Двенадцатый момент. Пилигримы.
8 февраля 2016 г., 08:25
Мои мечты и чувства в сотый раз Идут к тебе дорогой пилигримов
Гилберт сглотнул. Сердце стучало как заведенное, а к горлу опять подкатил ком. Все хорошо, надо успокоиться. Иван жив и в порядке, прусс на собственной шкуре знает, насколько живуч Брагинский. И насколько отходчив, надо лишь подождать и все наладится, все они помирятся… Вдруг по уху резанул леденящий душу вопль. Признаться честно, похолодела не только душа, но и все тело, хотелось бы сказать, что Гилу показалось. Да, показалось, но… — Не-ет, Ваааня! Перестань! Остановись! Неее… — крик повторился. Это был явно женский голос. А девушка в доме была лишь одна… И у Пруссии душа не то что в пятки ушла, она врезалась в землю и вылезла в Канаде. Гилберт услышал топот ног, доносящийся из коридора, и тоже, как был в трусах, со всех ног помчался на помощь Наташе. Лишь бы ничего ужасного, господи, неужто он так много просит?! Уже на лестнице Пруссия увидел Армению, который, запутавшись в собственном одеяле, сошёл со второго этажа как настоящая лавина, погребая под собой Казахстан. Гилберт хотел было им помочь, но, услышав на этот раз грохот, доносящийся со стороны кухни, как заяц перепрыгнул преграду в виде двух практически поседевших от страха стран и с разбега вынес прикрытую кухонную дверь плечом. — Нет-нет, господи, перестань! — прусс встал как вкопанный. На него уставились две пары удивленных глаз. Беларусь, удерживаемая за талию, сидела на коленях у брата, который как маленькой пихал ей в рот ложку полную манки, при этом периодически щекоча её, чтоб рот открывала. Гилберт прикрыл глаза и запрокинул голову, будто греясь в солнечных лучах — можно было выдохнуть свободно. — Эй, ты чего творишь-то?! Дверь вышиб! — Беларусь лишь через пару долгих секунд поняла, что Байльшмидт стоит вовсе не на голом полу, а на выбитой им двери. Гил готов был расхохотаться. Но, лишь молча улыбнувшись, развернулся и отправился обратно в свою комнату, наводить марафет. — А ну-ка стоять! Дверь на место кто ставить будет?! — вопль достиг прусса уже на подходе к казахско-армянской многоножке. — Да пошли бы вы. Оба-два, — Гилберт тихо рассмеялся, переступая через клубок ног, рук и голов. — Ч-что там? — бывшие советы спросили это настолько синхронно, будто готовились как минимум всю жизнь. — Встаньте и сами посмотрите, придурки членистоногие, — парень обвел смеющимся взглядом композицию, представляющую собой все чудеса йоги и Камасутры одновременно и направился по первоначальному маршруту — в душ. Посвежевший, сытый и довольный возвращением Ивана в лоно семьи, в общем и целом Гилберт был не очень-то сильно доволен грядущим. А именно — поездкой в Америку. Все началось с того, что когда он, наконец, закончил водные процедуры и спустился с вполне себе законным требованием утолить его царский голод, его встретил целый хор голосов наполняющих кухню, как молебен — кирху. К небольшому столу было не подойти — все пребывающие в доме страны сгрудились с одной стороны стола, о чем-то живо споря со своими боссами, собравшимися с другой. И вот спрашивается, когда президенты заявиться успели — сегодня дома они не ночевали? Сто процентов алкашили где-то. Но, откинув старушечьи мысли куда подальше, Гилберт приступил к важнейшей на тот момент задаче — добыче еды для Великого Себя. Пруссия понял, что ему тоже не помешало бы принять участие в дискуссии, лишь когда его подставили перед фактом, что сегодня же, ближайшим рейсом, все страны и недостраны, находящиеся на данный момент в доме летят в Нью-Йорк, а оттуда уже в Солт-Лейк-Сити. На олимпиаду. Как выяснилось, собрание стран СНГ за отсутствием большей части участников решили перенести из штаб-квартиры в Белоруссии в Америку. В страну, даже близко не входящую в С. Г. Видимо, подумав, что неплохо бы совместить приятное с полезным, президенты созвонились с Белым домом, и им щедро дали согласие, пообещав даже предоставить место для заседаний, и не забыв припомнить, что олимпиада — символ мира и присутствие всех стран участниц на ней желательно. Уже через три часа после оглашения приговора совместными усилиями боссов вещи всех стран и областей, находящихся в гостях у Беларуси, были аккуратно упакованных в чемоданы, а сами персонификации собраны в