Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Если в мире всё бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

      Альфред не хотел. Точнее, он не думал, что так получится. Хоккей — жестокая игра. Но ведь даже Мэтью в нее играет, и ничего, дальше сломанных ног ни разу не заходило. Хотелось подойти и извиниться, но вряд ли это хоть как-то поможет, американец знает — Россия никогда не верит его извинениям.       Врачи, не без помощи уложив Ивана на носилки, осторожно ступая по льду, выносят его с катка. За ними, как панихида, движется целая процессия: кто-то, явно волнуясь, за русского ступает шаг в шаг, заворачивая налево, к кабинету врача, а кто-то, вдоволь насмотревшись сворачивает направо, к выходу, видимо решив, что праздник подошел к своему логическому завершению. Вскоре на льду остаются только несколько уж совсем пьяных и неспособных подняться людей да уборщики, сметающие стекло и смывающие с трибун кровь. Улыбка совсем сползает с лица, ну и попадет же теперь Альфреду, президент его…       — Америка, сироп тебя подери, какого черта ты творишь?! Совсем с катушек слетел, да? — толчок в плечо неожиданно сильный, и американец, не устояв, падает на пятую точку. — Он только вернулся, а ты его тут же прикончить решил!       — Я не… — Канада слишком редко кричал на Альфреда, чтобы не потерять от этого дар речи. Да чего уж, Канада просто редко кричал. А уж толкал кого-то и того реже. — Я не хотел. Правда. Я случайно.       — Альфред, ты ему случайно позвоночник в трех местах сломал и голову пробил. Такие случайности не случайны, — Мэтью тихо вздыхает, он знает брата достаточно долго, чтобы научиться за это время отличать его наигранные эмоции от настоящих. Никакого ехидства и веселья в глазах, поникшие плечи, но главное — отсутствие какой-либо улыбки… Америка не врет. — Если действительно сожалеешь, то завтра подойдешь и извинишься. И если нет — тоже.       — Конечно! А почему не сегодня? Я могу хоть сейчас… — Альфред, порядком подзамерзший от сидения на льду, вскакивает, чувствуя хоть и не сильную, но поддержку.       — Не можешь, — сказал как отрезал, чувство поддержки испарилось, будто и не было вовсе. — Беларусь тебя прикончит как только увидит. Она тебя и так не сильно любит последнее время, а тут, кхм… Не надо в общем. Врач сказал, что регенерация идет очень быстро, даже неожиданно быстро, по его мнению. Так что ближе к утру Иван, скорее всего, уже будет на ногах. Альфред, не намеренный больше ни с кем общаться, кивнул на прощанье, не сказав больше ни слова, развернулся и медленно поскользил к выходу. Отдых. Вот что ему сейчас нужно.

***

      Спина все ещё жутко болела и при каждом не самом удачном повороте простреливала до затылка, но Иван мог сказать лишь одно — он благодарен Америке за такой «подарочек». Россия снова почувствовал себя членом большой и любящей семьи. Украина, причитая о вреде «непонятно из какой дряни сделанных» таблеток, заботилась о брате как о маленьком, и, пользуясь обширными знаниями в области народной медицины, делала тысячу и одну примочку в час. Роль же остальных заключалась в более сложной задаче — не давать скучать «пациенту» и Наташе, а если Наташе становилось скучно, то всеми силами удерживать её от линчевания американца.       В сумме выходило шестнадцать человек, половина из которых постоянно о чем-то спорила и, перебивая друг друга, рассказывала идиотские истории. Прибалты так и не решили заглянуть, но зато на замену в продолжение праздника жизни для отдельно взятого человека появились Канада, Куба и неожиданно Сербия, которого Иван до этого момента не видел. Выглядел Драган, мягко говоря, не очень: ожоги на практически всех видимых участках тела, закрывающая пустую глазницу повязка в виде герба Белграда, как насмешка над присутствующими на олимпиаде натовцами, надолго искривленная левая нога, заставляющая передвигаться исключительно с клюкой или костылем… на первый взгляд Сербия казался сломленным, но как оказалось, первое впечатление — ошибочно.       — Прогуляемся? — все это время молчавший и тихонечко сидевший в углу серб наконец подал голос. К Брагинскому уже пару часов как вернулась чувствительность в ногах, и он был совсем не против размяться и проветрить задымленную чужой болтовней голову. Почти все бывшие советы уже разошлись по номерам, а оставшиеся страны за исключением России и Сербии были если не спящими, так подшофе, так что их ухода так никто и не заметил.

