Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Смерть — это друг, а сон — брат смерти.

      — Айван! Айван, где ты?! — Америка бежал сломя голову, безжалостно руша тишину, поселившуюся здесь наверняка задолго до его рождения.       Зимние птахи, встревоженные воплями молодой страны, испугано вспархивали, оставляя холодные и пустые гнезда, и с печальными криками улетали подальше от неспокойного места. Очередная птица, сорвавшись с ветки, пролетела прямо перед носом Фреда, заставляя парня отшатнуться, и поскользнувшись на ледовом бугорке, упасть. В боку нестерпимо кололо, а подступавший к горлу комок страха не давал спокойно вздохнуть. Казалось, что парк, будто живой, не дает Америке найти Россию, вечно водя за нос и мешая. От обиды хотелось разреветься и замолотить руками по земле, но сжав зубы Альфред вновь поднимается и идёт дальше. России наверняка нужна помощь, а Альфред герой. Герои всегда помогают друзьям.       Письмо за пазухой жгло огнём уже месяц, не давая ни покоя, ни сна, ни жизни. Совсем недавно, когда Джонс был ещё Керкландом, он смеялся над любым нравоучением старшего брата. Особенно его смешила фраза, что якобы слова могут ранить похуже меча. Как же он ошибался. И сейчас, практически сорвав себе голос и отморозив ноги, американец готов был душу продать за то, чтобы в сотый раз открыв это кровавое письмо, он не увидел бы проклятых слов, написанных до тошноты аккуратным почерком невозмутимого осведомителя. Два чертовых, мерзких, терзающих душу слова. Москва сгорела. Сердце Ивана сгорело…       — Али? Ты чего здесь делаешь? — тихий, с хрипцой голос заставляет вздрогнуть всем телом.       — Айван… Айван! Айван! Жив! Ты жив! — испугавшегося сначала американца будто в ледяную воду окунают. И в секунду оказавшись возле русского, Альфред мёртвой хваткой вцепляется в Ивана, явно не намеренный его отпускать.       — И. И-ван. Моё имя Иван. Не Айван, Джон или как-то ещё… Иван! Запомни уже, сопляк с дефектом речи, — но Америка даже ухом не ведёт, лишь сильнее сжимая русского в своих объятиях, и уткнувшись носом в старый потрепанный шарф, полной грудью вдыхает до боли знакомый запах, от которого не только голова кружится, но и весь мир перед глазами. Хочется податься чуть вперёд, прижаться губами к шее, ощутить не только запах, но и вкус, монотонное биение, горячую влагу на губах…       — Эй, прекрати дышать мне в шею, это щекотно между прочим. Да и чего это ты ко мне как банный лист прицепился, отпусти! — Иван хочет чтобы его голос казался веселым, но Джонс буквально каждой клеточкой тела чувствует, что русскому больно от его прикосновений, но ослабить хватку не может. Он не отпустит. Только не опять. Он не позволит больше обижать Российскую Империю.       — Извини. Прости. Это я виноват. Я не хотел, — Россия вздрагивает, чувствуя, как горячие капельки, падая на открытый участок, обжигают ледяную кожу.       — Ну-ну, что за ерунда, в этом нет твоей вины. Тише, не плачь. Пока что ты не сделал ничего плохого. Тебе не за что извиняться, малыш, — уязвленный словами друга, Америка пытается было вырваться, но задрав голову, он, будто благословление, получает поцелуй в лоб. Сухие чуть шершавые губы прижимаются буквально на пару секунд, но зажмурившегося от удовольствия Альфреда пронзает чувство обиды. Его считают ребёнком, называют ребенком, даже целуют как ребенка — в лоб. Он хочет большего. Он уже не ребёнок.       — Не смей так больше делать. Я не младенец, — Америка разжимает тиски объятий и отступает назад с видом праведного гнева на лице.       — Только дети просят чтобы взрослые считали их взрослыми, Али. Взрослые потому и взрослые, они не ведут себя как дети, не пытаются привлечь внимание взрослыми поступками, — во взгляде Ивана ни доли удивления или обиды от слов американца. И Альфред наконец видит, понимает. Иван знал. Все знал. Знал, что чувствует Америка. Знал, но притворялся, что не замечает.       — Я не ребёнок! — Иван вздрагивает — злой Джонс, шипя и плюясь ядом, слишком сильно похож на своего брата. — Ты мне не веришь. Я докажу! Спорим?!       Ивану не сильно нравится этот настрой, ослабший после войны, он внутренне напрягается, чувствуя проявления силы поблизости. Сила значит опасность. Но ведь малыш Альфи не опасен, да…?       — Что за спор? — Альфред внутренне ликует, радуясь заинтересованности старшего товарища.       — Спорим, что я не ребенок! Спорим, что уже через пару десятилетий я стану самой сильной страной и смогу побить любого. Спорим… — Россия перебивает Америку, не давая тому закончить свою пламенную речь о грандиозных планах на будущее.       — И меня бить будешь, да? Все сильные страны бьют меня, правда не всегда получается… А ты попробуешь? — взгляд Альфреда становится жестче, совсем как у взрослого, недовольного тем, что неразумный ребёнок несёт очередную чепуху.       — Спорим, что я стану настолько сильным, что смогу защитить тебя от кого угодно, и никто больше не посмеет тебя обидеть. Спорим? — Америка, зубами стянув кожаную перчатку, уверенно протягивает руку слегка ошарашенному заявлением американца Ивану.       — И на что же спор? — Россия не спешит заключать такую заманчивую на первый взгляд сделку, ему не первый раз сулят защиту.       — На поцелуй, — Россия бы посмеялся, скажи это Франциск или Наташа, но сейчас перед ним стоял полный серьезности Фредди, сам ещё нуждающийся в опеке и защите. Стоял и предлагал спор на поцелуй.       — Господь всемогущий, в лоб? Я и так тебя, без спора, могу поцеловать. Развел демагогию тут, понимаешь ли… — где-то в глубине души Иван понимал, что едва ли малыш Америка спорит на невинный поцелуй в лоб, но надежда умирает последней.       — Не в лоб, — алые от смущения щеки выдавали американца с потрохами.       — А как? — Россия не мог не признать, что ему в какой-то мере нравилось измываться над американцем, в то же время ясно давая понять, что кроме как друга он Альфреда не видит. Но понимание намеков Джонсу отбили ещё в детстве. И, набрав в грудь побольше воздуха и сделав шаг вперед, Америка схватил русского за шарф, притягивая его лицо вплотную к своему.       — Вот так, — поцелуй получился по-детски неумелым, неловким, но тем не менее, заставил обоих парней покраснеть до кончиков волос. По ощущениям Альфреда минул час, а они все так же стояли, плотно прижавшись дрожащими от напряжения губами и упорно играя в гляделки. Первым не выдержал Иван и, ухватившись за удерживающее его запястье, мягко отстранился от американца.       — Кхм. Ладно. Но ты проиграешь, — Россия, даже не подняв глаз на Джонса, едва слышно пробурчал и, развернувшись на каблуках, по-военному зашагал к выходу из зимнего парка.       — Стой… Айван, погоди! Подожди! — кровь бурлила, молодое сердце трепетало под напором чувств, мысли путались как нитки, попавшие в лапы хитрого кота. Хитрого Ивана, согласившегося на спор.       — Ииииван! — русский взревел, пугая стайку смелых синичек. Бедное-бедное его имя, каждый раз калечимое приставучим американским мальчишкой, за что тебе такая участь?

***

      Америка подскочил на месте, взвыв от боли, четвёртый раз за ночь пронзившей стрелой ногу. Последние пару лет судороги после тяжёлых дней стали нормальным явлением. Был ли сегодня тяжёлый день? Определённо. Электронный будильник своим печальным голубоватым светом указывал хозяину, что до пробуждения ещё часов пять, но сон как рукой отбило. Нога все ещё неприятно ныла, отдавая тупой болью аж до пупка, и решив, что может быть хоть после пробежки удастся уснуть, Альфред, не вставая с кровати, потянулся к тумбочке, на которой горой лежал клубок из одежды.       Корпус был охвачен Морфеем: из-за некоторых дверей доносился тихий храп, из-за некоторых громкий, кто-то, видимо забыв выключить телевизор, спал теперь под звуки оркестра…, а может, это был Родерих, и он вовсе и не спал. Америка не помнил, где остановился Австрия. Он помнил, что комната России как раз та самая, напротив которой он сейчас стоит. Чуть помявшись и на всякий случай оглянувшись в поисках не нужных сейчас зрителей, Джонс, благословляя нескрипящий пол, прижался ухом к двери. Тихо. Ни храпа, ни сопения, ни телевизора, ни-че-го. Тишина. Он же вернулся от врача? Определенно, американец самолично видел, как русский заходит в комнату. А может он тоже не спит? Почему же? Неужели до сих пор болит… У Альфреда защемило сердце, а вдруг действительно, вдруг ему больно, а он и позвать на помощь никого не может, а все