже нет.***
Как и ожидалось, в доме остался лишь Иван, даже домовые покинули когда-то большой и шумный дом. Он ступал аккуратно, заглядывая в распахнутые двери комнат, некогда игравших красками жизни, сейчас же они словно пеплом были посыпаны. Вот взгляд наткнулся на покрытое налетом старое зеркало. Пришлось неслабо постараться, чтобы рукавом оттереть хотя бы часть поверхности. Создавалось ощущение, что он вновь спит, и сон его на этот раз черно-белый. На Ивана из зазеркалья смотрел растрепанный юноша, явно на пяток лет моложе, чем он помнил себя. Седые, как посыпанные пеплом волосы, отросли сильнее обычного. Лицо сильно похудевшее, с выпирающими скулами, с исчезнувшими щеками, за которые так любили дергать и щипать сестры. Россия проводит рукой по нему, пытаясь стереть капельки грязи. Не грязь, веснушки. Странно, последний раз он видел их на своём лице ещё при Улусе, поцелуи солнца, так он их называл. Их было немного, но на бледном, истощенном лице была отчётливо видна каждая. Иван отвернулся. Все вокруг нагоняло жуткое уныние. Стоит выйти из дому и подышать свежим воздухом. Русский спускается по потертой, скрипящей под каждым шагом лестнице. Стараясь не оглядываться, быстро подходит к выходу и дергает за ручку. Но дверь не поддаётся. Приходится выбивать окно, он больше не может находится в этом треклятом Доме. Уже снаружи замечает, что дверь заколочена. Ха. Интересно, кто это сделал? Кто-то из ныне уже стран или же его собственное правительство? Теперь неважно. Он идёт вперёд, к старой, покосившейся беседке. Вокруг играет осень. Но не красками, как это бывает в самом начале, а уже коричневыми, старыми, промокшими листьями, гоняя их ветром с запахом гнили. Сколько он спал? Живы ли сёстры и братья? Существует ли ещё Россия? Иван не мог ответить на собственные вопросы. Судя по виду дома, в нем не появлялись лет пять. Пять лет. Столько он спал? Хотелось бы сказать, что да, Россия существует. Вот он, стоит здесь, он — живое тому доказательство. Но он не слышал народ, ни единого человека, ни единого русского, у него нет народа. Если у страны нет народа, то и страны тоже нет. Но почему он тогда здесь? Вопросов как всегда больше, чем ответов. Иван справедливо решил, что раз уж бог после всего решил смилостивиться и дать ему жизнь обычного человека, русский с удовольствием примет этот щедрый подарок. И после долгих посиделок за размышлениями понял лишь одно — сейчас больше всего на свете он хочет есть.
