Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Бездействие — самый лёгкий способ проявить милосердие.

      Альфред метался по кабинету собственного президента как дикий зверь в клетке. Все планы, все стратегии, все… Всё рухнуло. Рухнуло… Последнее время это слово все чаще и чаще звучит у Америки в голове. Наблюдать, как рушатся чужие мечты довольно забавно — развевает всякую скуку, а вот когда твои последние надежды, скрипя как подержанный автомобиль, летят в пропасть — тут уж не до смеха. Видимо, это карма, и Джонс сам виноват, что раззадорил её.       На город уже спускались сумерки, Джорджа все не было, оставалось только мерить небольшую комнату широкими шагами. Президент еще до церемонии окончания игр отправил Альфреда в Вашингтон и приказал ждать его в Белом Доме до окончания выдворения прощания с другими странами, которое традиционно проходит по завершению олимпиады.       Худшей олимпиады в жизни Альфреда. Раньше это почетное место занимали аж три игры. Игры-то три, но суть одна — дружественными их можно было назвать с натяжкой. Все началось с зимней олимпиады 80-го года — когда он сразу после победы СССР совершил один из самых идиотских поступков в своей жизни. Все тогда поздравляли Брагинского, а Америка просто встал, поднял бокал и объявил о бойкоте. Бойкоте первым играм Ивана. Сделал он это, конечно, не один, но похоже, что СССР тогда действительно обиделся. В следующей олимпиаде, по счастливому случаю опять же принадлежащей Альфреду, Иван участия не принимал. Не явился он и на следующие игры.       Но сейчас Америка даже не мог сказать, Иван это или нет. Сколько лет Альфред был знаком с Брагинским — ровно столько же у того были ледяные как снег руки. Хотя с другой стороны, этот русский давно уже не Империя или Республика, он Федерация, почему бы ему слегка и не поменяться?       Джонс не знал, за что ещё можно зацепиться: внешность и температура тела больше никого не убеждали, ну, а когда Америка попытался намекнуть Мэтью про то, что Брагинский никогда не был таким тихим, культурным и… и милым в общении, а следовательно, это не он, брат как-то даже разозлился, заявив, что ему Иван никогда не грубил. Точнее это были первые слова канадца, потом же он разразился гневной тирадой, основным аргументом которой являлась фраза «Да когда ты с ним поговорить-то успел, ты же его как грушу боксерскую лупил каждый раз как видел!» Альфред хоть и смутно помнил последнюю встречу с Иваном, мог с точностью сказать — при первой встрече на олимпиаде он русского не бил. Они даже поговорили. Чуть-чуть. Пока Джонс не понял, что Иван — не Иван… Или все же Иван? Или нет…       Непроизвольно из груди вырвался глухой рык, и Альфред, в очередной раз не контролируя себя, будто безумная сила требовала выхода, опрокинул стоящий неподалёку стеклянный столик, сразу же за ним — небольшое кожаное кресло, невероятно скрипящее и невероятно раздражающее. Одна за одной чужие вещи разлетались в стороны, ломались, ломали другие вещи, оставляли вмятины на стенах, на потолке — Америке мало места.       Ему нужно больше места! Вдруг под ботинком что-то ощутимо хрустнуло, пелена с глаз спала, и Альфред опустил взгляд под ноги. К горлу подкатил жгучий ком, а в уголках глаз предательски защипало…       — Это… Что это за фигня? — собственный голос хоть и выражал недовольство, но озорные нотки проскальзывали даже сейчас.       — Не фигня, подарок — статуэтка «Союз-Аполлон». И вообще, положи в коробку, это не тебе, а боссу твоему, идиот стоеросовый! — Иван был как всегда мил и гостеприимен.       — И куда, по-твоему, Форд должен засунуть этих гуманоидов? — Джонс в открытую издевался. Каждый знал, что русский терпеть не может, когда его подарков не ценят, а когда их поливают грязью или вообще отказываются от них — Брагинский заводился с пол-оборота. — Он вообще-то не такой, так что оставь её себе. Хоть что-то будет согревать и развлекать тебя долгими зимами.       — Ещё хоть слово и клянусь, я эту бирюльку тебе по гланды затолкаю, — а ещё каждый знал, как русский терпеть не может всяческие пошлые намеки, а это означало, что долгожданная драка начнётся через: три, два…       — Давай лучше себе, а я посмотрю. Только чур не через рот, — один. Поехали…       Статуэтка, видимо, упав с перевёрнутого Америкой стола, разлетелась на две части, на двух потертых латунных космонавтов. Надо же, а он и не замечал, что подарок СССР как напоминание о «рукопожатии в космосе» остался даже после смены стольких президентов.       Альфред сделал шаг назад, наклоняясь за разбитой вещицей, но тут дверь распахнулась, ударяя американца по протянутой руке и проскальзывая в сантиметре от Техаса.       — Какого дьявола… Альфред! — на пороге стоял раскрасневшийся в праведном гневе босс, а из-за его спины выглядывал присвистнувший от увиденного старина Джордж, тот, что старший.       Америка хотел было всё-таки подобрать хотя бы одну фигурку, но под нетерпящим ожидания взглядом президента сжал руки в кулаки и резко выпрямился.       — Что?! — американец почувствовал новый прилив сил. — Что-то не так?!       — Да! Да, все не так, чертов ты…! — договорить ему не дал отец, который, положив руку на плечо, оттеснил Буша-младшего с дороги.       — Джорджи, ты сегодня достаточно поработал. Иди-ка домой, Лора наверняка заждалась, а мы тут поболтаем. А то Фредди все в разъездах, в разъездах, сто лет уже не виделись, — Буш похлопал сына по спине и буквально насильно выставил его за дверь.       — Ох, старость — не радость. Сынок, будь добр, переверни диван, — Джордж всегда называл Джонса «сынком», когда чувствовал, что тот вот-вот сорвется, и чаще всего это работало — Фред успокаивался.       — Конечно, босс… — Америка, склонив голову, шаркающей походкой пересек комнату и как пушинку поставил старый кожаный диван на законное место.       — Вот спасибо, — бывший президент плюхнулся на честерфилд, со стоном протягивая ноги. — Совсем уже плохо… Врачи говорят, что через пару месяцев совсем откажут. Но пока этого не случилось…       Альфред заметил движение ноги Буша, но было слишком поздно. Пендель уже достиг своей цели — задницы Джонса.       — Эй! За что? — Джордж хохотал как ребёнок, смотря на обиженно надувающего щеки американца.       — Ой, вы только посмотрите на него! «Эй, за что», — Буш чуть писклявым голосом передразнил Америку. — Глазки покраснели, щечки тоже, того и гляди как девчонка разревется.       — Я. Не. Девчонка! — Альфред почувствовал, как в груди загорается весёлое возмущение. — У тебя видимо не только с ногами проблемы, но и с головой, дурак старый.       — И это я-то старый дурак? Мне лет в шесть раз меньше чем тебе! — бывший босс, похоже, не на шутку взвился от по-дружески брошенного оскорбления. — Да и дурнины во мне во столько же раз поменьше… Старый дурак… Надо же, уж так мне в лицо никто ещё не говорил.       — Господи, ещё и ворчун жуткий. Время, ты беспощадно… — на этот раз Джонс предвидел этот подлый приемчик, и как только нога Буша начала отрываться от земли, Альфред отскочил назад.       — Вот же засранец… — Джордж ещё пару секунд помотал ногой в воздухе в надежде достать вертлявого американца, но поняв, что дело проигрышное, успокоился.       — Ещё и агрессивный… Зачем ты вообще пришёл, попинать меня? — Альфред, держась подальше от пинающегося старикана пожилого и глубокоуважаемого человека, бочком пробрался к свободному краю дивана и плюхнулся на него. — Или все же малыш Джорджи отправил тебя поговорить со мной?       — Зря ты так, — с лица Буша пропала всякая тень былой улыбки, оставляя за собой лишь глубокие морщины и взгляд уставшего от жизни человека. — Он помочь пытается, а ты себя вон как ведешь…       Америка почувствовал, как по телу пробежала искорка совести. Он и сам знал, что не всегда поступал хорошо и адекватно, но если ему об этом прямо в лицо сообщал Буш-старший, значит Альфред действительно перешёл черту всякой разумности.       — Вот что ты творишь, а? Помнишь, ты мне все время повторял: «Джо, Россия хороший, это все из-за этой чертовой красной чумы. Теперь он стал другим, давай отправим гуманитарную помощь!» Я отправил… И что? — Америка отвернулся, уставившись в одну точку, лишь бы не смотреть в глаза человека, успевшего научиться видеть его буквально насквозь. — Зачем? Зачем все это было, ответь мне. Чего ты добиваешься? Я знаком с тобой столько лет, но иногда мне кажется, что знаю о тебе не больше, чем о каком-нибудь бездомном из ближайшего метро.        Америка прикрыл глаза — он не знал, что ответить. Не знал, зачем все это было. Не знал, чего он добивался. Ради кого? Себя или…       — Альфред Джонс, ответь мне. Чего. Ты. Добивался, — Буш повторил уже более настойчиво. — Альфред…       — Я не… — Джонс бросил мимолетный взгляд на не терпящего отговорок, посерьезневшего босса. — Я… Его. Я добивался Его.       — Изъясняйся чётче, солдат! — американец даже спиной чувствовал как Буш хмурится, но смысла вопроса, увы, так и не понял. — Кого его? Российскую Империю, СССР, Федерацию? Кого именно?       Чувство холода в груди разрослось со скоростью пожара. Кого именно? Российская империя — прекрасен, велик, идеален… во всем. Пожалуй, один из первых друзей Америки. Пожалуй, первая влюбленность. Как первая путеводная звезда, как ослепляющий своей божественной силой луч света, как пульсирующая во всем теле энергия, заставляющая желать каждой минуты собственной жизни. СССР — сильный, быстрый, достойный… превосходный враг. Похож на одержимость, на помешательство, на манию, на дикую сумасшедшую страсть. Одна мысль о его существовании — как идеальная смесь героина, кокаина и амфетамина до отказа закаченная прямо в сердце. Федерация… Не такой, какой-то другой… непонятный, незначительный, незнакомый, будто оскорбляющий память Альфреда, размывающий границы света влюбленности и тумана неконтролируемой страсти. Но при этом все тот же. Все тот же…       — Иван. Мне был нужен Иван, — Америка резко повернулся и молча уставился на Буша, ожидая ответа.       — Что-то не особо ты его возвращению радовался… — Джордж хотел продолжить, но был довольно грубо перебит.       — Да потому что это — не Иван. Я говорю всем и каждому, но никто не верит, они не хотят обращать внимания. Не видят что этот новый «Иван» абсолютно другой человек! — Джонс вскочил на ноги и через секунду самый близкий к нему предмет мебели — чудом уцелевшая настольная лампа — протаранила противоположную стену, разлетаясь на мелкие кусочки. — Другой! Не тот! Обманул!       — Альфред, — босс окликнул беснующегося подопечного, но тот, не обращая абсолютно никакого внимания, продолжил обстреливать стену обломками и так уже разбитых вещей. — Альфред, чего именно ты боишься? Того, что это действительно другой человек? Или того, что человек тот же, а значит, что после всего что ты натворил, шансов у тебя никаких? Ведь после такого не прощают, я прав?       Это было больно. Очень больно. Вопрос, на который Альфред наложил табу у себя в голове, прозвучал вслух.       — Извини, Джордж, я что-то устал сегодня, пойду я, пожалуй, — не поднимая взгляда и не оборачиваясь, американец выскользнул из кабинета, по пути все-таки подбирая несчастных разбитых космонавтов. — Спокойной ночи, господин бывший президент.       Да, пусть хоть у Джо она будет спокойной…

***

      Тик-так. Тик-так. Полночь. Час. Два… Иван как кот следил за равномерными движениями маятника в напольных часах. Эксперимент был очень важен и требовал максимальной концентрации, которую портила снующая туда-сюда-обратно Беларусь.       Каждый раз Иван старательно притворялся спящим, огромным усилием заставляя себя не дернуться под ее пристальным взглядом. Похоже, что Наталья была точнее часов. На протяжении всей ночи она каждые полчаса вставала со своей кровати в соседней комнате, за пять секунд доходила до комнаты брата, тихо подбиралась к нему, прижимала тонкие тёплые пальчики к шее русского и стояла так, пока не почувствует хотя бы один удар сердца, потом, успокоившись, возвращалась обратно к себе в постель, но не надолго.        