Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Здравомыслие тленно, безумие — новый черный.

      В общепринятом смысле погулять Сербии и России так и не удалось, и, выйдя через чёрный ход, они оба уселись на скамейку в молчаливом понимании того, что ни первый, ни второй без отдыха и метра больше пройти не смогут. У Ивана, наверно, первый раз за все время их немалого общения, не было абсолютно никаких мыслей по поводу того, как начать разговор с Милошевичем.       — Ммм, будешь? — Драган протянул русскому маленькую потертую коробочку. Серебряный портсигар, некогда украшенный изумрудами, представлял собой жалкое напоминание о временах, когда Россия и Сербия ещё лучились здоровьем и уверенностью в помощи друг друга. — Ха, красивый стал, да? Четыре раза меня от пули спас. Когда ты ушёл, он продолжал меня защищать.       Серб любовно потер неровности, явно исправленные молотком, и, не без усилия справившись с механизмом, буквально насильно всучил Брагинскому сигарету.       — Послушай, Драган… — Иван до сих пор не имел представления, с чего надо начать такой разговор: «Извини, что оставил тебя и твою семью на растерзание, но я был мёртв.» или «Как дела? Как жизнь? Как малышка Косово, быстро растёт? Ах, да…»       Иван не понаслышке знал, что иметь семью для страны — это действительно огромное счастье. Но к сожалению ни одна такая семья не держится слишком долго, все как одна распадаются, принося с собой слёзы, боль и разочарования.       — Как жена? — точно. Черногория. Идеальная тема. Они ведь так друг друга любят, добиться брака по любви среди стран очень сложно, но им удалось.       — Я не знаю. Она не живёт со мной, — серб измученно улыбнулся и выпустил струйку дыма в вечернее небо. — Она винит меня, и она права. Я думаю, скоро она наконец-то решится расторгнуть союз.       — Ох, брат, я… Я должен был помочь… Это… — Россия не мог подобрать подходящих слов. Раньше они могли часами напролет болтать друг с другом, хватало полужестов, полувзглядов, чтобы понять друг друга, но сейчас все по-другому, они оба стали другими. Они будто говорят на разных языках: слова, интонации слышны — смысл непонятен.       — Не должен. Все в порядке. Тебе самому была нужна помощь, нам обоим она была нужна, — Сербия прикрыл единственный глаз и тут же, обжигаясь, смял тлеющую сигарету в кулак. — А все из-за этого мелкого ублюдка. Говорил я тебе, не надо ему помогать! Насолил Англии, а аукнулось всем!       — Опять двадцать пять, ты же знаешь. Альфред, он… — Иван терпеть не мог, когда его, как щенка, тыкали в собственное прошлое.       — Да-да-да, конечно. Маленький, несчастный, угнетенный малыш. Почему бы ему не помочь. И плевать, что этот малыш, состоящий из одних убийц да насильников, всё, абсолютно всё время вел себя как психопат недорезанный! Сразу было понятно! Каждый, кто режет свой собственный народ, со временем перекинется и на других! — серб подскочил, возвышаясь над Иваном пугающей тенью. В некогда прекрасных, сияющих карих глазах, излучавших только любовь к семье и друзьям, играли обида и жажда мести. Брагинский хоть и родился заново, в каком-то смысле, но это было не вчера. Драган желал возмездия, желал крови Европы, желал американских слез. И судя по всему, выбить их должен был Иван.       — Он был всего лишь ребёнком, каждый из нас в своей жизни совершал жестокие поступки. Никто же не знал, что Альфред настолько разойдется и вырастет таким… — Иван опустил голову, терпеть прожигающий насквозь взгляд Сербии становилось сложнее с каждой секундой. Драган ожидал поддержки, согласия с его точкой зрения, но неожиданно получил отказ.       — Монстром! Он вырос монстром! И это ты, ты, Россия, вскормил его! — Милошевич в ярости ударил клюкой по скамье. — Да как ты не понимаешь?! Он чертов психопат! Играет со всем миром как в песочнице, один надоел — выкину, другой наскучил — сломаю, третий — с землёй сровняю… Но не тебя. Ты всегда был его любимой игрушкой! Ты привёл его в эту чертову песочницу, говоря: вот игрушки — играй!       — И что же ты мне предлагаешь сделать? Убить его или просто атата сказать? Ну, предлагай! — Ивану порядком поднадоела эта ссора, он не ожидал от обычно миролюбивого серба таких радикальных мыслей в сторону Америки, которого он сам ещё недавно поддерживал. Он не мог не согласиться с ненавистью к нынешнему американцу, но абсолютной ненависти к прошлому не понимал.       — Ты? Избитый, униженный слабак? Убить Америку? Этого помешанного маньяка? Смешная шутка. Ты же знаешь, почему твой ненаглядный Альфи решил, что Косово плохо живется в нашей семье? Нет? Так я расскажу! Он думал, что все это время после распада ты жил у меня! Забавно, да? Они со своим братцем разбомбили половину моих территорий, потому что он искал тебя, чертов ты ублюдок! — Иван поморщился. Драган явно был не в себе, все эти крики напоминали горячечный бред, и Россия больше не намерен был выслушивать эти обвинения в помощи порабощенным детям. Драган даже не пытался его догнать.       — Он тебя уничтожит, Иван. Сотрет в порошок, а ты и не заметишь… И да, кстати, если ты так и дальше будешь играть с Бореем в прятки, считая, что лучшее место для твоего сердца — в груди, то до весны точно не доживешь, — Брагинский на секунду остановился, прижимая руку к горячей груди. Сердце, трепещущее, согревающее, настоящее сердце. Стоит ли его вновь отдавать Генералу Морозу или можно пока ещё насладиться его мерным стуком? В любом случае, олимпиада же символ мира, нельзя убивать других во время игр. Ведь нельзя?