гостиной. — Что, бухать собрались, а нас из дома гоните? — Беларусь как всегда точна в суждениях и безумно женственна в выражениях. — Наташенька, ты же девушка, а ругаешься как матрос. Ну нельзя… — Лукашенко, принимающий белорусску скорее за дочь, чем за державу, слегка покраснев, хотел было перевести тему, но был перебит явно уже уставшим от ожидания боссом России. — Да. Бухать. Заебали вы нас уже — ни отдыха, ни сна с вами, так что пиздуйте на свою хренову олимпиаду и не возвращайтесь, — все перевели удивленный взгляд на более чем серьёзного Путина, пытаясь понять, шутит тот или нет. Первым не выдержал экс-Пруссия, сначала просто прыснув, а потом расхохотавшись в полный голос: он и сам не знал, в чем причина, но такие слова из уст такого человека казались жутко смешными. За пруссом подтянулись и другие, и вот уже вся гостиная хохотала, не сдерживаясь. С чего там начинается дружба?***
Америке не хотелось открывать глаза. Его бесили абсолютно всеееее. Каждая, мать её за ногу, страна, находящаяся сейчас в его доме. Правда, едва ли корпус в олимпийской деревне, сделанный специально для стран-участниц можно было назвать постоянным местом жительства Джонса. Но эти придурки находились в Америке! Альфред терпеть не мог, когда кто-то из стран заходил на его территорию. С детства привыкший к жизни в отдалении от центра мира, он автоматически считал каждого гостя захватчиком. Ну, конечно же, всех кроме Метью, какой из него захватчик. Он и стрелять-то толком не умеет…, но с другой стороны ему и ни к чему, ведь пока Америке будет удобно, он будет героически защищать младшего братишку. Пока… Из коридора раздались вопли, да с такими словечками, что уши Джонса в трубочку свернулись. Пришлось подняться и, неспешно надев хотя бы брюки, выглянуть. Американец был не один такой гениальный — все двери на этаже были распахнуты, а из проемов торчали любопытные мордашки, явно наслаждающиеся представлением с утра пораньше. А посмотреть было на что — в зюзю пьяные Артур и Антонио, вцепившись друг в друга как клещи, орали в оба уха Франциска, стоящего между ними и пытающегося спасти от верной смерти или лучшего друга, или лучшего врага, или обоих. Вдоволь наглядевшись на не такое уж и новое представление, Альфред развернулся на пятках и хотел было вернуться в нагретую постель, но именно в этот момент до Франции, наконец, дошло, что одному ему все-таки не справиться и стоит позвать на помощь, а то так и без слуха остаться можно. — Альфред! Романо! Заберите их! Я вижу вас, помогите, мать вашу! — Америка услышал, как в конце коридора, сопровождаясь нелицеприятными эпитетами на итальянском, со всей дури захлопнулась дверь. Делать нечего, пришлось помогать. Брат-алкаш — горе в семье. Как выяснилось позже, конфликт между бывшими пиратами и яйца выеденного не стоил — кто лучший воспитатель, вот в чем вопрос. Со стороны Артура — «успешный Альфред», со стороны испанца — «заботливый Романо». Можно сказать, первое время Альфред был даже слегка польщен — столько хвалебных речей со стороны брата в свой адрес последний раз он слышал… ммм, никогда. Но это было лишь первое время, а потом в ход пошли уже совсем грязные приемчики, которые смущали не только Америку, но и всех вокруг, всех кроме спорящих, конечно. И когда с по-джентельменски заплетающегося языка Артура наконец слетел главный козырь: «А Америка… ик, в кровать быстрее писать перестал! Ты сам говорил!» — дверь в конце коридора с жутким скрипом распахнулась, а из комнаты раздался замогильный, наиграно ласковый голос: «Испания… Испания… Иди-ка сюда». Альфред не мог сказать, что испугался (Герои ничего не боятся!), но мысль о возможном родстве Ловино и Орловской проскочила как слон через забор. Однако бывшие враги явно были слишком поглощены выяснением того, кто кому что говорил, а что нет. И в частности для Испании это стало фатальной, и, возможно, самой последней в его жизни ошибкой. Вот бывало у вас такое: стоишь, смотришь на человека, вот он прямо перед тобой, моргаешь, а его уже и след простыл, только загадочный шум из последней комнаты на этаже… Но нет худа без добра, по исчезновению Испании с поля боя убедить Артура в его усталости не составило никакого труда, и здание вновь погрузилось в относительную тишину. Многие все еще спали. Ещё бы, сегодня