Америка виноват. Америка и этот чертов хоккейный матч. Этот Иван, конечно, всего лишь слабая пародия на настоящего, но как же похож…       Тук-тук-тук. Тихий, едва слышимый стук в дверь — недостаточно, чтобы разбудить спящего, но вполне хватит, чтобы привлечь внимание бодрствующего. Тишина. Значит спит, ведь так…? Необъяснимый страх скользкими кольцами обвивает американца. Дрожащие пальцы легко касаются блестящей ручки, слегка надавливают, с тихим скрипом приоткрывая дверь. Щель небольшая, но даже в неё видно, что кровать русского пуста. Америка, позабыв о пробежке, как полуночный вор проскальзывает в комнату, но ни в ванной, ни под кроватью, ни даже под окнами русского нет. Америка так же тихо, как и пробрался, покидает комнату России.       Охранник у самого входа храпит как трактор, и, судя по набежавшей за это время луже из слюней, спрашивать, не видел ли он Брагинского — бессмысленно. На улице царствует ранняя весна во всей её красе — ледовые корочки от подтаявшего снега, длинные тонкие сосульки, свисающие, как зубья с крыш, и тихий шум ветра, застрявшего в ветвях деревьев. Поскользнувшись, но устояв, Альфред недовольно морщится, мысленно ставя галочку напротив пункта «наехать на администрацию по поводу уборки территории», и с каждой секундой ухудшающимся настроением надевает наушники, трусцой направлясь к небольшому парку на окраине олимпийской деревни, в котором обычно по утрам собирается целый легион бегунов.       Давя на голову и избавляя от неприятных мыслей, набором непонятных звуков и слов по ушам бьёт громкая музыка. Америка буквально встает как вкопанный посреди ночного парка, когда до него сквозь шум и картавое пение очередной поп-дивы доносится до боли знакомый, родной голос. Альфред улавливает лишь интонацию, не понимает слов, но этот мягкий баритон он узнает из тысячи. Американец резко сдергивает наушники, прислушиваясь, но его встречает лишь тихий скрип веток и хруст снега под ногами.       — И-иван? — тишина вокруг становится не просто пугающей, она угнетает, пытается вдавить в промерзшую землю. — Иван, я знаю…       — Али? — Альфред быстро оборачивается, но голос, донесшейся из-за спины, принадлежит пустоте. Все тело холодеет от страха, его голос кажется все тем же, но звучит приглушенно, будто откуда-то издалека, будто прямо из-под земли… — Ты чего здесь делаешь?       Альфреда всего трясет, на этот раз голос идёт из ниоткуда и отовсюду одновременно. Такой тихий, шелестящий, неживой, давит на голову и сердце. Америка вертится, как юла, заглядывает за каждый куст, пытаясь найти источник слов, но все впустую.       — Ладно-ладно, я все понял, смешная шутка, куда смеяться, — едва ли Фреду было хоть капельки смешно, и тот умник, что устроил этот розыгрыш, обязательно поплатится за это. Дорого поплатится. Тишина вокруг нагнетала все больше и больше, рассвет приближался, но вокруг становилось все темнее.       — Артур, клянусь, если это твоих рук дело, тебе не жить… — американца жутко раздражала эта ситуация, но все же уйти что-то не давало. Да, Альфред безусловно верил в призраков и их связь с внешним миром, но обычно все сверхъестественное в жизни Джонса так или иначе было связанно с жирнобровым братцем и его тупыми подколами по пьяни.       — Иван! Запомни уже, сопляк с дефектом речи! — Америка замер, он явственно чувствовал ледяной взгляд, упирающийся в лопатки, но до дрожи боялся повернуться. Это вряд ли был Англия. — Чего прицепился… Отпусти!!!       Вопль был такой силы, что заложило уши. Альфред стартовал, как болид; парк вокруг становился все темнее, позволяя увидеть лишь дорогу под ногами и продолжающие гнуться под напором эха деревья, с треском ломая сучья, плача и вопя, вторя крику призрака. Америка бежал, что есть сил, но выход из парка казалось все отдалялся и отдалялся, становясь абсолютно недосягаемой точкой. Тугой ком в горле мешал дышать, а животный страх сковывал мышцы. Альфред на мгновение прикрыл глаза, чтобы сморгнуть непрошенные слёзы, тут же на всей скорости в кого-то врезался, и, не устояв на ногах, оба кубарем покатились в кусты. Америка, потирая ушибленную голову, попытался встать, но на него тут же уселись, прижимая обратно к земле.       — Ванья… — дыхание перехватило. Русский выглядел, как ангел: молочная кожа, серебристые, слегка вьющиеся волосы, прищуренные глаза, лёгкая игривая улыбка — он будто светился изнутри, освещая собою все вокруг. — Ваня! Уходим! Нам надо уходить! Там…!       Русский нежно провёл по своей скуле вниз, очерчивая губы, подбородок, спускаясь ниже, к шее, стягивая шарф и оголяя бледную кожу. Слегка подался вперёд, прижимаясь теснее, заставляя Америку ощутить лёгкий озноб, прокатившийся по телу от возбуждения.       — Не елозь. Пе-перестань, слезь с меня. Нам надо… — дыхание сбилось окончательно. Иван, его Иван, сидит так близко и просит, нет, умоляет…       — Меня… будешь, да? — тихий, горячий, возбуждающий шепот заставляет заурчать от удовольствия. Альфред, не намеренный больше наслаждаться прохладой чужого тела сквозь одежду, кладет горячую руку на бедро, двигаясь вверх и сминая шинель, пробирается пальцами под кофту, нажимает на поясницу, вырывая возбуждённый стон и прижимая Брагинского ближе.       — Буду, — дышать невозможно, из-за чего больше одного слова выдавить из себя не получается. Вторая рука зарывается в мягкие светлые волосы, тянет назад, заставляя выгибаться и хрипеть.       — Все сильные страны… А ты попробуешь…? — Америка рычит от негодования и, резко дернувшись, подминает Россию под себя. Как он может сравнивать его с другими?!       — Я! Я единственная сильная страна! Никто больше! Только мой! Слышишь?! Ты только мой! — голос хрипнет от громкого крика. Альфред прижимается губами к испещренной тонкими шрамами шее, одной рукой пытается стянуть с себя мешающую куртку, а другую запускает в складки одежды Ивана, хватая русского за бок и сильнее прижимая к себе.        Короткий вопль разрезает тишину, Америка резко отдергивает руку от Ивана, зачарованно наблюдая, как кусок почерневшей, сгнившей кожи соскальзывает с руки.       — Какого… — американец переводит взгляд на лицо России и тут же с криком пытается вскочить, но его хватают за ворот и валят обратно. Запах стоит ужасный, Альфред хватается за чужую руку, пытаясь отцепить ее, но лишь сдирает прогнившее до кости мясо. Губы Ивана растягиваются в жуткой усмешке, кожа на щеке тут же трескается, являя полчища опарышей, суетящихся во рту русского. Сказать, что Америка паникует — ничего не сказать. Краски вокруг сгущаются, Иван, этот ангел, освещающий все вокруг, покрывается темными пятнами и сам будто начинает поглощать свет.       — Иван, прости. Пожалуйста. Это я виноват. Я. Я виноват. Прости. Не хотел, — Америка бьётся в пустых судорогах, слёзы текут ручьем, не давая глотнуть воздуха. Пальцы с почерневшим облезающим мясом продолжают крепко удерживать, не давая отстраниться или отвернуться, заставляя наблюдать, как из-за взыгравших высокомерия и гордыни заживо гниет тот, за любовь и признание которого был готов убить кого угодно, умереть самому, но не отпустить. — Нет, пожалуйста. Ваня. Ваня, я защищу. Никто не обидит. Пожалуйста, только не уходи.       — Ты проиграешь… — булькающий смех режет по сердцу. Вначале Альфреду кажется, что Россия тоже плачет, ему тоже больно, но когда зрачок будто оплавившись смешивается с кровью и стекает по веснушчатой щеке, Иван хохочет уже в полный голос, кажется, наслаждаясь. — Ты проиграешь!       — Я тебя люблю, — смех резко прерывается и на изуродованном лице проступает непонимание вперемешку с… обидой? Россия моргает единственным глазом, оставляя за собой кровавую дорожку, с уголка глаза скатывается одинокая слезинка.       — Ты проиграешь… — на этот раз голос тихий, печальный, будто действительно сожалеющий о том, что Америка проиграет. — Проиграешь…       — И не надейся! Я выиграю. Я всегда выигрываю! Мне нужна эта награда! — лицо русского болезненно перекашивается, и он снова скалится, добавляя ещё несколько трещинок на мраморную кожу. Кажется, его силы на исходе и последнее слово даётся очень тяжело, но Фред, уже не сопротивляясь, ждёт.       — Забирай… — тихий предсмертный хрип смешанный со смехом прерывается, когда Альфред осторожно, совсем как тогда, аккуратно прижимается своими губами к чужим. Иван опять проигрывает, и из прикрытого глаза скатывается последняя слеза.       Свет вокруг тухнет. В парке опять темно, четыре часа до рассвета…