***

      Все тело сводило судорогой предвкушения. Маленький червячок зарождался прямо в воспаленном мозгу и, набрав силу, что есть мочи стремился вниз, заставляя сердце стучать сильнее, руки — сжиматься, впиваясь поломанными ногтями в изодранные ладони, а мозг — перегонять тысячи планов и вариантов событий в секунду. Он узнает. Он узнает. Он все узнает.       — Альфред, постой, куда ты так несешься. Я не навязываюсь, но может ты наконец расскажешь, что произошло? Если на тебя напали, то с этим нужно… — договорить немцу не дали звезды, градом посыпавшиеся из глаз — Америка, резко остановившись, сломал Людвигу нос, одним точным ударом, выводя того из строя хотя бы на пару секунд, чтобы успеть незамеченным свернуть в переулок.       Дорога, как во сне, кажется бесконечной, это лишь подстегивает, и через пару секунд американец не просто бежит — несётся, расталкивая встречных людей. Он успеет. Он успеет. Он все успеет.       Вот уже виден корпус, предоставленный специально для стран. Много народу. Безумно много народу. Все страны. Все. Но нужного нет.       Он найдёт. Он найдет. Ему не спрятаться.       — Джонс! Hurensohn! Стой! — все мысли и сожаления о том, что Людвига надо было посильнее приложить головой о землю, уходят на второй план, когда взгляд вылавливает из толпы нужную фигуру. Техас — главный помощник. Джонс не упустит и детали. Улыбка, глаза, движения, одежда — все принадлежит Ивану. Иван принадлежит Америке, он лишь заберет своё.       Лже-Россия не ожидает. Никто не ожидает. Первое время вокруг даже слышится неугасший смех.       Десять. Девять. Восемь. Америка, схватив подделку за шарф, валит ее на землю.       Семь. Шесть. Пять. Брагинский пытается прикрыть разбитое лицо, но громкий хруст разрезает шокированную тишину, и рука падает плетью.       Четыре. Три. Два. Альфреда кто-то хватает за руки, футболку — кажется, тысяча рук одновременно обвивает его тело, но, вырываясь, американец ухватывает русского за шею и, будто пытаясь пробить лёд, бьет Ивана головой оземь. Смотрит, как кровь смешивается с подтаявшей водой…       Один. Чьи-то руки вновь обхватывают Америку, к ним присоединяются ещё одни, и ещё, ещё… Пока Джонса и вовсе не оттаскивают от переставшего сопротивляться русского.       Нос сломан, челюсть сломана, все лицо залито кровью, из-под головы, впитываясь в подтаявший лёд, течёт бурый ручеек — нет прекраснее картины, осталось совсем чуть-чуть, и Джонс узнает все, что ему нужно. Вокруг русского суетится пара человек, кто-то о чем-то кричит, кого-то зовёт. Альфред не слышит ничего, кроме стука собственного сердца. Он не мог. Он не мог. Он не перестарался. Он чувствует, что подделка все ещё жива. Чувствует жар его крови на своих руках.       Ивана переворачивают на бок и помогают открыть рот, тут же его глаза, заплывшие и наполненные кровавыми слезами, распахиваются, и он, закашлявшись, сплевывает на лёд с десяток обломков зубов. Его время. Время вопросов. Казалось успокоившийся Альфред дергается с двойной силой, добавляется ещё несколько пар рук, но сдерживать его все равно становится труднее с каждой минутой.       — Где он?! Что ты с ним сделал?! Отвечай!!! — американец рвётся изо всех сил, прыгает, пинается, бьёт локтями по живым оковам, но освободиться не удаётся. На шею набрасывают что-то мягкое и скользящее и тут же сдавливают, перекрывая доступ кислороду.       — Отпустите! Идиоты! Он не Иван! — Альфред не понимает, как можно быть такими глупцами, чтобы не видеть очевидного. Поддерживать сознание и вырваться одновременно становится все труднее, и, уже когда перед глазами пляшут чёрные точки, Америка замечает двух подбежавших врачей, вновь аккуратно грузящих Ивана на носилки. — Нет… Где… Куда…       Плечо пронзает резкая боль, и сознание окончательно тонет в темноте.