Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Он не имел права оказаться предателем после того, как стал надеждой.

      Весь путь до аэропорта Иван только и делал, что размышлял, пытаясь сообразить, что ему, собственно, делать-то. Казалось бы, вот она, удача: вместо полных яда плевков в спину и наигранно милых улыбок в лицо — встреча с родными людьми. Родные. Брагинского мог обмануть каждый, только не он сам. Нет у русского больше родных. И что-то подсказывало, что на этой встрече вместо искренней радости Россия получит парочкой камней по голове.       После взлета игнорировать прожигающий взгляд и ненавязчивые покашливания президента становилось с каждой минутой все труднее и труднее. Владимир хотел поговорить на неприятные темы, а Иван — посмотреть на дрейфующие под брюхом самолёта облака. Каждый догадывался о желании другого. Но после сотой попытки босса обратить на себя внимание нервы у обоих сдали. Брагинский хотел было обернуться и намекнуть, что, мол, не пойти бы боссу куда подальше со своей чахоткой, но Владимир оказался проворнее.       — Иван, нам нужно серьёзно поговорить, — Россию аж передернуло, это «серьёзно поговорить» из уст правителей никогда до добра не доводило. Последний раз он слышал эту фразу от Горбачева, когда тот заявил, что Иван теперь, видите ли, суверенен. Брагинского в тот год чуть ли не на части рвало — он одновременно являлся и уже отдельным государством со своим уставом, и все еще частью огромной семьи, в которой тоже были свои правила. Оставался вместе со всеми в некогда живом доме и видел в глазах близких ожидание. Это началось, когда за окном зазвенела первая капель, а дверь первый раз захлопнулась, уводя за собой непутевую троицу. И дом застыл в ожидании смерти. Смерти СССР. Один за одним некогда родственники подходили к опустошенному Ивану, в очередной раз вырывая его из собственных мыслей звериными воплями. Кричали, кричали, кричали, о том, как им плохо, о своей ненависти, о том, что всем будет лучше без СССР. Всем будет лучше без Брагинского. Русский в ответ лишь пожимал плечами. Он не собирался никого останавливать — хотят идти, пусть идут. На что страны лишь усмехались, повторяя, каким же слабаком стал Иван, и как же они счастливы, что вовремя успели уйти. Конечно были и те, кто уходил с явным сожалением, лишь покачав головой и тихо прошептав слова благодарности за все годы, проведенные вместе.       Иван судорожно выдохнул, от нахлынувших воспоминаний закололо сердце. Щеки горели от лёгких хлопков: босс тщетно пытался вытащить Брагинского из собственных воспоминаний.       — Я в порядке. Все хорошо, — босс с недоверием посмотрел на подопечного, но на своё место вернулся. В порядке. Ага, как же. Сидит себе спокойно, а потом как хвать за сердце, Путина самого чуть кондратий не хватил.       — Ну раз в порядке, тогда продолжим. Ты же прочитал все документы, которые я тебе выдал ещё в Москве? — по лицу русского было понятно. Ни черта он не читал. И чем, спрашивается, он тогда занимался все это время…       — Допустим, что нет, не читал, да чего я там нового узнать-то мог. То что в России пьют и воруют? Не ново, — президенту хотелось хлопнуть себя по лбу, а лучше — хлопнуть по лбу Ивана.       — Нет, не угадал. Там были заметки о поведении и действиях других персонификаций в твоё отсутствие, — эмм, чего? Они за странами, что ли, все это время следили? Русский был готов поаплодировать и себе и им, стоя. Себе — потому что такую неудачу на фоне лени ещё поискать нужно. Путин посмотрел на часы. До приземления два с половиной часа. Ха, и не в такой норматив укладывался.

