Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей — не хозяев домов.

      Ти-ши-на. Безумно тихо. Тихо и темно. Запах гари ударяет в нос, заставляет слезиться даже закрытые глаза. Огонь то подбирается ближе, охватывая все тело нестерпимым жаром, то отступает, заставляя выкручивать прикованные руки под невообразимым углом, в попытке сжаться в клубок, сохранить хоть капельку тепла. Снова и снова. Жар, холод, жар, холод…       Тишину рушит тихий мотив. Так тихо, что и слов не разберешь. Он помнит эту песню, помнит, кто ее поёт, но не может вспомнить о чем она. Слова роем крутятся вокруг сознания, заставляя отступить и холод, и жар. Кэчина. Он убил её. Зачем она вновь поёт эту песню? Зима и лето Точно! Так называлась песня! Потревоженные мысли начинают атаковать с двойным усилием. Чернота уступает место тысячи кадров из жизни. Прерии, кони, луки, ружья, перья, шляпы… Кровь, много крови. И эта песня. Он слышит её в последний раз, но теперь она больше напоминает проклятье, чем колыбельную. Крики женщин, плач детей, стоны раненных — бальзам на душу. Свобода, резервации — чушь, он не позволит дикарям жить на его территории.       — Кэчина, уходи или умри. Теперь здесь живу я! — краснокожая морщится, но петь не перестаёт. Более того, её народ подхватывает мотив: свистят, гудят, шелестят, воют — затихают даже дети. — Грейтхауз! Чего стоишь, заткни их сейчас же!       Только бог знает, какими усилиями Альфреду приходится держаться, чтобы прямо сейчас не схватиться за ружьё и не отстрелять всех как диких собак.       — Сэр Джонс, а эту куда? — один из колонизаторов кивает в сторону все ещё поющей, но уже без помощи народа, девушки. — С собой забираем или как и остальных, сжечь?       — Оставь. Я сам с ней разберусь, — Америка ждёт, пока подчиненный отойдёт подальше, и подходит к индианке. Давно уже минули времена, когда все смотрели на него свысока.       Альфред как пожар — разрастается, захватывает территории, губит не понравившихся людей. Он молод, силен, и, как говорит один из его немногочисленных друзей, подаёт надежды. Дни же индейских племён подходят к концу. Она поджара, крепка, загорела — больше не идеал, её культура — уродлива, все попытки выжить — глупы и никчемны. Она полная противоположность, ей нет смысла жить.       — Заткнёшься ты наконец или нет? — Альфред наотмашь бьёт девушку по лицу, и та, не устояв, падает на колени. Джонс морщится и брезгливо вытирает руку о штаны, заметив пару смазанных капелек чужой крови на собственной коже. — Идиотка…       — Духи разгневаны, Советник Эльфов… — тихий голос выводит из себя даже больше, чем надоедливая дикарская песня. — Ты покусился на священную…       Вскрик проносится по округе, тонет в хороводе рева разгорающегося огня и в громе, предвещающим скорую бурю.       — Что-то я не вижу ни одного духа. И я готов десятку поставить, что они вряд ли явятся и тогда, когда кости последнего красного истлеют под солнцем, а это, поверь, будет очень-очень скоро, — Джонс ещё раз ударяет индианку прикладом, но та как дерево во время шторма — гнется, но не ломается.       — Они проклинают тебя, Дитя Лета, — удары, пинки, лязг оружия, мольбы людей за спиной — все распаляет, слова кажутся смешными, кровь освежает. — Они не позволят… Не позволят оскорблять природу…       Американцу смешно до коликов. Природа создана для человека, она как самая дешевая шлюха в кабаке на окраине — всегда есть риск, но зато все что нужно почти задаром: её нельзя унизить ещё больше.       — Не позволят тебе добраться до зимы… — Альфред на секунду отступает — сильно же он её головой приложил, зачем, спрашивается, Джонсу зима? Он для того и захватывает новые территории, что здесь теплее. — Лето не переживёт ожидания весны…       Девушка резко выгибается дугой, глаза распахнуты, но ни тени боли или отчаяния в них нет, кожа вздувается и сразу же лопается. Американцу приходится отвернуться — запах горелого мяса стал уже привычным, но от этого не менее омерзительным. Америка задирает голову вверх, но вместо грозовых туч — белизна.        