не придётся мерзнуть на улице, соревнования проходят в относительно теплом ледовом центре, а значит, бегать в поисках третьих трусов не придется. Да и к тому же после оглашения итогов планировалась небольшая вечеринка для стран и их героев спорта. Но если уж на то пошло, то такая «небольшая вечеринка» проходила после каждых соревнований, а то и не раз в день. Из чего можно было сделать вывод, что пили все: пьющие — само собой, разумеется, а непьющих держали за руки и поили насильно. Особо хитрые, как Америка или Норвегия, все же придумали два способа спасения — притворяться, что пьешь, а на самом деле сливать весь алкоголь в ближайший угол, ну или действовать по принципу Канады — раз, два, три, четыре, пять, не отыщешь никогда. Но были и особые случаи, когда попойки избегать никому не удавалось, например в такие замечательные праздники, как дни рождения. В один из таких дней, день рождения Испании, не удалось спрятаться даже Канаде… Но с другой стороны был и свой плюс — никто ничего не помнил, но то, в какой позе и в каком месте проснулся Альфред, до сих пор не давало ему покоя…***
Ваня, Ванечка, Ванюша. Голова у самого «Ванечки» уже пухла, он даже пару раз успел пожалеть о том, что все-таки пошёл с Беларусью на контакт. Успокаивала лишь мысль, что все не вечно — посюсюкается и успокоится, но с каждым часом уверенность в этом все угасала и угасала, а вот напор Натальи возрастал. Она повторяла, и повторяла, и повторяла, как она рада, что всегда верила, что Ванечка вернётся и никогда не верила, что он взаправду умер, и вообще, она даже и не собиралась подписывать декларацию о выходе, и что потом и кровью выбивала оставление русского языка официальным — в общем, поведала о всем своем нелегком быте в отсутствии Ивана, минуя при этом интересующий самого русского момент — жизнь в доме Америки. Иногда Брагинскому все-таки удавалось подавать сигналы SOS хохочущим на соседних местах парням, но бывшие советы либо вовсе не замечали его умоляющих взглядов, либо смеялись как раз таки над мучающимся Иваном. А Орловская все говорила, говорила, поворачивала отвлекшегося брата за ухо и снова говорила. Брагинский никогда так сильно не желал поскорее променять сестру на пиндоса, хотя врать себе Иван умел хорошо. После приземления Россия, вспомнив уроки Бориса и забыв о всякой вежливости, включил вторую космическую и чуть не по потолку побежал от сестры, но Беларусь — не Польша, она тоже может в космос. — Ванечка, погоди, не поспеваю я за тобой, — русский готов был поклясться, что хруст его шейных позвонков заглушил даже дикий гогот Гилберта, доносящийся с противоположного конца самолета, когда Наталья как за ошейник ухватила Ивана за ворот. — Душенька, задушишь. Отпусти — на Урале синяки останутся, — Иван даже хрипел с трудом. Едва ли именно это остановило Наталью, но та все же переместила руку с воротника на рукав и под недовольное бурчание вынужденных наблюдать эту семейную сцену потащила Россию к выходу из самолёта. На таможне подозрительно разношерстную компашку остановили. Ну, вообще, остановили только Наташу, которая умудрилась пронести в чулках пятнадцать (!) ножей… ещё четыре в рукавах, два в поясе, и один в кхм… бюстгальтере. Лица пограничников видеть надо было, разбег был знатный — от понятного удивления до некого уважения. И лишь когда в лоток упал последний клинок, до доблестных стражей границ дошло, что если у хрупкой девушки столько оружия, то как минимум сколько же его у явно не внушающих доверия бугаев, стоящих у неё за спиной. Но раздеть компанию догола им не дали так вовремя появившиеся сопровождающие, которые всем своим видом больше напоминали парней, борющихся с монстрами из недавнего шедевра американского кинематографа… чёрные люди, так, что ли? В любом случае, пусть их хоть марсиане сопровождают, лишь бы Наташу своим присутствием хоть на чуть-чуть отвлекли, ведь впереди ещё один перелет, и Иван не переживёт его, если не отдохнет хотя бы минут пять.***
