Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Страстный ум эгоистичен. Он так зацикливается на желаниях, что разумность становится фоновым шумом.

      Из-за очередного французского бунта практически половина Парижа буквально встала. И это была именно та половина, в которой сейчас, сидя на собрании, должен был находится Иван. Опаздывал он нещадно. Одна радость, боевики поутихли, и держава, поняв, что пешком будет явно быстрее, вылез на середине пути и на второй космической помчался к месту проведения саммита. Россия, справедливо решив, что конспирация более ни к чему, в ритме вальса отправился через главный вход. Но видимо именно в это время у военных в Чечне обычно заканчивался обед, и громко ойкавшего и матерящегося Ивана нехило так накренило. Но хвала небесам за благодушие французских охранников: Брагинского буквально на руках дотащили до дверей, при этом не замолкая по поводу того, что такому красавчику можно и опоздать, его обязательно простят. Но едва ли России верилось в эти сказки.       Подождав, пока охранники завернут за угол, Иван на цыпочках подкрался к двери и стал вслушиваться. Нужно было появиться как можно неожиданней, конечно, не так, как это обычно делает Джонс, через окно, но все же. Дверь довольно плохо пропускала звук, но суть Иван уловил, монотонно звучало официальное приветствие, и, судя по всему, до конца оного у него есть ещё пара минут, чтобы привести себя в порядок и успокоиться.       Оглядывается, замечает зеркало в полный рост, висящее метрах в семи от двери. Ох уж этот Франциск, будь его воля, здания бы целиком делали из зеркал, а полы застилали лепестками роз. Самых лучших роз. Английских.       Россия принялся за исправления недочетов, одернул съехавший костюм, поправил прическу, которую те бой-бабы делали наверное минут сорок, не меньше, хотя особых различий между просто расчесанным ним и расчесанным «так чтоб все упали», Иван не видел. Напоследок показав самому себе язык, Брагинский отправился обратно к двери.       Живот жутко крутило, и даже проскользнула малодушная мысль, что почему бы ему и не скрыться в тумане, его же никто ещё не видел… Но нет. Делает глубокий вдох, чтобы успокоить сердцебиение, и натянув дежурную полуулыбку, заходит.       Ха, вот так да. Стул сперли.

***

      Все тело сводит спазмом. Сердце пропускает удары, голова резко тяжелеет, а в точь под грудиной нарастает раскаленный сгусток. Джонс готов поклясться, что уже недели две как ни разу не закинулся, да и ни капли в рот. Откуда тогда такие реальные галлюцинации?       Иван, чуть хмурясь, осматривает помещение, и, останавливая взгляд на американце, неспешно обходит стол, направляясь к нему. Каждый шаг отдается глухим звуком. И в затихшем помещении. И в голове Альфреда. С каждым шагом русского горящий в душе Америки шар разрастается и разгорается все сильнее.       Остается четыре шага до Джонса. Огонь охватывает и сжигает сердце американца дотла.       Три шага до Джонса. Голова отключается. В глазах загорается табличка: «Пожар в душе, не беспокоить!»       Два шага. Все внутри уже полыхает звёздно-полосатым пламенем. Кажется, ещё чуть-чуть, и раскрошившийся рассудок в жизни будет не собрать. Фреду нужно остыть. Фреду нужно, чтобы его остудили.       Один. И вы прибыли в место назначения. Тук-тук. Кто там? Это я, ваше безумие.       Резко встаёт, оказываясь лицом к лицу. В глазах плещется безумный огонь, на губах оскал изголодавшегося пса, Америка рад этой близости, сейчас между ними даже ладонь ребром не просунешь.       Иван наклоняется ещё ближе. Джонс чувствует, как костюм России трется о его собственный, и через эту связь, как через провода, идёт электрический ток. Брагинский протягивает руку и… схватив свой стул за спинку, так же неспешно как и пришёл, направляется обратно к своему месту.

***

      Брагинский начинает отдаляться, и Джонса как на поводке тянет за ним, Фред хочет было сделать шаг вслед беглецу, но его довольно грубо хватают за локоть и одергивают назад. Буш зол. Но его злость ничто по сравнению с яростью, полыхающей в глазах его страны. Президент вздрагивает и отдергивает руку.       — Альфред, сядь, пожалуйста, — американец кажется даже немного успокаивается и, отрезвленный страхом в глазах президента, а так же той половины зала, что следит за ним, а не за Брагинским, отступает назад к своему месту. Но взгляд от Ивана отвести не получается, его тело завораживает, и кажется даже обтянутый в латекс русский не выглядел бы столь возбуждающе, как в этом рвущем все шаблоны костюме. Хотя было бы неплохо и проверить.       Брагинский практически уже добирается до своего места, как неожиданно для всех, в том числе и для собственного президента, прямо перед самым носом русского появляется Геракл, и, сжав Ивана в объятиях, начинает причитать, что очень рад возвращению Большого Брата и вообще нисколько не сомневался в том, что Россия вернётся. Иван улыбается, и, оставив свою драгоценную добычу в виде собственного стула, обнимает грека в ответ.       На Америку страшно смотреть. Глаза сощурены и зло блестят из-под очков, губы искривлены в уже саркастической усмешке, на щеках нездоровый румянец. Брагинский хочет поиграть? Альфред устроит. Для Ивана ничего не жалко. Пусть даже эта игра станет для всех последней в жизни, но она будет самой великолепной, грандиозной. Самой мировой. И Америка сделает первый ход.

***

      Собрание длится около трёх часов, и за это время Джонс уже тысячу раз успел пожалеть о том, что, сославшись на спешку, не дал себе разрядиться. И несмотря на буквально доводящую до спазмов боль внизу живота, каждый раз, как только до слуха доносится тихий голос с причудливым русским акцентом, аккурат под ширинкой появляется говорящий сам за себя бугорок. Остаётся лишь надеяться, что Германия продержится со своим ужасно скучным докладом хотя бы до перерыва, потому что следующим выступает Америка, а у него вряд ли это получится.       И вот Германия возвращается на своё место, а Фред начинает готовится к предстоящей взбучке от босса. Джонс и так повёл себя более чем провокационно, а если сейчас кто-нибудь заметит, что все это время он явно думал не о ВВП Германии, это станет последней каплей. Он начинает подниматься, молясь, чтобы полы любимой куртки достаточно хорошо прикрывали все его чувства по поводу возвращения Брагинского, но президент Франции останавливает его жестом.       — Я думаю нам стоит сделать перерыв, вы же не против, мистер Джонс? — о господи, конечно, он не против.       — Отлично! Героя нужно слушать на бодрую голову, чтобы понять всю гениальность его геройских идей! Ха-ха-ха! — смех Америки слышен уже из коридора. Когда только успел выбежать?