Моргает. Но нет, не показалось. Вдруг все тело будто наливается расплавленным, проникающим в каждую частичку тела свинцом. Тело не слушается, в ушах стоит жуткий монотонный писк, а в нос бьёт вонь, будто вся еда в мире вдруг превратилась в фирменную яичницу от Артура.       — Он не просыпается, это нормально? — знакомый голос доносится будто сквозь туман. — Да сделайте же Вы что-нибудь! Американцу приходится приложить немало усилий, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть глаза. Все вокруг будто в дымке: человек в голубом халате с кусочком чего-то белого и дурно пахнущего, а также сильно взволнованный президент, буквально залезший на койку и с тревогой рассматривающий лицо Америки.       — Что… — собственный голос не слушается, выдавая лишь сипение и хрип.       Врач же все продолжает тыкать в американца нашатырной ваткой, будто вовсе и не замечая пробуждения Альфреда. Хочется вдохнуть полной грудью. Резкий рывок руки останавливает что-то холодное и звенящее. Раз, ещё раз, другой. Обе руки крепко прикованы к бортикам постели.       — Тише, тише. Сэр, успокойтесь… — врач надавливает на плечо, заставляя пациента лечь обратно.       — Какого черта! — Альфреда ни разу не успокаивают слова доктора, и от очередного рывка звенья цепи наручников со звоном разлетаются по полу. — Я спрашиваю, какого черта меня приковали?!       Врач, видя, что пациент не намерен успокаиваться сам, в два шага преодолевает расстояние от постели больного до двери, и тут же на весь этаж раздается громогласное «Санитары!».       — Послушай, Альфред, — президент выглядит слегка напуганным, и когда Джонс вскакивает с кровати, оказываясь прямо перед ним, выставляет руки вперёд. — Пожалуйста, сядь, успокойся…       В палату, отталкивая врача, врывается парочка рослых парней, но не начавшуюся бойню прерывает вовремя появившийся Канада.       Когда на тебя смотрят как на психа, это всегда неприятно, но вот когда на тебя как на психа пялятся аж пять человек и медведь плюшевый, а ты при этом ничегошеньки не понимаешь — это уже проблема.

***

      Талый снег проникает под тонкое, не защищающее тело от резких порывов ветра больничное одеяние. Кора тёмного, печального в своём одиночестве леса раздирает израненную холодом кожу.       Холод, лес, крики, сердце, холод… Где же его бог? Острые ветки режут босые ноги, коренья выползают из земли, опутывая окровавленные стопы и заставляя падать вновь и вновь.       Он бежал уже целый час, но каждый раз заместо Борея находил лишь холодную, враждебную, отвергающую его землю. Попытался подняться. Сил не было, ноги не держали, голова отказывалась работать. Темнота и боль в затылке. Вновь упал. Ещё одна попытка. Холод снега режет, но он не может пошевелиться — тело отказало… опять.       Луна серебряным диском катится по чистому ночному небу, обращает его. Зима сменяется весною. Не успел. Мороз, будто почуяв жертву, окружает, и струящаяся по ранам кровь перестаёт согревать. Хриплое дыхание уносит остатки тепла, с каждой секундой все больше и больше погружая в сон, глаза невозможно держать открытыми.       — Забери… Забери его… — Иван не слышит собственного голоса. Бешенный стук горячего, противного всему его естеству сердца заглушает все звуки, все мысли. — Весна твоя, только… Только вернись…       Холод вокруг трещит, ветер пригибает хрупкие от мороза деревья к земле, ломает их как спички. Ледяное прикосновение прижигает покрасневшую от внутреннего жара кожу, заставляя распахнуть опухшие от слез и побоев глаза.       — Борей… Помоги… — старик выглядит измотанным, недовольным, злым.       