***

      — Альфред? Альфред. Альфред! — Америка, оглушенный воплем, буквально подскочил на месте, при этом со всей дури ударяясь о что-то очень-очень твердое, похоже, каменное. Перед глазами все расплывалось, а в ушах жутко гудело и пришлось неслабо постараться, чтобы сфокусироваться хотя бы на сползшем Техасе.       — Ой, Дойцу-Дойцу, что это на Америке? — ещё одна тень накрыла Джонса, спасая от ярких солнечных лучей, но взамен атакуя барабанные перепонки жуткими воплями. — Дева Мария! Фууу! Дойцу! Гадость!       Альфред прищурился, и действительно, перед ним, возвышаясь, как Эмпайр-стейт-билдинг, стоял Германия, прижимающий руку к наливающейся шишке на лбу. Стоп. А что это Людвиг забыл в комнате Джонса, а?       — Альфред, ты в порядке? Что случилось? Помнишь, как здесь оказался? — вопросы подействовали на заторможенный разум как пинки, заставляя шестеренки в мозгу работать, со скрипом, но все же.       — А где я? — американец вздрогнул, услышав свой собственный голос, теперь больше похожий на скрежет железяки по асфальту. Альфред только сейчас почувствовал, что тело сковывает жуткий холод, и все это время он, видимо, провёл в снегу. В кустах. В парке.       Иван.       Америка, несмотря на головную боль и головокружение, резко подскочил, о чем тут же сильно пожалел, падая обратно. От неминуемого поцелуя с землёй его спас немец, так вовремя ухвативший его за руку. Один. Два. Три. Маленькие желтоватые катышки один за одним сыпались из-за пазухи чуть расстегнутой куртки, и американец, не долго думая, рванул собачку вниз, полностью распахивая куртку.       — Чёрт! Блять! Дерьмо! — Альфред вновь подскочил, сбрасывая с себя куртку и судорожно молотя руками по бокам, пытаясь отряхнуться. Тонкая ветровка кишила опарышами и мелкими снующими туда-сюда чёрными жучками. Где-то вдалеке все ещё визжал убегающий прочь Венициано.       — Какого черта… — вечно спокойный и, казалось, уже привыкший ко смерти во всех её проявлениях немец слегка позеленел, нервно сглатывая.       Вдруг Америку буквально пронзило осознание — это была правда! Не сон! Значит Иван… Альфред дернулся и тут же бросился обратно, откинув испорченную куртку куда подальше. Разрывать озябшими пальцами подтаявший снег было не очень лёгким делом, но американец не собирался останавливаться, ведь кости не гниют, так?       — Где же… Где же ты… — Германию, мягко сказать, пугало поведение Джонса — он как безумный греб снег и промерзшую землю, ломая ногти и до крови обдирая пальцы о коренья и острые камни.       — Альфред, что… — только многолетняя закалка в боях и воспитание таким пугающим типом как Пруссия дали Людвигу сил и смелости, чтобы не сделать шаг назад или вовсе не последовать примеру трусливого итальянца, когда Америка с явно не очень здоровой улыбкой на лице повернулся к немцу.       — Где он? — нет, Байльшмидт отнюдь не был глупым или наивным… теперь нет, он всегда понимал, что чем страна сильнее, тем она безумнее, но такое безумие во взгляде Америки со времён падения СССР он видел впервые. — Где он?!       — Кто он? Здесь никого кроме тебя не было, — было бы слишком самоуверенно утверждать, что Людвигу удастся справиться с Альфредом в одиночку, в конце концов, это же будет не побег, а тактическое отступление, да? Лишь бы успеть добежать до гостиницы, если что…       — Иван! Где он?! Он тоже был здесь! — американец в мгновение ока вырос перед Людвигом, хватая того за ворот и встряхивая как игрушечного.       — Альфред, успокойся. Здесь никого кроме тебя не было, — немец в примирительном жесте выставил вперёд руки, но тут же в памяти совсем некстати всплыла картинки вчерашнего дружеского матча — на силу полагаться не приходилось. Со стороны выглядело, будто американец действительно лишь легонько толкнул Россию, но… Но правда заключалась в том, что, вылетая с поля, Иван вышиб собой пуленепробиваемое стекло. — Слушай, я не знаю, почему ты решил спать в парке, но Иван спал в гостинице, я видел его сегодня утром, до того как мы отправились на пробежку.       В голове Альфреда все смешалось. Это все было сном? Судя по испорченной куртке — едва ли. Где тогда Иван? Не эта, глупая, неумелая подделка, а настоящий Брагинский. Умер или… Точно. Решение было настолько простым, что американец готов был расхохотаться от своей собственной глупости. Подделка знает. Подделка все знает! Знает, где Иван и что с ним. Стоит лишь спросить…