***

      Бродящий по салону Иван начинал порядком раздражать. Но каждый раз когда босс пытался намекнуть, что слушать его можно и сидя, Брагинский лишь отмахивался, прося продолжить повествование. По тому или иному выражению лица легко можно было определить отношение русского к другим странам, чем Владимир беззастенчиво пользовался, корректируя уже свои будущие действия.       — Так, кто там ещё остался? — скорее себя чем Ивана спросил президент, но русский не дал ему продолжить.       — Белоруссия и Калининград… или как там его теперь, что насчёт них? — удивительно, как может меняться человек, когда заинтересован чем-то.       Босс решил для начала обсудить страны, входящие в состав СНГ, как те, с кем в ближайшее время придётся общаться. Россия был не против. Ему действительно было интересно узнать, что делали бывшие советские республики все это время и чего от них стоит ожидать. Но сценарий везде был один: кризис, обвал, восстановление.        Как оказалось, содружество было создано недели за две до падения СССР, и, конечно же, без участия Брагинского, раздираемого тогда на части статусами и СССР, и России одновременно. И по правде говоря, не очень-то русскому и нравилось, что без него его женили. Но чего уж теперь.       — Калининград? — Владимир задумался. — Не знал, что у Калининграда тоже есть обличие, да и тем более он же не страна, а область. Иван встал как вкопанный. В смысле область?       — Гилберт? Область? Неужели Беларусь постаралась? — Россия расхохотался от души. Вот так да. Похитили все-таки сердце прусса. Буквально.       — Вообще-то Калининградская область входит в состав Российской Федерации, — Брагинский, закашлявшись, подавился собственным смехом. — Слушай, Иван, тебе что это совсем не нужно? Мало того, что не прочитал ни черта, так даже на карту собственную взглянуть не удосужился! Я думал, от таких как ты побольше пользы. Если быть честным, то Брагинский меньше бы удивился, если б узнал, что Китай входит в его состав. Но Пруссия! Эта заноза в филейной части последнюю пару тысячелетий, заноза, каждый день усердно повторяющая, что свалит из красного дома при первой же возможности… Вот так да. Вот так заноза. Причём заноза-то ещё и работящая. Людей Калининграда Иван не слышал, а это могло означать либо то, что все люди области отказались от России, что маловероятно, либо то, что Гилберт до сих пор присматривает за своим сердцем. И раз сам Путин ни слухом ни духом, то делает это Байльшмидт не в России. Одного из братцев, значит, оккупировал. Понятно. Хотя нет, не понятно.       — Ну, а что насчёт Белоруссии, то там не так уж много того, что рассказать можно… — Иван не вслушивался в речь президента, все ещё размышляя об абсолютно непостижимом поступке экс-Пруссии, пока его навязчиво не потянули за локоть, усаживая в ближайшее кресло. — Мы садимся, пристегнись. Иван на автомате выполнил все указания, не отрываясь от мучающего вопроса, ведь Гилберт никогда не был дураком и делать что-то в ущерб себе он не станет. А наблюдение за чужой землей, на которой давно уже ни единого прусса не проживает, как раз относится к разряду ущерба.       — Так. На чем я остановился. Ну да, Беларусь. Сразу после возращения последние лет этак шесть активно стала восстанавливаться после кризиса и обвала валюты, в общем, все как у всех. Президент у неё очень даже… — но Иван прервал босса. В голове зародился неожиданный вопрос, и русский чувствовал, что ответ на него ему не понравится.       — Откуда вернулась? — Путин притих, его оговорка была сейчас совсем не к месту, но теперь от него ждут ответа. Поморщившись и набрав в грудь побольше воздуха, Владимир всё-таки решился: шила в мешке не утаишь.       — Из Америки. Первые пять лет после развала она жила в Америке. Но послушай, Иван…       — Достаточно. Я услышал все, что хотел. Благодарю, — на Брагинского было больно смотреть — белый как полотно, потускневший взгляд, а подлокотники, сжатые побелевшими пальцами, вот-вот треснут под напором. Лучше Ивану было не знать об этом.