Гилберт заходил каждые два часа. Одно счастье, народу в доме Арловской поубавилось — Казахстан и Армения после олимпиады вернулись к себе, ну, а президенты, заваленные работой, бездельничали в своих резиденциях. Но вот что было странно — белоруска и прусс ни разу не пересеклись. И будь эксперимент Ивана не так важен, он бы даже возможно попытался бы высчитать время их встречи…       Если дыхание в норме — удар раз в 244 секунды, если доступ кислорода перекрыть на две минуты и дольше — удар раз в 304 секунды, при гипервентиляции лёгких же… прибегает Наталья и портит весь эксперимент. Честно говоря, Россия никогда не думал, что у сёстры настолько чуткий слух — она будто со стетоскопом у стенки сидит.       — Ты чего это здесь бродишь посреди ночи? — шепот доносится прямом из-за двери. Неужто встретились. Удивительно.       — Я, Великий, брожу где хочу! А вот что ты здесь делаешь, а? — слышно, как Гилберт вскрикивает в самом начале, хотя не Ивану его винить. Когда Наташа вся в белом первый раз посреди ночи зашла к нему в комнату, чтобы проверить все ли обогреватели работают — да, Иван струхнул… очень струхнул.       — Смотрит, не помер ли я, — все препирательства за дверью мгновенно утихли.       Дверь с тихим скрипом отворилась, запуская ночных посетителей и выпуская тёплый согревающий воздух.       — Ванечка, ты чего не спишь? Все ещё холодно? — Беларусь, заходя, хотела было хлопнуть дверью прямо Пруссии по лицу, но тот успел поставить ногу и схлопотал лишь по пальцам ноги.       — Нет, все в порядке, и нечего ко мне каждые пять минут ходить, — девушка будто вовсе не услышала слов брата и полезла за комнатным термометром.       — Шестьдесят градусов. Как в плохой бане, тебе точно ничего не надо? Может чаю принести или супу? — Иван дернулся всем телом, когда почувствовал шевеление в области ног, но чья-то сильная рука уже ухватила его за лодыжку.       — Ната, он пиздит. У него ноги как у мертвеца, вмерзшего в лёд. Тащи чай, — тут же приятный полумрак комнаты был разрушен иллюминацией, мгновенной ослепившей русского.       Белоруска за секунду распутала кокон из десятка одеял, опутавших Россию и, совсем не стесняясь относительной наготы брата, начала щупать за все места, до которых только могла дотянуться. Это… ммм, смущало. Но не Беларусь. Последнее время её вообще мало что смущало.       — Со мной все в порядке, — Иван ненавязчиво попытался оттолкнуть сестру, но та будто и не заметила, начав подбираться к самому сокровенному. Камчатке грозила серьезная опасность. — Наташа! Перестань!       — Кхм. Наталья, — девушка резко выпрямилась, уперев грозный взгляд в пруссака. — Хватит его уже жамкать, неприлично такими греховными вещами, да ещё и при свидетелях баловаться.       — А ты выйди, заодно и чаю принеси, — Россию передернуло. Нет, Пруссии определённо не стоит выходить из комнаты. — Ванечка хотя бы не одного пола со мной.       — На что это ты намекаешь, женщина?! — ненадолго Гилберта хватило. — Да Иван мне…! Иван мне как брат! У нас броманс! А ты… А ты!       — А я и не про Ванюшу, — девушка сделала жест, будто плюнула себе на ладонь и сильно-сильно прилизала волосы.       — Ой, что-то чайку захотелось… — Россия осторожно соскользнул с кровати, пытаясь незамеченным пробраться мимо враждующих, но тут же был грубо схвачен за руку.       — Иван. Надеюсь, твоя помешанная сестричка не намекает на Людвига, иначе я боюсь, что ей может не понравиться жизнь в чулане, — русский нервно хихикнул, пытаясь выдернуть свою руку из плена, но только пруссак чуть ослабил хватку, к другой руке тут же прицепилась Наталья.       — Братик, этот фашист хочет запереть меня в чулане, — господи, знала бы она, как этого хочет сам Иван. — Ты же не позволишь ему обижать свою невесту. То есть… Сестру, я хотела сказать, сестру.       