Ну да, Джонс заставил судей подсудить, но ведь совсем чуть-чуть же, да и не для себя. Вот вы посмотрите на Франциска, какой из него, спрашивается, спортсмен — так, на лыжах разве что пару метров проехать может. Но не оставлять же его совсем без медалей, а фигурное катание и не спорт вовсе — никакой борьбы, никакой командной работы, ручками и ножками машут как в балете, вот и все. Как раз для Франции, да и тем более, на первое место никто и не претендовал больше. Ну как никто, почти никто. Была там ещё русская пара, но России ведь не нужна олимпиада, значит, и медали ему ни к чему, да к тому же половина французской команды — русская. Так что все честно. Франциски сыты, Альфреды целы. А вот отоспавшийся Артур явно не очень доволен очередной победой Франции, который в свою очередь на каждое колкое замечание в свой адрес не устаёт напоминать, что спортсмены Великой Британской Империи только и способны что полы драить, да так хорошо, что аж золото за это получили, настоящие матросы! — Фред, ты чего здесь, пошли с нами! — отмечать решили прямо на льду, из-за чего Канада автоматически становился главным массовиком-затейником. Сейчас Мэтт собрал огромную змейку из спортсменов и их едва стоящих на ногах стран и рассекал по катку, делая лихие повороты с явным намерением завалить тех, кто являл собой хвост змеи. — Ха-ха! Герой должен быть главным, я поведу! — после первых пяти минут катания Джонс растерял как минимум половину змеи, но других это лишь раззадоривало и упавшие участники тут же, поднимаясь, вклинивались обратно. Змея за его спиной извивалась, хохоча, но самому Альфреду едва удавалось удерживать на лице хотя бы непринужденную улыбку. Лёд. Америка помнил множество забавных историй, связанных со льдом. Но одна все никак не лезла из головы, хотя едва ли её можно было назвать забавной. Да ладно, чего уж, все шутки Пруссии не забавные. Это было в Нюрнберге. Страны обсуждали итоги войны. Нет, они действительно просто разговаривали: с одной стороны стола — бывшие нацисты, возглавляемые явно нездоровым на голову Пруссией, с другой — союзные силы с только начавшим терять рассудок Иваном. — Романов, хочешь шутку? — в горящих красных глазах плещется лишь смех и ни грамма понимания того, что он со своей шуткой ни в дугу, ни в Красную Армию. Ну, а в уставших аметистовых глазах давно ничего уже не плещется, и Джонс до сих пор не может понять, как он не углядел в простой смене власти запустившийся необратимый процесс, разрубивший остатки хороших отношений между ними. — Гил, я просил, моё имя Брагинский, не Романов, Брагинский, — русский хочет провести свободной рукой по волосам, но та ампутирована по локоть и его жест больше похож на неумелую попытку птенца взлететь. — Так вот. Шутка. Называется: Романов и Байльшмидт, взгляд сквозь века. Ксе-се-се. Помнишь тот бой на льду? Ладно, не важно, я помню. А озеро твоё Ладонежское? Помнишь ведь, да? — прусса всего потряхивало от смеха, но везде он встречал лишь недоуменные взгляды. — Ладожское, а не Ладонежское. Конечно, помню. И бой… Ледовое Побоище в смысле? — Иван, нахмурившись, пытался вникнуть, когда как Пруссия подгонял руками воздух, будто пытаясь помочь Брагинскому вспомнить что-то важное — Я не понимаю. — Вечно вам все объясняй, идиоты… Что ты сказал мне после того как заманил моих крестоносцев на лёд, а? Помнишь — не помнишь? — Гилберт тараторил как заведенный, было видно, что еще чуть-чуть, и он либо расхохочется в полный голос, либо упадет со взорвавшемся от напряжения мозгом. — Что только идиоты полезут в железных банках на лёд! Вот! Ксе-се-се! А твои по-полезли, иди-идиоты! Даже не в доспехах, в машинах! В ог-громных железных машинах! Пруссия, хохоча, уткнулся сидящему по соседству брату в плечо, чтобы хоть немного заглушить рвущийся наружу гогот, но получалось у него скверно. Вообще ситуация была скверной. Смешно было одному только Гилберту, остальные же сидели с перепуганными лицами и ждали ответа Ивана. Но тут кто-то прыснул, и через секунду на весь зал отражаясь от стен разносились уже не один, а два смеха. Гилберта и Ивана. Ох, тогда ли была та самая точка невозврата, да, Ваня? Ваня… — Ваня! — делающий очередной вираж Альфред чуть не упал с сердечным приступом — это что, он вслух, да ещё и крикнул, что ли?! Но восклицание повторилось и от сердца отлегло — не он. Фух. Вдруг из змеи вырвалось несколько человек и, подлетев к незамеченным ранее Америкой новоприбывшим, выхватили одного, самого высокого, и с дикими воплями и хохотом закружили парня по льду. Ха. Вернулся, значит. Ну и правильно, Брагинский, куда ты денешься. Ни-ку-да.