***

      Россия почувствовал сильную хватку на плече. Они уже минут десять как приземлились, но Иван чувствовал, что он не может выйти. Ему просто не хватит сил, чтобы посмотреть сестре в глаза, чтобы просто поднять на неё взгляд. Он не готов, лучше бы полетел на эту чертову олимпиаду, будь она неладна! Но приходится встать. Все нутро как из ваты слеплено, каждый шаг отдаётся напряжением.       Закатное солнце уносит за собой последние надежды. Их встречают не только представители Белоруссии, но и Казахстана. Иван, спускающийся позади босса, на секунду делает глубокий вдох, ему стоит больших усилий не сорваться и не убежать обратно в самолёт. Но трап не вечен, и в ту же секунду, как нога русского касается земли, его до хруста в ребрах сжимают в объятьях. Хотелось бы Ивану сказать, что от этого сестринского жеста теплеет на сердце, но едва ли. Да, по сути, он как скучавший, любящий брат должен обнять в ответ, успокоить ревущую младшую сестренку, но последние силы уходят на сдерживание рвотных позывов и желания грубо оттолкнуть девушку. Слёзы и завывания Натальи неожиданно вызывают лишь неконтролируемое отвращение.       Но похоже что из всех присутствующих это замечает лишь Казахстан, который с явной опаской глядит на играющего жвалками и сжавшего руки в кулаки Россию. Боссы стран же активно беседуют, дарят друг другу улыбки и обсуждают счастливое воссоединение брата с сестрой. Вот только едва ли кто-то счастлив. Казахстан боится, Беларусь ревет, а Россию тошнит от обоих.       Иван больше не может слышать этих всхлипываний вперемешку с причитаниями о радости встречи, и он наклоняется пониже, чтобы шепот не услышал никто, кроме сёстры.       — Ну и как тебе? — Наталья замирает, хочет было отстраниться, но брат не позволяет, удерживая. Голос Ивана дрожит от злости, пугая взволнованную девушку. — Мягкая у Джонса постелька?       Громкий звук пощёчины разрушает дружественную идиллию, создаваемую президентами. Мир вокруг замирает. Боссы удивлено смотрят на, как показалось вначале, радостных брата с сестрой. Взгляд России пустой, ничего не выражающий, молочная кожа резко контрастирует с алым пятном на щеке. А из треснувшей от неслабого удара губы появляется кровь. Иван вздрагивает, рубиновая капелька, очерчивая подбородок катится вниз, за ней вторая, третья. Вот уже пальто украшено десятком бордовых штрихов. Россия наконец поднимает взгляд на сестру, в её глазах, как в палитре, смешаны боль, обида, отчаянье и страх. Иван лишь шумно выдыхает, и, расправив плечи, направляется к встречающим их автомобилям. Казахстану же вместо приветствия достается толчок плечом, но тот, не проронив ни слова, лишь делает шаг назад. Ничего. Все в порядке. Им лишь стоит успокоиться, понять друг друга и все снова вернётся на круги своя. Все будет как раньше.

***

      Иван сидел на скамейке около особняка. Дом Беларуси, в котором они поселились, на первый взгляд был не особо большим, но при более пристальном рассмотрении оказался не таким уж и маленьким, лишь самую малость уступая в размерах дому советов. Вокруг стоял трескучий для этих мест мороз, но ради такой ясной, полной звёзд ночи можно было и потерпеть. Все равно к концу подходила последняя пачка сигарет — скоро придётся вернуться в дом. Ивану нечем было себя больше согреть. Едкий горячий дым разъедал лёгкие и сердце, обжигал глаза. И это лишь дым был виноват в слезах Ивана, никто другой.       Россия не мог сказать, что зол или обижен, он просто не имел на это права. Жизнь Натальи принадлежит лишь ей, и лишь ей решать, кого пускать в неё, а кого выгонять. Они так и не поговорили. По приезде каждый спрятался в своей комнате, как в крепости, надеясь, что судьба все решит за них. Но плача в подушку, дымя, как в последний раз, или просто молча наблюдая из окна за человеком, некогда звавшим тебя братом, едва ли удастся что-либо поменять. Ведь счастливые воспоминания причиняют не меньшую боль, чем грустные.       Тихий хруст снега отвлёк Ивана от внутренних переживаний. Но как только Брагинский чуть шевельнулся, полуночный гость замер.       — Зря ты так с ней, — голос тихий, безумно уставший, какой бывает лишь наедине с Иваном. Брагинский, запрокинув голову, выпускает в небо струйку дыма.       — Лучше горькая правда… — визитер уселся на скамейку рядом с Россией, доставая из пачки последнюю сигарету.       — Раньше ты так не считал, — две струйки дыма устремляются к звёздам, превращая млечность в туманность. Ещё пара затяжек до ответа. Им ни к чему суета, чем быстрее двигаешься, тем быстрее сгораешь. Жаль, что для осознания такой простой истины им обоим пришлось умереть.       — Не делал. Раньше я так не делал, считал я так всегда. Это разные вещи, — Иван поворачивает голову, сейчас бывший враг больше похож на призрака, на сон. На первый и последний сон. Как в тот раз, когда он его разбудил. И Брагинский знает лишь одну вещь, что не изменилась за время его отсутствия — его стряпня представляет собой все такую же концентрированную горечь и вонь.       — Спасибо тебе, Гилберт, — сигареты кончились, пора в дом.