Немую паузу разрушила трель телефона, донесшаяся из соседней комнаты. — Звонят. Я отвечу, — Россия из последних сил дернулся в сторону двери.       Раньше, давным-давно… да нет, все время до сегодняшнего момента Ивана не понимал, зачем в больших роскошных особняках делать узкие-узкие коридорчики, а в эти узкие-узкие коридорчики ставить здоровенные комоды или тем паче шкафы. Но сейчас, захлопнув злосчастную дверь, ведущую к двум замечательным, любимым людям (любовь к которым росла прямо пропорционально их отдалению от Ивана) русский готов был три… ну или два часа стоя аплодировать человеку, расставлявшему мебель в этом доме.       — Братик, ты чего это делаешь? — Иван испуганно поднял взгляд на стоящую в дверном проеме сестру.       Сводки дня: Пруссия, судя по виду, мертв; Россия с минуты на минуту надорвется, держа комод на весу и при этом пытаясь забаррикадировать дверь в свою же спальню снаружи; двери в этом доме стандартные — открываются внутрь; Иван — дурак, но это не ново.       — Наташа… А я это… Ну вот… Комод двигаю! А то мешает! — господи, ну и отговорка, в такое поверит лишь непроходимый…       — А ну поставь! Тебе нельзя тяжести поднимать! Кому сказала, поставь сейчас же! Если мешает — Гилберт пододвинет, — Иван, сглотнув, мельком взглянул сестрице через плечо — похоже, что Пруссия никогда и ничего подвинуть уже не сможет, разве что воздушный шарик и то предсмертным вздохом. Телефонный звонок повторился, но тут же вслед ему прозвучала и мелодия дверного звонка.       — Боже, рань петушиная, а уже кто-то причапал, — вырвав комод из рук России и с легкостью поставив его на место, девушка направилась к лестнице, по пути доставая припрятанные под халатом ножи. — Ванюш, ответь на телефон, пожалуйста, я пока гостя встречу.       Не хотел бы Иван, чтоб его так встречали, с двумя тесаками-то в руках. Но с другой стороны, Брагинский не имел привычки заявляться в шесть утра непрошенным гостем. Во всяком случае — трезвым непрошенным гостем.       Настырный телефон до сих пор подавал признаки жизни (в отличии от позабытого всеми Калининграда), поэтому пришлось оставить детскую мысль свеситься с лестницы и взглянуть, кто же все-таки пожаловал.       — Алё, — да уж, давно русский не разговаривал по телефону — даже простое приветствие удалось выговорить с трудом. — Говорите, я слушаю.       Брагинский бы мог сказать, что причиной тишины в ответ была банальная поломка аппарата, но дело было в том, что звуки-то как раз были: копошение, шелест, хриплое дыхание — кто-то явно держал трубку на том конце провода.       — Алло-о, вас не слышно, — Россия поморщился — кажется, он когда-то смотрел ужастик, начинающийся примерно так же. — Это уже не смешно, или отвечайте, или я кладу трубку.       Тишина. Утихло даже сипение. Ну и ладно, не больно-то и хотелось болтать с человеком, не знающим даже о простом правиле хорошего тона — не звонить людям, когда те явно ещё спят. Трубка глухо стукнулась, падая обратно на стол. Может, это был Литва — Наташе звонил, не ожидал, что Иван ответит, а сбросить побоялся? В любом случае это было очень… как же Гилберт говорил… Да! Стремно! Это было стремно.       Мысль о пруссаке заставила встрепенуться — Байльшмидт, конечно, парень крепкий, но и Наташенька деваха не промах, могла и вправду зашибить.       Уже у самого выхода из комнаты Иван встал как вкопанный, остановленный очередным звонком. Русский мог поклясться — если бы не проклятье Генерала, в следствие которого температура тела России теперь как и прежде варьировалась от десяти до одиннадцать градусов, сейчас бы по его спине скатилась пара капелек пота.       — Пронто, — Брагинский до хруста сжал трубку, готовясь в любой момент если не разбить её, так разбить ею окно и сбежать. Почему-то сразу же вспомнились всевозможные детские страшилки и байки. — Гово…       — И-ива-а-ан, — трубка врезалась в пол подобно метеору.       