Прозрачная ладонь опускается на лоб, аккуратно перебирая окровавленные прядки. Русский ластится как кошка, пытается ещё раз ощутить прикосновение холода. Генерал Мороз последний раз, будто утешая, проводит морщинистой рукой по серебрящимся в лунном свете волосам и осторожно прижимает тонкие пальцы к разгоряченной груди русского. Иван морщится, до крови прикусывая губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик — ледяные пальцы все глубже и глубже проникают в грудную клетку. Все в округе затихает — то ли Борей отзывает буран, то ли парализованное тело окончательно отказывается работать, оставляя Ивану возможность делать лишь сиплые вздохи через раз. Сердце бьётся как дикая птица в клетке. Слабое сознание ускользает как песок сквозь пальцы. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-…       По телу пробегает мелкая дрожь. Трепещущее сердце с каждым мгновением бьется всё медленней и медленней, раны перестают болеть, жар спадает, в дыхании нет необходимости, последние слезинки замерзают в уголках глаз.       С тихим хлюпаньем Генерал достаёт некогда горящее жизнью сердце, прикрыв глаза, прижимает его к собственной груди, с блаженством поглощая искорку человеческой веры. Вера и верность — вот что заставляет богов жить, помогать людям и быть ограниченными в своём гневе. Тепло наполняет каждую клеточку эфемерного тела, возвращает былые мощь и силу.       — Твоё сердце погрязло в грязи, Иван. Оно не стоит целой весны, пока что я возьму лишь март, — тихий голос в никуда напоминает треск мороза, но едва ли его кто-то слышит.

***

      Иван чувствует, как что-то с острыми ледяными когтями топчется прямо по развороченной груди, но открывать глаза или даже просто шевелиться нет абсолютно никакого желания.        Скорее всего это птица. Ей наверняка просто холодно и она всего лишь хочет согреться — Россия не против. Тишину морозной зари рушит дикий, животный вопль, разнесшийся по лесу. Русский бьёт куда придется и даже пару раз попадает по птице, сбрасывая её с себя и отгоняя. Иван зажимает кровоточащий глаз и, воя как раненный зверь, катается по снегу, пытаясь хоть немного унять дикую боль. Вокруг буквально отовсюду слышится вороний хохот. Хлопок крыла совсем близко, и Иван чувствует, как его ещё раз со всей силы бьют клювом — на этот раз куда-то в поясницу.       — Пошли!.. Пошли вон от меня! — птицы, осмелев от беспомощности человека, объединяются в пары и, будто издеваясь, тянут Ивана за одежду то с одной, то с другой стороны, каждый раз уходя от слепых ударов.       Русский сжимается в клубок, прикрывает лицо и голову руками, но вороны все равно добираются то до ушей, то до шеи. Вдруг раздается лёгкий хруст, а за ним тишина — больше ни карканья, ни ударов клювами.       — Иван, тебе нужно идти, тебя ищут, — русский распахивает здоровый глаз, зажимая повреждённый рукой, и, крутя головой, пытается высмотреть Генерала, чей голос нельзя не узнать.       Но взгляд натыкается лишь на ехидные, злые глаза-бусинки, принадлежащие птицам, вмерзшим в огромные ледяные клетки.       Россия вздрагивает: вороны как вороны, а смотрят, будто Иван — их самый главный враг, и убить его — дело чести.       Русский осторожно пытается встать, но получается не сразу. Регенерация тела без сердца не работает — ступни изрезаны почти до костей; открытые раны хоть и не сильно, но кровоточат; проломленные ребра представляют собой не самый приятный вид; ещё и спина эта… будь неладны эти чеченцы и американцы.       Приходится вспомнить военные времена и, порвав больничную рубаху на несколько частей, обмотать ноги чем-то наподобие портянок. Длинные, к счастью Ивана, рукава становятся бинтами — все время держать глаз рукой невозможно, а сердца, если выпадет, потом век не сыскать.       Россия оглядывается в поисках следов, ведущих обратно в больницу для каких-то там американских шишек, из которой он как раз таки вчера и сбежал, но все вокруг укрыто снегом — Генералу явно была по нраву мысль о присвоении весны. И использовать свои новые привилегии на Америке он не постеснялся. Хотя Иван не мог сказать, что сильно против. Особенно после не самого приятного пробуждения в реанимации и последующих трех дней кормления кашей от Душеньки-Наташеньки.       — Иди туда, иди сюда… Следы все замел! Куда идти-то?! — поднявшийся ветер с лёгкостью выметает дорожку из кровавых следов. — И на том спасибо…       Ивану жутко холодно, но мороза он не чувствует. Ледяное теперь сердце вместо горячей крови разгоняет по сосудам жидкий холод. Ветер все так же, как проводник, мчится перед русским, разметая путь из леса. Тропинка, проложенная Россией же, будто специально ведёт через самые глубокие овражки и самые непроходимые буреломы, но все же, когда солнце поднимается высоко-высоко над головой, до Ивана наконец-то доносятся первые звуки цивилизации — шум моторов, говор людей и что-то напоминающее рокот вертолета.       Россия готов разреветься от счастья: ни рук, ни ног от холода он уже не чувствует, но шаги несмотря на боль становятся шире, а голоса все ближе.       Через четверть часа русский замечает первых людей, и судя по форме, это военные. Укутанные как полярники, ровной линией на расстоянии метров двух друг от друга идёт, наверное, целая рота. У каждого в руках длинная палка, которой они как саперы тыкают в подозрительные сугробы.       Ивана аж передергивает: даже не знаешь, какое пробуждение неприятней — когда тебе пытаются выклевать глаз или же когда протыкают твоё бренное спящее тело штыком. Хотелось бы надеяться, что ищут все-таки Брагинского… на худой конец, судя по палкам, его тело.       — Эй! Эй, — русский, оценив, что столько человек в любом случае не обойдешь стороной, выходит из-за своеобразного укрытия — покрытого толстым слоем инея куста.       Пыл радости угасает, когда военные все как один синхронно достают оружие и направляют на появившегося из ниоткуда чужака.       — Руки за голову, сэр! На землю! — один из мужчин выходит из строя и медленно, не опуская пистолета, подходит к успевшему пожалеть о своём поспешном решении Ивану. — Кто вы? Что вы здесь делаете? Вы в курсе, что это частная территория, здесь нельзя находиться.       Брагинский действительно не понимает: это он тупой или сани не едут? Россия видимо очень хорошо выглядит, совсем не покалеченный, не раненый, полный сил и хорошо одетый — самое то, чтобы повалить его в сугроб и начать цеплять на отмороженные кисти ледяные наручники.       Его отнюдь не по-джентельменски дергают за плечо, резко поднимая. Боль прокатывается по всему телу, Иван шипит и, оступаясь, падает обратно на землю. Военный кажется даже ухом не ведёт — оборачивается и, подозвав двух парней, велит остальным идти дальше.       — Ваше имя, сэр, — Иван, извернувшись, пытается подняться, но как только у него начинает получаться, один из солдат толкает его ногой обратно в снег и, наклоняясь как можно ближе, хватает русского за волосы. — Имя! Чёрт тебя подери!       — Иван! — Россия рявкает как можно громче с глупой надеждой хоть немного оглушить не дающего ему встать вояку. — Иван Брагинский!       Румянец со щёк спасителей резко исчезает, и они как-то неестественно замирают.       — Брагинский? Р-российская Федерация? — взгляд замотанного в несколько камуфляжных курток парня судорожно мечется с сослуживцев на сидящего в одних только больничных штанах и портянках русского.       — Да, — кажется, солдаты боятся услышать этот ответ — их лица перекашиваются от ужаса, будто Иван им сказал что он не Иван вовсе, а Сатана во плоти.       — Из-извите, просто, — военный с ключом бросается расстегивать наручники, двое других опять же грубо вздергивают Россию на ноги. — Просто нам было приказано искать тело… Нет-нет, вы не подумайте! Просто четыре дня в лесу при такой температуре мало кто может выжить. Мистер Джонс сказал искать тело, он считает, что даже для таких как Вы это слишком холодно!       — Мистер Джонс? Четыре дня? — Иван определённо ничего не понимал. Что за четыре дня, он только вчера сбежал из этого пиндосского дурдома… или нет? Да и что ещё за мистер Джонс?       — Альфред Ф. Джонс, — американец с гордостью выпячивает грудь, будто назвать имя своей страны — дело не каждому дозволенное — Наш босс, он же Соединённые Штаты Америки!        Ах, этот Джонс… Ивана тошнит от этого безумного патриотизма — наверное, это зависть. Да и к тому же быть избитым, а потом ещё и спасенным Америкой — как-то не комильфо. Чёрт, да это вообще не здорово!       Но приходится смириться и, приняв камуфляжную куртку с нашивкой в виде американского флага, последовать за проводниками.       Ивану кажется, или его действительно, мягко говоря, ни во что не ставят? Его конвоиры не затыкаются ни на секунду, все продолжая и продолжая восхвалять свою страну, нередко задевая такие больные для Брагинского темы, как победа Америки в войне против СССР, и против Сербии, и против… Против, против, против. Россия настолько погружается в свои мысли, что не сразу реагирует на заданный ему вопрос, и, лишь когда его слегка толкают в плечо, отрывает взгляд от земли.       — Иван, Вы же тоже благодарны мистеру Джонсу, да? Он ведь так вам помог, он много про вас рассказывал. Вы же его друг, немудрено, что он так старательно пытался вас спасти… И ведь спас! — американец тараторит без остановки, иногда даже вставляя в свое бессмысленное повествование ещё более бессмысленные фразы.       — Помог? Друг? Спас? — Брагинский встаёт как вкопанный. Простите… что он только что сказал? — Кого? Меня?       — Конечно вас! Вы же Россия, Америка освободил вас от красной чумы! Уничтожил Советский Союз, и вы стали свободны, — Иван даже хочет что-то ответить, возразить, сказать, что все было самую малость… абсолютно не так, но рация на груди военного оживает, тот отворачивается от русского, и, отвечая на ходу, продолжает путь.       — Да, сэр… Да… Есть, сэр… Сэр, мы нашли мистера Брагинского, мы скоро прибудем, но ему необходим врач… Да, он… Разве вам не сообщили? Вас понял, — Россия даже удивляется немного: он-то думал, что американец и «не заметил», как обычно они это делают, кровавых повязок, а куртку так, из вежливости предложил, ан нет — заметил. Хотя в заботе о людях едва ли его можно обвинить — отряд-то он свой дальше в лес отправил, искать вмерзшего в землю Ивана.       Гул техники становится все ближе, и через пару минут Россия уже чувствует под ногами покрытый снегом щебень замест веток и сучьев. Два вертолета, снегоходы, пара сотен военных — похоже, Брагинского и вправду искали, надо же какая честь. Но к ним никто особо не спешит, словно их прихода вообще не заметили. Ну и где, спрашивается, врач?       Среди всего этого шума отчётливо слышны чьи-то крики и ругань. Обойдя парочку снующих туда-сюда и не замечающих его военных, Иван видит картину маслом. Массовое побоище.       Гилберт держит Наталью, ну пытается во всяком случае, Казахстан из последних сил оттаскивает беснующегося и машущего клюкой Сербию, против них не менее яростно спорящие и рвущиеся в бой, но удерживаемые Франциском и Мэтью Альфред и Артур; остальные просто стоят вокруг и либо пытаются всех успокоить, либо просто напросто ржут.       Иван, не обращая никакого внимания на окрики знакомого уже солдата, через толпу пробирается к другим странам. Замечает его лишь Италия, и судя по его взгляду, вид у Ивана слегка пугающий. Брагинский хочет взять слово, но тут на волю вырывается безудержная сила в виде Сербии и его трости.       Хруст стоит знатный, вокруг даже военные затихают, чтобы посмотреть на согнувшегося в три погибели и сжимающего расквашенный клюкой нос Ивана.       — Мать твою, Драган, — третий раз. Третий раз за месяц Брагинскому ломают нос, это конечно не рекорд, но все же чертовски неприятно.       — Иван? Да, чёрт возьми, Иван!