Голос, чуть вибрирующий, как у довольного кота, поймавшего мышь и предвкушающего знатное развлечение. Предвкушающего страх мыши. Голос чуть хриплый, возбужденный, срывающийся на шепот. Голос…       — Иван, — не разбейся бы телефон секундой ранее, разбился бы он сейчас. Причем о голову стоящего в дверном проеме Драгана. — Эй, все в порядке?       Серб хотел подойти, но, услышав громкий хруст пластмассовых осколков под подошвой, осторожно отступил назад.       — Да-да, в порядке. Телефон просто… Уронил, — русский забегал взглядом в поисках часов — удар сердца при испуге и гипервентиляция лёгких явно чаще, чем раз в двести секунд. — О, смотри, жучок! Хех. Не думал, что Наташу до сих пор прослушивают… В смысле… Нет. Не то, что ты подумал. То есть, я хотел сказать…       — Я понял, — было очевидно, что Сербия действительно все правильно понял. Работай сердце нормально — Иван бы даже покраснел, пойманный на таком. — Твоя сестра не хотела меня впускать. Соврала, что тебя здесь нет.       — Его здесь нет. Проваливай, — девушка, чуть покрасневшая и запыхавшаяся, стояла прямо за спиной Милошевича. — Врач сказал, что Ванечке нужен только покой, а ты его всегда расстраиваешь. Пошёл вон!       Сербия поморщился: то ли от крика обычно лишь шипящей Натальи, то ли в целом от её слов.       — Я пришёл не к тебе, женщина, а к Ивану, — русский, конечно, и до этого догадывался, что Наташа и Драган не самые лучшие друзья, но раньше при России они так откровенно друг другу не огрызались. — В конце концов он не немой. Если захочет, сам попросит, чтобы я ушёл, ведь так, Вань?       Хитро. Ничего не скажешь, хитро. Русский никогда не выгоняет гостей, и плевать, что этих гостей Брагинский в печенках видел, да и разговаривать ни с каким гостями он сейчас не хотел. Но чего уж тут, Драган же друг. Друзей не выгоняют.       — Наташ, что там с Гилом, проверь, а, — девушка, явно недовольная, фыркнула, но всё же оставила серба и русского наедине.       — Что-то она нервная последнее время, не находишь? — Сербия не без труда опустился на колени и начал помогать русскому собирать осколки телефона. — Я понимаю, она за тебя беспокоится, но все же не дело так на людей бросаться. Она меня чуть в дверях не прирезала.       Иван почувствовал, как по спине бегут мелкие мурашки, а всё тело как-то неестественно напрягается. Брагинский уже и позабыл это привычное ранее чувство. Чувство опасности. Когда инстинкты, похожие на маленькие искорки, вспыхивают, обжигая ещё большим холодом, проносятся по всему телу. Тихие мысли шепчут, наговаривают, предполагают, развивают паранойю. Пустила бы Наталья русских шпионов в дом?       — Знаешь, о чем я поговорить хотел… А Америку?       — …после того случая на олимпиаде… Кто тогда может пробраться в дом не самой безобидной страны и, поставив жучок в телефон, незамеченным уйти? Собственное правительство?       — …даже Италия догадался, что Джонс хочет тебя прикончить.       — Нет, — отрезал русский. Милошевич открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Иван продолжил: — не хочет. Слушай, Драган, за меня тебе беспокоиться стоит в последнюю очередь. Все в порядке. Правда. Тем более я сегодня возвращаюсь к себе — президент какой день уже рвет и мечет, боюсь, он ещё не привык к крушению собственных великолепных планов, и что-то мне подсказывает, меня ещё и обвинят.       — Поступай как знаешь, не мне тебя учить, — если честно, то Иван ожидал большего. Что Драган будет убеждать Россию в его неправоте и вновь пытаться им помыкать, что начнет повторять, как опасен Америка, и что Иван — единственный во всем свете лопух незрячий, который видит врагов только, когда они уже у Москвы топчутся. Даже подозрительно как-то.       — Драган, ты подобрал жучок? — Иван нахмурился, заглядывая под стол, потом под кровать.       — Нет, — Милошевич, пожав плечами, бросил собранные им осколки на стол. — Хм, убежал, наверное. Ладно, приятно было повидаться. Но не надейся, мы еще не договорили.       — Ну, пока, — русский, так и не встав с пола, проводил друга удивленным взглядом. А Сербию бы Наташа пустила…?